Ода свету души

      — Значит, если предположить, что Беннета похитили вместе с Кэ Цин и кто-то из них мёртв… — Нёвиллет покосился на Тигнари. Тот, махнув хвостом, с любопытством уставился на него в ответ. —…то в этом может быть как-то замешан, к примеру, культ? Который существовал ещё при первой попытке пробудить Матерь.       — Кто знает? Всё возможно, — Тигнари пожал плечами и потянулся к небольшой расческе на столе, с особой тщательностью принявшись расчесывать хвост. — Сейчас нельзя исключать никаких вариантов, хотя я признаю, что появление культа в данный момент — это очень, очень опасно и плохо. За тысячи лет спустя первой попытки Тейват продвинулся во многом: алхимия, архитектура, военная доктрина… сил сдерживания стало меньше, сколь могущественными они бы не оставались.       — Вы имеете в виду Архонтов каждого региона?       — Если их можно так назвать, — Тигнари усмехнулся. — Видишь ли, из истории, как мы помним, после того, как Матерь впала в сон, её дети, Великие Семеро, правили ещё какое-то время, пока не посчитали, что их правление можно подвести к концу. Защитив Матерь, они и сами предались сну, разбросав по Тейвату свои Сердца Бога, коснуться и обладать которыми мог только достойный. Так они обезопасили себя самих, сразу лишив неугодных хоть какой-то возможности добиться такой власти. И постепенно, год за годом, но Сердца Бога нашли своих владельцев. Кто-то из них тоже уходил на покой, и владелец снова менялся. Кто-то, как Чжун Ли, оставался до последнего. Но Чжун Ли… очень непрост и умён. Многие до сих пор его недооценивают и очень зря. В иные времена сохранять пост Архонта и находиться на другом континенте считалось настоящим моветоном.       Нёвиллет сцепил руки в замок, задумываясь. Он мало что знал о своём директоре, кроме общих фактов, которые и привёл Тигнари. Решив, что нужно дожимать, Нёвиллет придвинулся к нему ближе.       — Как так вышло, что он занял этот пост? Или власти шести мудрецов оказалось недостаточно?       — Он оказался самой подходящей кандидатурой. Он сам выдвинул свою фигуру на саммите, когда избирали директора. Это произошло давно, почти сотню лет назад. На тот момент Академия уже принимала людей, но мудрецы опасались прямого столкновения. Нужно было обуздать гнев ведьмаков и Чжун Ли удалось с этим справиться, заключив негласный контракт. С тех пор Академия не знала бед… до настоящего времени. Чжун Ли очень зол. Зол, что не может обезопасить учеников, и очень зол, осознавая своё бессилие. Ему пришлось пойти на сотрудничество с герцогом Меропид и с его правой рукой — Тартальей. Чаще его просто называют виконтом крепости. Эти двое являются самыми авторитетными фигурами в Фонтейне, оставшейся без Архонта до момента, пока новый не будет найден. Что касается Нахиды, оставшейся у власти в Сумеру… по большей части — все решения принимает исключительно Чжун Ли, пускай и из-под её крыла. Раскинув свою власть сразу на два континента, он обезопасил Академию. Как мы думали…       — В этом не могут быть замешаны Фатуи? Обычно всё идет через них.       Тигнари мягко засмеялся. Он убрал расческу в сторону, потянулся и спрыгнул со стола, подходя к террариуму. Он опустил руку, и к нему на ладонь прыгнул особо крупный скарабей. Огромный жук с почти золотым панцирем устроился на ладошке Тигнари, затихнув.       — Видишь ли… Фатуи — лишь пешки в руках Царицы, сохраняющей подчеркнутый нейтралитет абсолютно ко всем конфликтам, происходящим в других регионах. Они бы никогда не пошли на то, что позволит развязать войну. К тому же… влияние Моракса затронуло даже Снежную. Не так давно он заключил контракт даже с Царицей, спасая одного мальчишку. Не догадываешься, кто бы это мог быть?       