Ода свету души

      — Где ты был? — аль-Хайтам встал с кресла, откладывая книгу в сторону. Увидев друга на пороге, он жестом пригласил его быстрее войти в комнату. — Поздно уже. Надеюсь, не попался на глаза никому?       — Все в порядке, я же… — Нёвиллет обернулся, но за спиной уже никого не было. — Меня проводили, — помолчав немного, он все же добавил, — герцог.       Аль-Хайтам замер на пороге, и Нёвиллету хватило одного взгляда, чтобы понять, как сильно ему не понравилось услышанное. Оно и понятно: едва ли хоть кому-то в Академии вообще нравилось присутствие герцога крепости Меропид. Его называли сторожевым псом за слухи о поразительной выдержке за все его годы работы — по сути, он являлся надзирателем и под его контролем были тысячи и тысячи заключенных со всех уголков Тейвата, осужденных за особо тяжкие преступления против магии и человечества. Он вселял страх во многих, кому встречался: холодный, саркастичный, неприступный, как сама крепость, которая была его детищем; разве хоть кому-то хотелось иметь с ним дело? Разумеется, кроме обычных формальных вопросов. Признаться честно, от него сквозило вечным холодом, даже когда он молчал. И Нёвиллет был готов поклясться, что это было ни капельки не преувеличение: у него действительно всякий раз холодели пальцы, стоило ему оказаться рядом или случайно пересечься на просторах Академии. До сих пор было не совсем ясно, какую работу он выполнял в Академии, но, судя по тому, что он собирался остаться здесь надолго — возможно, за простым желанием разобраться в исчезновениях людей явно стояло что-то ещё. В конце концов, такой важной фигуре в Фонтейне, если не во всём Тейвате, было совершенно не резонно заниматься простой пропажей нескольких студентов. Нёвиллет часто думал об этом на досуге. Возможно, директор от них что-то скрывал? Или всё было гораздо проще, и они рассчитывают, что при появлении герцога никто не осмелится похитить у него под носом студента? Поговаривали, что любая попытка провернуть что-то такое при нём будет равнозначна самоубийству.       Нёвиллет устало упал на кровать. Снова слишком много мыслей и слишком мало информации, чтобы строить догадки. Он вдруг дернулся, почувствовав, как аль-Хайтам швырнул в него газету. Резко сев на кровати, он метнул на друга недовольный взгляд.       — Сегодня вышла. Ты прочти, — Хайтам подошел ближе, ткнув пальцем на нужную страницу. Вот. Отсюда читай.       Нёвиллет опустил взгляд, принимаясь читать статью. Если коротко — пропажи студентов предали огласке и теперь многие родители, устраивая забастовки, требуют вернуть своих детей домой или усилить меры безопасности. Ниже прилагалась небольшая сводка из голосов многих из них, и то, что увидел там Нёвиллет, ему совершенно не понравилось. Некоторые предлагали отменить закон, позволяющий людям заниматься наравне с ведьмаками, поскольку считали, что пропажи связанны с желанием припугнуть «расслабившуюся власть». От другого фрагмента статьи у Нёвиллета, кажется, все волосы встали дыбом.       «… по словам отца пропавшей девушки, он считает, что за исчезновениями определенно стоят именно люди. Когда в прошлых столетиях властью великой властительницы Рукхадеваты людям было позволено обучаться в Академии наравне с магами, то они, наивно полагая, что теперь снова вхожи в общество, взяли на себя слишком много. Оглянитесь — простые, низшие смертные занимают высокие посты, а их отпрыски свободно учатся в Академии, возведенной ещё в древние времена правления царя Дешрета. Некоторые из них и вовсе получают возможность владеть видом оружия пятого ранга, самого мощного среди существующих, когда раньше им едва ли было позволено брать в руки оружие хотя бы первой звезды. Это лишний раз доказывает, как власть и вседозволенность развращает омерзительную людскую натуру, раз они решили, будто вправе посягать на магов — на тех, в чьих жилах течет кровь Великой Матери. Я считаю, что мы