Ода свету души

      Было уже начало ноября, и после сырых и промозглых, дождливых недель обманчиво воцарилась удивительно теплая осень. В лесах Авидья, близ лугов Вишудха, в котором остановился Нёвиллет вместе со своей группой и их наставником; еще только одевшимся нежной ранней листвой, было душно, как в августе, и в той части, что прилегала к гавани, — полным-полно пустынников и заплутавших стражей руин. Поговаривали, они взялись там из-за фабрики, образованной Фатуи, шел даже слух, будто сам Ризли бывал там, и лично во главе с Предвестником избавился от назойливой груды механизированных роботов. Бывало, на самой высокой точке горы, если встать под правильным углом у подножия, можно было увидеть раскинувшуюся у реки землю Ашаван, такую красочную и сияющую, манящую и притягивающую к себе взоры чужаков. Нёвиллет, выбираясь в такие короткие походы с Сайно, любил подолгу стоять и рассматривать её. Огонь красок Сумеру никогда не сравнится с сумеречным светом Инадзумы, где он бывал однажды мельком. Сам ветер звал его сюда. Притягивал. Нашептывал что-то, зазывал идти дальше в пролетающих мимо листьях, сорванных с цуйхуа или с песчаного дерева. Нёвиллет действительно любил Сумеру. Ветер не врёт. И его чувства — тоже.       Он слышит голос Сайно, который шел перед ними, утирая пот со лба.       — Сейчас устроим небольшой привал. Думаю, вы уже порядком устали после боя с механизмами, верно? Все держитесь рядом. Встретите фею — проводите до дома, но будьте осторожны, — Сайно махнул копьем. — То дерево видим? Заберемся туда повыше. На высоте никакой опасности ночью не будет.       Нёвиллет поправил съехавшую с плеча сумку с припасами и некоторыми вещами, что взял с собой. Он слышал, как сзади щебетали Кавех с Хайтамом, смеясь и дурачась. Они вдруг обступили его с двух сторон, обняли за плечи и увели в сторону, заговорщически кивнув Сайно.       — Вернитесь! — наставник закатил глаза, когда фигуры трёх друзей побежали к высокому дереву. — Не рассчитывайте, что я вас буду спасать в случае чего, — он обернулся к другим. — А вы чего встали? Идем дальше. Скарабеи и то будут порасторопнее.       Нёвиллет, едва поспевая за друзьями, только и успевал перебирать ногами, пока они крепко держали его за руки. Спустя короткое время они умостились у корней могучего дерева, расстелив плед и достав свежие фрукты. Нёвиллет впервые за долгое время спустя их похода устало развалился, прикрывая глаза. Кавех, склонившись над ним, с тихим смехом пощекотал чужой нос кончиками золотистых волос.       — Самое веселье только начинается, Нёви! — Кавех улыбнулся ему, помахав перед его глазами свежими закатниками. — Мы еле уговорили Сайно отпустить нас посидеть отдельно. Неизвестно, когда ещё представится такая возможность… директор едва ли согласился на эту экспедицию.       Хайтам вернулся к ним, раздвигая колючие кусты и неся в руках спелые фрукты. Присмотревшись, Нёвиллет заметил, что это были инжиры. Он присел на плед рядом с ними, раскладывая фрукты на тарелку, и устало откинул голову назад, разминая мышцы.       — Директора в принципе давно не видно, — заметил Нёвиллет.       Хайтам, сдирая потемневшую кожицу с инжира и разламывая фрукт напополам, протянул часть Кавеху.       — Сейчас Чжун Ли в разъездах, — ответил он. — Ли Юэ, Инадзума… я слышал, что он хочет задействовать комиссию Ясиро и Цисин для привлечения к расследованию. Прошло уже несколько недель — и ничего. Никакой информации, улик, свидетелей. Кэ Цин словно растворилась, а мудрецы молчат, ничего не предпринимая.       — Не повезло ему, — Кавех поджал губы, — он же занял пост директора всего сотню лет назад, после Рукхадеваты, и за всё время его главенства можно по пальцам пересчитать спокойные деньки.       