Нёвиллет качнул головой. Заметил, как красиво отскакивают тени ламп от золотого панциря скарабея. Он призадумался, но на ум совершенно ничего не шло. Заметив чужую заминку, Тигнари шевельнул краем губ.       — Разумеется, это был Тарталья, — глаза Тигнари блеснули. — Когда-то Фатуи были смелее. О, гораздо смелее и отважнее, чем сейчас… Чайлд стал их предводителем, пока на одной из операций не оказался в смертельной опасности. Это было в Ли Юэ. Несложно догадаться, что это положение раскинуло перед Мораксом тысячи новых дорог, за которыми раскинулись горизонты очень заманчивых авантюр и возможностей. Он спас Аяксу жизнь, но разве можно было брать с фатуйца простое слово? О, нет… он заключил с ним контракт, особый контракт на крови, обязавший мальчишку привести его к Царице. Этим он сильно её подставил. Царица лишила Аякса всяких должностей, сослав его с территории Снежной, что было очень удивительно… она потеряла очень ценного Предвестника.       — Как Чжун Ли удалось заключить контракт с Царицей?       — Очень просто. Она должна была отдать свой голос за него на надвигающемся саммите.       Нёвиллет нахмурился.       — Но какая ей была с этого выгода? — его вдруг внезапно осенило. — Или… заключив контракт с Аяксом, Чжун Ли узнал что-то важное? По сути, операция Фатуи в Ли Юэ сорвалась. Он мог воспользоваться этим, чтобы…       Тигнари кивнул, явно довольный чужими выводами. Погладив скарабея, он опустил его обратно и захлопнул крышку.       — Всё верно, — он щелкнул пальцами и по воздуху поплыли, наполняясь чем-то полупрозрачным и явно горячим, две небольшие чашки. Одна из них приземлилась аккурат в протянутую ладонь Тигнари, вторая, застопорившись, стукнулась краешком о лоб Нёвиллета. Хихикнув, Тигнари отпил немного чая. — Полученной информации хватило с лишком, чтобы заставить Царицу пойти по удобному для себя пути. Она заключила контракт, разумеется, не сумев вычерпнуть для себя никакой выгоды, кроме одной-единственной: все ещё переживая за Аякса, она добавила пункт, обязывающий Чжун Ли присматривать за мальчишкой. Всё-таки он сирота и до этого очень доблестно показывал себя на службе. Решение сослать его было тяжелым, но верным.       — Погодите, но, если речь идёт о событиях, которым уже около сотни лет… Аякс выглядит слишком молодо для мага.       Глаза Тигнари недобро блеснули. Он аккуратно поставил чашку на стол.       — Аякс за короткое время сумел стать главным Предвестником. Заключил контракт с богом, был изгнан и быстро сумел подняться из низов, став виконтом. Поверь мне, он хитрый, как… нет, не лис, конечно, но… скажем так, его способ продлить свою жизнь и оставаться в хорошей форме оказался слишком неординарным.       — Вы не скажете?       Тигнари с сожалением качнул головой.       — Нет, Нёвиллет. Это будет слишком даже для нас с тобой. Да и мне, признаться честно… не хотелось бы знать о таком, — он примирительно улыбнулся. — Давай, выпей чаю. Нам нужно ещё покопаться в архивах, обновить мои записи про плесенников… ты знал, что их споры…       Дальнейшие слова Тигнари потонули в заглушающих всё остальное мыслях Нёвиллета. Его заинтриговали чужие слова о странных отношениях Чжун Ли и Аякса, но, вероятно, едва ли это было хотя бы тончайшей нитью, способной привести его к новым ответам. Ничего нового ему узнать так и не удалось: он всю ночь провёл в кабинете Тигнари, копаясь в архивах и помогая ему обновлять старые записи.