определенно совершили ошибку в их отношении, и теперь нам стоит незамедлительно принять меры, исключив людей со всех постов, что они занимают на данный момент. Нет сомнений, что ни один маг никогда не решится на подобное преступление — сообщество ведьмаков испокон веков отличалось сплоченностью во имя любви к Богине…»       Дальше читать он не стал. Нёвиллет отшвырнул газету, сцепив руки в замок и лихорадочно соображая. Он потирал перстни на пальцах, переваривая прочитанную информацию. Какой же бред. Писать о сплоченности магического сообщества, но в то же время бездоказательно скидывать вину на людей, основываясь на взаимной ненависти, возникшей тысячи лет назад. И, что самое печальное, ввиду преобладающего количества магов над людьми, едва ли стоило рассчитывать хоть на какую-то поддержку. Отец Кэ Цин знал, на какие рычажки нужно давить.       — Это не имеет никакого смысла, — Нёвиллет устало выдыхает, качая головой. — Любой адекватный… маг или человек поймет, что это не более, чем попытка разжечь давний конфликт.       — Много адекватных знаешь среди магов? — аль-Хайтам усмехается. Он протягивает ему ещё одну вырезку из газеты. — Есть ещё кое-что.              Нёвиллет вымученно стонет, пока его глаза не натыкаются на собственное изображение в газете. Он не помнил, чтобы позволял кому-то фотографировать себя. Значит, фото было сделано тайно. Кажется, в прошлом году, когда он смог получить возможность владеть оружием Пятой звезды после длительных соревнований и муторной сдачи всех необходимых экзаменов и практик. На фото он сидит в Традиционном зале, в своем лучшем парадном костюме, слушает речь директора и выглядит очень сосредоточенно. Ностальгия пробивает его душу и тело, словно бы дергая за какие-то ниточки и заставляя Нёвиллета улыбнуться. Он проводит пальцами по фотографии. В тот день он был очень счастлив. Статья ниже содержала небольшой фрагмент, повествующий о том, что Нёвиллет стал первым человеком в истории, сумевшим заполучить лицензию и право на владение оружием самого высокого ранга. Он помнил, какой переполох вызвала это история, но эту статью видел впервые.       — Откуда эта фотография?       — Шарлотта постаралась, — аль-Хайтам аккуратно забрал из его рук вырезку, сложил газеты и убрал к себе в ящик. — Ты же знаешь, она душу продаст Вестникам Бездны, лишь бы только урвать сенсацию погорячее. Собственно, я думаю, что отец Кэ Цин не зря сделал особый акцент на людях. На… тебе.       Нёвиллет прикусил губу. Снова так гадко на душе.       — Её отец… выжил из ума. Если смотреть на всё это объективно, то становится ясно, что за пропажами определенно стоит кто-то из магов. Я говорю это не из желания обострения конфликта, Хайтам. Просто всё это время люди были угнетаемы…              — Вот именно. Нёви, об этом можно бесконечно спорить и перетягивать канат. Попробуй возразить этим и тебе ответят, что люди, устав от скотского к себе отношения, решили отомстить.       —И как? Украсть пару студентов из Академии? Справедливости ради, до сих пор не ясно, был ли Беннет похищен или просто сбежал. До всех этих событий каждый был убежден, что он решился на побег, потому что удача покидала его совершенно во всём. Допустим, если предположить, что Беннет был кем-то похищен, как и Кэ Цин, то ради чего? Похищения с интервалом в пару месяцев, а что дальше? Такое ведь было раньше. Во времена культа.       Хайтам сощурил глаза, раздумывая над словами друга.       — Тысячу лет назад, — ответил он, — почти тысячу лет назад что-то подобное происходило на землях Ли Юэ. Пропажи людей, жертвоприношения… до сих пор неизвестно, кто стоит за этим, но это определенно были маги. До войн, помнишь? Высшие ведьмаки собрались вместе, принеся семь жертв во имя Богини, надеясь, что, когда она проснётся, то перебьет всех людей. Потому что они — не её дети. Так ведь всё было?       — Семь жертв, — задумчиво повторил Нёвиллет. — Думаешь, спустя столько лет кто-то опомнился? На данный момент нет абсолютно никаких свидетельств о культе, как и его участниках. Это всегда проводилось в строгой секретности. Семь… Семь — священное число Тейвата. Одна Матерь. Семь её детей. Семь элементов. Семь континентов. И семь жертв… но тогда у них не получилось довести дело до конца — началась война. Если они решили продолжить, то почему именно сейчас?..       Хайтам лег к себе на кровать, и лицо его выражало крайнюю задумчивость.       — Потому что, как писал отец Кэ Цин, Му Шэн, многим магам совершенно не нравится, что люди продвинулись так далеко. Они выражают обеспокоенность тем, что Сумеру, как и многие другие регионы, начали принимать людей с распростертыми объятиями. И, вероятно, после известия о том, как ты, будучи простым человеком, завладел лицензией, они… испугались. Как много других вдохновятся тобой, Нёвиллет? Как много обычных людей будут усердно учиться, чтобы получить возможность обладать оружием пятого ранга? А если в какой-то момент их станет слишком много? Они боятся. Боятся, что в какой-то момент люди смогут выйти с ними на один уровень. Вы для них… грязная кровь.       — Не очень приятно осознавать, что моё достижение могло стать решающим пиком, — Нёвиллет нервно усмехнулся.       — Мы можем и ошибаться. Культы, жертвоприношения… это древние времена, не забывай. Если за этим всем действительно стоят ведьмаки, то, быть может, они используют похищения, просто чтобы устроить смуту среди всех. Не думаю, что они рассчитывали на то, что в Академию заявится сам герцог… Его фигура слишком значительна в Тейвате. Его многие боятся. Перейти ему дорогу и похитить человека под его носом — это как наступить себе же на горло.       Нёвиллет вздохнул. Его взгляд упал на окно, и он поневоле загляделся ночным небом, усыпанным тысячами звёзд, как усыпаны золотом сокровищницы гробниц царя Дешрета. Неумолимо клонило в сон, а в голове всё ещё играла мелодия, которую играл Ризли в библиотеке. Свежие воспоминания заставили его вздрогнуть. Слухи, ходившие о герцоге, в своё время заставили Нёвиллета самому составить чужой портрет: вечно холодный, беспристрастный и абсолютно безучастный ко всему, кроме своей крепости, вероятно, очень жестокий ведьмак, не отличающийся учтивостью, и явно любящий ходить по головам. Когда составленный собственноручно портрет встретился непосредственно с тем, к кому он относился, ледяная фигура Ризли, которую он себе навоображал, разбилась на тысячи маленьких осколков. Разумеется, выводы делать ещё слишком рано, да и пугал Нёвиллета этот постоянный холод до онемевших пальцев, исходивший от него всякий раз, однако… его отчаянная игра на фортепиано в библиотеке, вечные предостережения, ирония, сквозившая в голосе — всё как-то шло вразрез.       — Что бы ни случилось, — тихо, но неожиданно очень серьёзно произнес аль-Хайтам, — держись всегда ближе ко мне. Не ходи один слишком часто, не задерживайся допоздна. У меня есть только Кавех и ты, ахий. Я не позволю, чтобы с вами что-то произошло. Пока мы не в курсе, что именно происходит, мы слишком уязвимы.       Нёвиллет взглянул на друга. Мягко, благодарно улыбнулся. Луна вышла из-под туч, мягко озаряя комнату ярким, холодным светом.       — Не волнуйся, мон ами, — тихо шепнул Нёвиллет в ответ. — Мы будем всегда. Он был готов поклясться, что видит, как в темноте улыбается аль-Хайтам. Внезапно ему кое-что вспомнилось.       «Хайтам.       Если ты брат мне, пускай и не по крови; если ты всегда доверял мне, если верил в меня, в моё сердце и душу, если чувствовал наше единство, если помнишь, как мы росли с тобой вместе неразлучно с самого младенчества, если помнишь, как я подставлялся под удар, защищая тебя, и как ты делал в ответ то же самое, если помнишь, как мы дрались вместе, как каждый счастливый и каждый несчастный миг делили вдвоём — дай мне клятву. Дай мне клятву, что мы будем всегда.       Нёвиллет».