Кавех надкусил спелый инжир, жмурясь от удовольствия. Сладкий сок потёк по губам, и Хайтам, коснувшись пальцами, ласково его стер, послав юноше нежную улыбку.       — Маги так долго живут… — заметил Нёвиллет. Он прислонился к дереву, тихо вздыхая. — В три раза больше людей. Мы едва ли доживаем до ста…       — С ума сойти можно — столько жить! — Кавех недовольно качнул головой. — Нёви, после твоей смерти мы с Хайтамом сразу же навестим тебя во сне Великой Матери. Не волнуйся.       Нёвиллет тихо засмеялся, отмахнувшись от друзей.       — Имея такую любовь, как у вас двоих, не жалко прожить и тысячу лет.       Кавех благодарно ему улыбнулся и повернулся к Хайтаму, коснувшись кончиком носа чужой щеки. Он оставил на ней мягкий поцелуй и потянулся к сливам. Нёвиллет заметил, как горели от смущения уши Кавеха. Им все еще было непривычно показывать свою любовь так свободно.       — Кстати, о сне, — Нёвиллет задумался. — По легендам, после смерти мы попадаем в её обитель, в Селестию… иначе говоря — в её Сон. Правда же?       — У меня спрашиваешь? — Хайтам усмехнулся. — Не знаю, не бывал.       — Скоро будешь, да услышит меня аль-Ахмар! — Кавех, сжимая в руках персик зайтун, грозно замахал им перед носом Хайтама. — Честное слово, Нёвиллет, не знаю, как ты терпишь его с самого детства, он же иногда бывает совершенно невыносим…       Хайтам перехватил чужую руку и наклонился, надкусывая персик и смотря в упор на Кавеха. Тот, задрожав, захлопал ресницами и замер в стеснении.       — Как бы я не был невыносим, моя жизнь сразу потеряет смысл, если в ней вдруг не будет тебя, хаяти, — аль-Хайтам вдруг тепло ему улыбнулся, засмеявшись.       Кавех, сидевший все это время неподвижно, порывисто обнял возлюбленного, пряча лицо в чужой шее, и, кажется, пряча там заодно всю свою душу и всю любовь. Он мягко потерся кончиком носа кожи за его ушком.       — Иля-ль-абад, — тихо-тихо зашептал Кавех. — Клянусь Пушпаватикой, я найду тебя даже в самом страшном кошмаре Матери…       Аль-Хайтам осторожно отстранился, коснувшись пальцами его щеки в нежном жесте. Он мягко поцеловал его в лоб, и счастливая улыбка не сходила с его лица.       — Хватит. У нас всё ещё будет. У нас всех. И мы проживем счастливую жизнь, во что бы то ни стало, — аль-Хайтам протянул инжир Нёвиллету, всё это время учтиво читавшему книгу. — Я прав, ахий? Это тебя тоже касается.       — Ну конечно, — Нёвиллет улыбнулся, но мысли его были очень далеко. — Я пойду прогуляюсь, хорошо? Скоро вернусь. Хочу выйти к реке и умыться, пока не стемнело.       — Не задерживайся! — Кавех шутливо пригрозил ему пальцем. — Иначе Сайно сдерет с нас шкуру за то, что не уберегли его любимого студента!       Нёвиллет уже скрылся в гуще деревьев, шагая по протоптанной тропинке к устью реки. Он задумался. Раньше, в детстве, он не верил ни в Матерь, ни в Архонтов. Но ему пришлось уверовать, когда отец Адерфи принял его к себе в семью, и когда он впервые повстречал Хайтама, забавляющегося с магией. Будучи ребенком, он не хотел верить в легенду, не хотел верить в Матерь, не хотел считать себя изгоем и грязной кровью. Не хотел думать о том, что будет, если Матерь очнется ото сна: действительно ли она избавится от всех людей, как от назойливых мух, переубивая их всех? Отец Адерфи искоренил из души ребенка все сомнения, вырастив мальчика в любви наравне со своим сыном. Впоследствии он узнал обо всех Архонтах Тейвата, но больше всего его всё равно интересовала древняя, загадочная фигура Великой Богини.       