***

      Аль-Хайтам понимает — это засада.       Понимал это тогда и ясно осознает сейчас, распаковывая подарок Кавеха. Он почти сорвал праздничную обертку, но даже сейчас ему не составляет труда понять, что там может быть. Его пальцы касаются мягкой шерсти, и он вздыхает, вкладывая в этот вздох все свои чувства по этому поводу: и радость, и небольшую грусть. Кавех вяжет просто замечательные свитера. В чем проблема? Проблема в том, что все тело потом невероятно зудит, а Хайтаму как обычно не до смеха — сам он с такой проблемой не сталкивался. Его кожа не страдает излишней чувствительностью и проблема с вечным почесыванием кожи ему чужда. Он опять вздыхает, косится на дубовую темную дверь. Знает: там, за ней, стоит Кавех, ожидающий увидеть Хайтама в новом свитере. Ему не хочется разбивать чувства Кавеха, и потому он с довольно обреченным видом стягивает любимую водолазку, кидая её на постель. Рука касается темной шерсти, и он невольно улыбается. Чертежи, планировка — всё это было неотъемлемыми обязанностями Кавеха, которые, хоть и приносили удовольствие, всё равно оказывались недостаточно важными в его жизни. Им не удавалось заполнить собой всё, и тогда Кавех нашел свою отдушину в маленьком хобби, неожиданном как и для себя, так и для Хайтама. Оказалось, медленная и вдумчивая работа, нуждающаяся в ловких пальцах, очень отвлекала и позволяла расслабиться.       Зная, что сегодня Аль-Хайтам из-за наказания Нёвиллета останется один, он позвал Кавеха к себе, желая провести с возлюбленным ещё один день, коих в распоряжении у парней в связи с нагрузками и так было очень мало. Из-за того, что Кавех только учился вязать, такие подарки стали очень частыми, и он просто не мог позволить себе даже намекнуть, что свитер мог оказаться хоть немножко дискомфортным. Ради одной только улыбки Кавеха он был готов весь мир заставить преклонить колени. Что касается свитера… что ж, здесь можно и потерпеть, разве нет? — Я так и знал, что тебе подойдет черный цвет.       Хайтам поднял глаза. Он даже не заметил, как тот вошел. Опираясь на дверной косяк и поднимая взгляд на него из-под опущенных пушистых ресниц, Кавех выглядел просто очаровательно. Он выдавливает из себя некое подобие улыбки, задерживает взгляд на Хайтаме нарочито долго, зная, как это любит младший. Он прокашливается в кулак, выпрямляясь. Белоснежная рубашка обтянула стройное тело.       — Мне идёт, да? — Хайтам оглядывает себя в зеркале.        — Да, — произнес Кавех, смотря тому в глаза. Он даже не удостоил его свитер должным вниманием. — Ты выглядишь в нем очаровательно.       Поглядывая на него, Хайтам чувствовал, как в груди разламывается трещина. Если бы в нашем мире из-за каждого влюбленного сердца получала ущерб природа в виде стихийных бедствий или только землетрясений, Хайтам был уверен, что его сердце смогло бы поведать историю, лежащую за Разломом. Он смотрит на Кавеха, понимая, что значительную часть своей жизни он провел с человеком, с которым, без сомнений, пожелал бы провести всё отведенное им Матерью время.       Хотелось позвать его — голос не поддавался. Хотелось встать, коснуться его — онемели руки, налились свинцом ноги. Сердце будто остановилось. Хайтам чувствовал себя каменным изваянием. Иногда ему казалось, что он не заслуживает Кавеха. В их отношениях было спонтанно всё. Случайное знакомство в детстве, вражда, конфликты и ссоры, а потом они столкнулись в Академии, потихоньку, шаг за шагом, выстраивая мосты для сближения друг с другом. Которые Хайтам по собственной глупости частенько сжигал. Даже встречаться они начали случайно — просто Кавех оказался поразительно настойчивым. За все четыре года Хайтам так и не нашел времени выразить благодарность человеку, ставшего для него первым абсолютно во всём. Первый враг. Первый друг в Академии. Первая любовь. Первый полученный во время пьяной ссоры фингал (даже тот оказался случайным). Первый поцелуй, первая ночь вместе. Хотелось, чтобы всё превратилось до первой и последней жизни, которую он проведёт только рядом с ним.       