***

      На первую лекцию утром Нёвиллет опоздал. Утро вообще не заладилось с самого начала: будильник не сработал, кофе в столовой оказался слишком крепким, вода отдавала затхлостью, на улице — отвратительно холодно для сумерского климата, а преподаватели, кажется, совсем обезумели из-за пропажи студентов: патрулировали коридоры только так, допрашивая буквально каждого. Какое расписание, куда идёт, почему один... Нёвиллет сначала перепутал кабинеты, потом попал в чужой и только под конец вспомнил, что вместо лекции у них сегодня практическое занятие на улице. Выбегая на задний двор Академии, он засеменил к тренировочному полю, аккуратно встал в конце строя, нашел Хайтама и похлопал друга по плечу, разворачивая к себе. Он заметил, что на скуле парня красовался еле заметный синяк. Нёвиллет присвистнул.       — Неудачный разговор с Кавехом? Это кто тебя так?              — Ты.       Нёвиллет истерично хихикнул, наверное, слишком громко, потому что другие студенты, слушая преподавателя по теории элементов, повернулись к нему и неодобрительно зашипели.       — О, Архонты, — пробормотал Нёвиллет. — Ты же шутишь?       — Напомни мне больше никогда не будить тебя, когда твой очередной будильник сломается, — несмотря на тихий, серьезный тон, Хайтам все же улыбался. — Я не стал тебя будить дальше, когда получил кулаком. Небольшой акт мести.       Нёвиллет замолчал, переваривая информацию. Никогда ведь такого не было, с чего это вдруг? Да и ночью ему совершенно ничего не снилось, за что он мог бы зарядить кулаком по лицу Хайтама. Нет, бесспорно — иногда этого очень хотелось. Но всё же…       — Забудь, ерунда, — Хайтам сжал ладонью чужое плечо. — Когда ночевал раньше у Кавеха, он мне такие фингалы и без будильников оставлял.       Хайтам фыркнул. На них снова недовольно зашипели. Он закатил глаза, но все же наконец-то прислушался к речи преподавателя.       — Священное правило Семи. На случай, если кто-то забыл, то я напомню, — Камисато Аято, стоявший в середине поля, махнул рукой — и прямо в воздухе водяными буквами сложилось правило, зазубренное, наверное, каждым магом и даже не-магом:       Огонь сжигает. Вода направляет. Воздух рассеивает. Земля плодородит. Холод подчиняет. Камень крепчает. Электричество заряжает.       Холод подчиняет. Кажется, единственное, что по ощущениям словно бы выбивалось из общего правила. Холод подчиняет. Миг — и Нёвиллету вспомнились светлые глаза. Он замотал головой, прогоняя навязчивые ассоциации. Буквально заставляя себя не думать ни о чем, кроме лекции Аято, постепенно все посторонние мысли из головы вытеснились усердным желанием получить высокий балл. На этих лекциях занимались как и маги, так и люди, но если ведьмаков ждала интересная практика, связанная с реакциями одних элементов на другие, то люди ограничивались простой лекцией и огромным потоком информации, которую нужно было лишь запомнить. Нёвиллет всегда наблюдал за Хайтамом с огромной тоской, воображая, что было бы, родись он ведьмаком. Как стало бы проще жить…       Нёвиллет уселся на траве, записывая в тетрадь все свои наблюдения. Периодически он рисовал на полях — представлял, как если бы он сейчас спокойно колдовал. Интересно, можно ли ощущать свой элемент физически? Отдаёт ли он хоть как-то — может, как-то немеют кончики пальцев? Или ты просто чувствуешь силу внутри себя, направляя её в нужное русло? Нёвиллет вздохнул. Зарисовав все реакции, он сорвал соломинку, закидывая в рот, зажал меж зубов, раскусил и почувствовал, как по языку растекается сладкий сок. Он просто обожал падисары. До него вдруг донёсся громкий голос Аято.       — Больше концентрации! Больше сил! — напутствовал он, обхаживая каждую пару учеников. — Хайтам, продолжай в том же духе. А ты, Лайла, поднажми, не засыпай… Вот, вот так. О, нет! Не сжигайте дендро слаймов!       Нёвиллет тихо засмеялся и упал на траву, рассматривая плывущие облака и слушая дальше.       — Сами потом будете собирать слизь слаймов с роз! — Аято был недоволен. — Лини, за такие фокусы могу и не допустить к экзамену! Разве может ведьмак вести себя как озорной мальчишка?! Позор магическому сообществу! И вам позор, Линетт, и вам, Фремине, и вам, Ризли, и… — Аято внезапно запнулся.       Нёвиллет резко сел на траве. Он заметил, как среди учеников действительно замер герцог. Некоторые засмеялись от оплошности Аято. Тот, неловко качнув головой, приложил пальцы к губам, слегка поклонился и, шикнув на студентов, увёл Ризли куда-то в сторону. До Нёвиллета донеслись обрывки их разговоров.       — Прошу прощения, герцог, — Аято устало выдохнул. — Лини постоянно срывает лекции своими выходками, ещё и подбивает на это сестру и брата, я…       — Избавьте себя от этого.       — Что?..       — Мне не интересно, — Ризли сунул руки в карманы брюк, слегка покачиваясь взад-вперед. — В мои обязанности лишь входит наблюдение. Сами же знаете, какое сейчас время.       — В случае опасности я смогу их защитить.       — О, несомненно, — в голосе Ризли заиграли злые нотки. — Это ведь в вашей группе похитили Беннета, верно?       Нёвиллет замер, прислушиваясь. Соломинка, которую он пожевывал, уже неприятно вязла на языке.       — Беннет сбежал…       — …что, даже если так оно и есть, совершенно не делает ситуацию лучше. Дисциплина… — он оглядел студентов и его взгляд остановился на Нёвиллете, сидящем на траве, — хромает.       Нёвиллет сразу же вскочил на ноги, оттряхнув брюки и выплюнув соломинку. От чужого насмешливого взгляда ему хотелось завыть. Ледяной портрет Ризли, который успел, как он думал, разбиться прошлой ночью, снова собрался воедино и теперь издевательски стоял напротив него, кажется, всем своим видом показывая свою истинную натуру.       — Может, покажете студентам, что умеете? — Аято вернул внимание герцога к себе, ядовито улыбаясь. — В паре со мной. Реакция заморозки одна из наиболее распространенных. Что скажете?       Ризли дернулся, как от удара. Ощетинился, достал из кармана брюк портсигар, зажал сигарету меж зубов и вдруг посмотрел на Лини, щелкнув пальцами. Нёвиллет с удивлением наблюдал, как парень, весело хохотнув, достал одну карту из своей колоды, метнул её к Ризли и когда та долетела до герцога — вдруг сгорела в воздухе. Снопы искр зажгли сигарету. Ризли затянулся, не сводя глаз с Аято.       — Скажу, что приехал сюда в качестве герцога, а не преподавателя. Вам не кажется, что реакции должны показывать мне, а не я — вам? — Ризли слегка склонил голову набок. — Наблюдая за этим, я совершенно не удивлен пропаже студентов.       Нёвиллету почудилось, будто вместе с картой Лини разожглось что-то ещё. Даже воздух накалился до предела.       Холод подчиняет.       Абсолютная правда.