Нёвиллет так и шел, пока не заметил рядышком легкое мерцание. Он вскинул голову, всматриваясь как следует. Фея. Не думая ни секунды, он зашагал по направлению к ней. Здесь, в тропиках Сумеру, их было очень много: одиноких и заблудших, ищущих своё пристанище. Вскоре Нёвиллет нагоняет её, касается пальцами бесплотного тельца летающей феи и идёт за ней. Отец учил его всегда идти за ними. Они — свет, они — безопасность. Они — память. Они указывают путь всем путешественникам и ведут их к скрытым сокровищам или исполненным с ювелирной точностью древним механизмам. Нёвиллет слышал, как жители Ли Юэ верили, что встретить этих маленьких бессловесных созданий — хорошая примета, ведь это — духи, остающиеся после смерти Адептов или добрых Архонтов, чьи имена давно забыты. Некоторые считают, что феи на самом деле являются эхом душ людей, потерявших родных и оставшихся в горах. Они помогают одиноким путникам найти обратную дорогу. Но Нёвиллету нравилось думать, что сейчас он идёт, скажем, за светом давно погибшего Адепта… Была в этом некая загадка. Людям ведь нравится интересовать самих себя, придумывая самые разные вариации событий? Однако…       Во всех уголках Тейвата из уст в уста передают древнюю легенду: говорят, блуждающие в горах феи некогда были существами ещё более древними, чем Адепты, и обладали изящными телами и великой мудростью. Они бродили по горным лесам и гуляли по залам древних городов задолго до тех времён, когда маги и люди вступили в войну друг с другом. У Нёвиллета даже была книга, а в ней — невероятной красоты иллюстрации красивых, изящных созданий. Говорили даже, что каждая фея, в которой остался хоть какой-то проблеск воспоминаний, увязавшись за путником, потребует от него небольшое желание — если оно будет исполнено, фея вернёт себе своё красивое, молодое и энергичное тело. Вернёт себе жизнь. Они многое забыли, многое потеряли, утратили свои голоса и мудрость, и всё, что у них осталось — это полные скорби песни. Именно поэтому они, хранящие искренние чувства к давно потерянным возлюбленным, ведут задержавшихся путешественников среди лесов и туманов. Находя давно заброшенные места, дорогие их душам предметы или не поддающиеся расшифровке стихи, феи вспоминают давно утраченные истории.       Нёвиллет медленно вышагивает за мерно плывущей по воздуху феей. Она была не такой, как все остальные: сияние её бесплотного тельца отдавало почти прозрачным синим цветом, а не привычным голубым. Время шло, солнце клонилось к закату, опуская Сумеру в темную завесу, а фея всё не переставала блуждать, она всё летела и летела, поблёскивая при свете луны, и, казалось, уводила Нёвиллета всё дальше. Он знал, что фея никогда не заманит в ловушку. Её путь — это свет, и сама она — тоже свет, милость богов, утерянная, тоскующая душа. Дитя Великой Матери. Он улыбается, превозмогая боль в ноющем от долгой ходьбы колене, и продолжает идти за ней, то и дело от любопытства касаясь её пальцами. Наконец, они доходят до устья реки, но Нёвиллет, оглянувшись по сторонам, не находит её домика. Фея залетает дальше, в воду. Он с легкой опаской следует за ней, пока та не растворяется окончательно. Мгновение… и от нее ничего не остается. Нёвиллет, ужаснувшись, погружает пальцы в воду, пытаясь её найти, но безуспешно. Уже захотев выйти из воды, он вдруг замечает, как по ней проходит легкая рябь. Секунда, легкое свечение — и из воды показывается любопытное женское личико. Девушка выходит из воды, пока Нёвиллет пятится назад, и движется прямо на парня. Он замечает, как шлейф воды облегает её тонкую, стройную фигуру, облачая в платье. Не удержавшись, Нёвиллет падает на спину, а она, хихикнув, опускается на бережок совсем рядом с ним, склоняя голову набок. Её белоснежные волосы струятся по плечам, как шелк, а мраморная кожа почти блестит даже при сгущающихся сумерках.       — Ты… фея? — осторожно спрашивает Нёвиллет. Получив утвердительный кивок, он продолжает: — Как тебя зовут, заблудшая душа?       — Я не помню своего имени, — её голос звонкий, как перезвон колокольчиков, — я только помню… помню своего брата. Как давно это было… я ищу его, ведь он перестал приходить ко мне… а я потеряла свой дом.       — Твой дом здесь?       — Я… я чувствую, что далеко от своей обители, — девушка смаргивает слезы, вытирая их пальцами. — Мне так холодно и страшно, но я заточена здесь, я ищу своего брата по всем континентам, но его нигде нет… я помогаю добрым путникам, желающим помочь мне отыскать мой дом. Скажи мне, чего ты хочешь? — она вдруг загрустила. — Другой… другой тоже был здесь, просил моей помощи…       — Другой? — Нёвиллет нахмурился. — Кто? Маг?       Она закачала головой, и её волосы, запутавшись, упали на лицо. Хихикнув, нимфа заправила их за ушко, не сводя глаз с Нёвиллета. И вдруг снова резко загрустила.       — Я давно не видела магов. То был… человек. Да, да, человек… со странным камнем. Я… я говорила с ним, он просил моей помощи, и я смотрела на его лицо, и я… мне было так больно, так больно… вот здесь, — она указала на свое сердце, и Нёвиллет, присмотревшись, увидел на её теле, едва прикрытым шлейфом воды, зияющую рану прямо в сердце. — Очень больно…       — О чем он с тобой говорил?       — Спрашивал… спрашивал меня, как умерла, помню ли я… свою смерть. Спрашивал, была ли я после смерти во Сне Матери. Спрашивал о душах, что я там видела… — она заговорила тише, медленнее, и с её губ капала вода, постепенно темнея. — А я смотрела в его лицо, и мне было больно, словно я знала его всю свою жизнь… он задавал мне странные вопросы. Спрашивал, точно ли существует жизнь после смерти… и каждый такой вопрос словно воротил мою рану всё больше и больше… ведь я, получается, уже умерла…       Нёвиллет заметил, что с её губ уже капала не вода, а кровь. Она беззвучно зарыдала, закрывая лицо руками, размазывала кровь по лицу, и убирала пальцами мокрые волосы, всё лезущие в глаза. Нёвиллет, повинуясь странному желанию, вытащил гребень, распустив свои волосы, осторожно коснулся её, собирая длинные локоны нимфы. Он воткнул гребень в копну её волос, и они больше не лезли в глаза. Девушка, пораженно уставившись на него, вдруг залезла на Нёвиллета, обнимая его за шею. Он вздрогнул. Она была ледяной, словно в напоминание, что она не больше, чем потерянная душа, что в ней давно угасла жизнь и больше нет тепла. Нимфа осторожно отстранилась, попятившись обратно к воде.       — Я не забуду твоей доброты, — тихо прошептала она. — Здесь нет моего дома, но мне здесь хорошо и спокойно… может, когда-нибудь я вспомню своё имя и найду своего брата. Спасибо, — залепетала она, уже по плечи скрываясь в воде. — Спасибо… я расскажу Матери о твоем добром сердце, тацу…       Нёвиллет подорвался с места.       — Как? Как ты меня назвала? — он наклонился к воде, но она уже пропала, оставив после себя лишь легкую рябь.       — Знаете легенду о том, как появились сесилии, месье Нёвиллет?       Нёвиллет резко обернулся, увидев рядом фигуру герцога. Тот, медленно приближаясь, встал рядом с ним, обращая свой взор к ночному небу, усыпанному звёздами. Надо же. Задержавшись здесь с нимфой, Нёвиллет даже не заметил, как стемнело.       — Никогда не слышал.       — Я расскажу, — Ризли взглянул на него. — Когда-то очень давно, когда еще жили Архонты, в Мондштадте жил скульптор, Сесилий. Он был никому не известен и одинок, проживая скудную жизнь в своем домике на утесе Звездолова. Всё юношество и молодость Сесилий отдал, пытаясь найти вдохновение: он мечтал создать великую скульптуру и оставить после себя наследие, как вечную память о себе. Путешествуя по разным континентам, ни в одном лице он не сумел найти мягкие и нежные черты, которые так искал, воображая свою музу. После нескольких лет скитаний он вернулся в Мондштадт, и, изрядно устав от долгой дороги, наклонился к озеру, желая испить воды от мучившей его жажды. Увидел он в воде своё отражение, а за спиной — молодого барда, с интересом рассматривающего скульптора. Сесилий вгляделся в нежные, аккуратные черты незнакомца, в каждой клеточке его тела найдя отклик в своей душе: перед ним стояла его муза, небесной красоты юноша… Бард поведал ему, что он не кто иной, как сам Барбатос, Архонт, сын Великой Матери, и сыграл ему песню на лире, поведав историю своей жизни. Сесилий, влюбившись в него до беспамятства, пообещал барду возвести в его честь скульптуру, достойную всех богов, которую будут видеть со всех уголков Тейвата, и тотчас же принялся за работу. Барбатос, окрыленный любовью, проводил с ним всё своё время, наблюдая за тем, как Сесилий высекает из камня поистине огромную скульптуру. Возведение заняло несколько лет, и всё это время были они неразлучны, крепла их любовь и чувства: бард посвящал ему песни о своей любви и скоро их пел весь Мондштадт. Знаменитую скульптуру скоро увидели все, кроме Барбатоса, которого накануне позвали братья и сестры собраться всем вместе, ввиду угрозы войны. Не мог Барбатос думать ни о чем другом, кроме своего возлюбленного, но его возвращение задержалось. Началась война, в которой он доблестно сражался против других Архонтов, поднявших мятеж, но в мыслях его был только нежный, любимый Сесилий, оставшийся там, далеко… Много жертв они понесли, и Барбатос, гонимый ветром, помчался к своему возлюбленному, к его маленькому домику на утесе. При входе в Мондштадт встретила его величавая скульптура, и Барбатос уже знал, как сможет его отблагодарить: сколько же песен он сочинил на войне! Опьяненный любовью, не сразу бард заметил неладное в непривычно пустом доме Сесилия. Война затронула каждый уголочек Тейвата. Смерть стучалась в каждые двери, забирая с собой всех. Барбатос вышел из дома, он был встревожен: неприятное, гадкое чувство поселилось в его сердце. Он ступил на задний двор и сердце его почти остановилось: там, в тени деревьев, лежало бездыханное тело его любимого. Вокруг росли цветы, окропленные кровью. Барбатос махнул рукой: его тело превратилось в семена одуванчиков, рассеявшись по воздуху, а весь утес Звездолова порос белоснежными, сладкими цветами, именуемыми сесилиями… По одной из легенд, когда все Архонты пожелали уйти на покой вслед за Матерью, душа Барбатоса во Сне Богини воссоединилась с Сесилием, и стала их любовь настоящим олицетворением вечности.       По мере того, как Ризли рассказывал легенду, он не сводил своих глаз с Нёвиллета, сидящего у воды.       — Какая… грустная легенда, — прошептал он, взглянув на герцога. — Почему вы рассказали её мне?       — Вы напомнили мне Барбатоса. После смерти Сесилия он, почти обезумев от горя и тоски, искал его в каждом озере, в каждой капельке воды… ведь именно речная гладь свела их души, — Ризли усмехнулся. — Сидите здесь одни, вглядываетесь в воду, ищите что-то. Потеряли своего Сесилия?       Нёвиллет ничего не ответил. Ризли шагнул к нему ближе и какое-то время они молчали.       — Я потерял свой гребень, — вдруг ответил Нёвиллет, грустно улыбнувшись. — Как в воду канул… А вот вы, герцог? Ходите здесь, возле вод, ищите что-то. Неужели потеряли своего Барбатоса?       Ризли замолчал. Подул легкий ветер, взъерошив их волосы, как ласковое прикосновение Матери.       Стояла глубокая ночь.