За окном уже давно темень и поздняя ночь, а просторная комната укуталась в пугающий полумрак. Хайтам улыбнулся, вспоминая, как в начале их отношений Кавех будил его по ночам, боясь сквозняков, непонятных шумов и раскатов грома. Тогда он частенько заставлял Нёвиллета ночевать с Коллеи, соседкой Кавеха.       А ещё у Кавеха была странная привычка: он до невозможности любил цветы, разбирался в самых разных сортах, выращивал и даже скрещивал свои, иногда обращаясь за помощью к Тигнари. Не мог пройти мимо академского сада, не сорвав там немного своих любимых — то были цветы скорби, пожалуй, единственный вид, оставшийся без как такового названия. Всё время раньше забалтывал Хайтама, рассказывая какие красивые цветы распускаются в разные времена года. Это было способно прогнать любую тоску. Кавех делал это, даже не прилагая усилий. И Хайтам полюбил даже его недавно появившуюся привычку каждую субботу после занятий мчаться на рынок и скупать у торговцев букет цветов скорби. Хайтам не знал, почему именно эти цветы, почему он покупает их в субботу и почему всегда приносит только ему. Он полюбил их запах: такой душистый и удивительно сладкий. Он вьелся под вены и в густую шевелюру Хайтама, которую Кавех очень любил целовать перед сном, забегая к тому в комнату чтобы попрощаться.       Кавех сел на край кровати, протянул руку. Хайтам перехватил её — несколько резко, целуя его пальцы и опускаясь на колени. Кавех наклоняется ближе, касается тонкими пальцами чужой щеки и обнимает за шею, притягивая того ближе к себе с рваным выдохом:       — Вахаштини, — и целует.       Хайтаму становится жарко в этом свитере, уже привычно щиплющим кожу. Кавех и не думает отстраняться, перекладывая ладони на чужие широкие плечи. Выдыхает в губы и резко замирает. Хайтам недоуменно вглядывается в чужое лицо, но не может разглядеть его эмоций в полумраке. Он даже не видит, с чем там копошится Кавех, сидящий перед ним, пока лицо Хайтама нежным касанием не задевают лепестки цветов. Кажется, самых разных. Десятки, если не сотни, вырываются из ниоткуда, из тонких пальцев Кавеха и касаются его лица, носа, губ, падают на плечи и грудь, пока Кавех с тихим смешком не перестаёт это делать. Чужая шалость кажется ему такой умилительной и даже трогательной. Хайтам гладит Кавеха по щеке и тот ластится под касание. Его ресницы дрожат, губы трогает теплая улыбка.       — Знаешь, почему аль-Ахмара его преданная возлюбленная называла «светом»? — тихо шепчет Хайтам. Кавех слегка склоняет голову, ожидая продолжения. — Дешрет был безумно влюблен в Набу Маликату. Его символами являлись солнце и глаз. Сначала он был непреклонен, но однажды… одна только фраза заставила аль-Ахмара влюбиться до беспамятства.       — И какая же?       — Рохи, юа эль эйн, — зашептал Хайтам. Кавех знал, что эти слова адресовались только ему одному. — И король, великий король Дешрет, которому преклонялись три могущественных племени пустыни, каждую ночь сидел на коленях перед той, что пыталась убить его…       — И убила, — шепнул Кавех в ответ, сжав в пальцах волосы Хайтама и легонько потянув на себя. — Потому что слова с этим справляются гораздо лучше.       Хайтам не может возразить, на это не хватает слов и сил, чтобы их произнести — руки Кавеха проворно забираются под его свитер, а младшему неприятно, какими бы нежными не были касания возлюбленного. Тело зудит, а Кавех специально водит ноготками по коже, вырисовывая там незамысловатые узоры, и когда Хайтам открывает рот, чтобы попросить прекратить, как ему не дают ничего сказать мягкие, ненавязчивые поцелуи юноши. Хайтам шевелится. Всегда, когда они занимались любовью, то процессом руководил он; в плане того, что он ни разу не сталкивался с собственным бездействием. А сейчас Кавех сидит на его коленях, и, слава Архонтам и Великой Матери, пока не ёрзая, но всячески стараясь довести Хайтама до экстаза — тому слишком хорошо от холодных прикосновений к теплому телу. Пальцы старшего цепляются за злосчастный свитер, очень медленно стягивая его с чужого тела, а Хайтам тяжело вздыхает — ему неприятно. Он поднимает руки, помогая Кавеху избавить его от этой красивой, но невыносимой муки, которая мягко приземляется на пол — Хайтам ненавидит мятые вещи, но сейчас принципы уходят на второй план.       Но к черту принципы.       Кавех не любит торопиться. Это не про него. Он медленно запускает руку в мягкие темные волосы Хайтама, массируя пальцами затылок и ведя ниже, по пояснице. С каждым разом прикосновения становятся все больнее: Кавех с тихим смешком царапается, а Хайтам шипит, чувствуя, как волны дискомфорта не покидают его тела — это чувство слишком острое, а он уж очень любит ходить по лезвию. Хайтам вдруг щелкает пальцами, слышится тихий скрежет и небольшой шум, быстро сменившийся классической музыкой из проигрывателя. Кавех смеётся.       — О-ох, твою Матерь… это что-то новенькое, — он так и посмеивается.       — Не ругайся. Не хочу, чтобы кто-то слышал.       — Боишься, что Матерь накажет? Не волнуйся… она уже меня наказала, хаяти.       Кавех распускает волосы, лента падает куда-то на пол, а они рассыпаются по плечам, словно колосья. Тепло его тела контрастно холодит кожу Хайтама, несколько отвыкнувшую от ласки и нежности. Они смотрят друг другу в глаза. Так долго, насколько это возможно, иногда хихикая, как дети, от музыки на фоне. Хайтам видит в них морскую даль, которая ускользала от его взгляда, стушевывалась, укрываясь от него за однотонной туманной дымкой. Он любил море по причинам достаточно глубоким: из потребности в покое, присущей потерянному, уставшему юному воину, который всегда стремится прильнуть к груди простого, стихийного, спасаясь от настойчивой реальности. Такой жестокой и суровой. Он любил море. Кавех — его море. Это точно. Хайтам хочет раствориться в волнах его безмятежности и любви, исходящей от него. И он делает это. Позволяет чувствам завладеть его разумом, поддаться. Он вдруг прильнул к Кавеху, прижавшись всем телом. С плеч сползла одежда. На шее распустились бутоны глазурных лилий — это целовал его кожу Хайтам, заставляя тело возлюбленного превратиться в цветущий сад.       — Надеюсь, никто не услышит. Иначе я не знаю, как мы сможем объяснить эту чертову музыку…       — На двери заклинание. Никто не войдет и не услышит, — успокаивает его Хайтам. — Маг я или нет, в конце концов?       Кавех проводит пальцами по его губам, улыбаясь.       — Маг. Определенно и вне сомнений. Околдовал меня, мерзавец… и не стыдно?       Распалённая где-то на затворках страсть то затухает, то распаляется снова. Хайтам старается улыбнуться, успокоить его. Кавех волновался, хоть и не подавал виду. Мягкий поцелуй у острой челюсти. Ладони, скользящие по торсу, такой тихий шепот, завывания китов где-то вдали у гор… Растроганная нежность того, кто, ежечасно жертвуя собой, духом своим творит красоту, к тому, кто одарен красотой и этой жгучей болью заполнила и захватила его сердце. Липкий пот выступил у него на теле, глаза отказывались видеть, грудь стеснило, его бросало то в жар, то в холод, кровь стучала в висках. Это так волнительно. Это так больно. Это так хорошо… Кавех стягивает с себя рубашку, прикрывающую грудь. Она падает на пол, он отводит взгляд. Предлагает себя Хайтаму. Себя. Свою любовь. Своё тело. Своё тело — только ему…       Губы Хайтама такие мягкие, словно спелые ягоды. Касаются груди Кавеха, ласкают. Язык очерчивает ровную дорожку до пупка. Кавех в ответ дарит ему тысячи поцелуев. Каждое новое прикосновение дарит всё новые и новые воспоминания. Когда губы касаются бедра, Хайтам вспоминает, как Кавех танцевал перед ним. Такой изящный и ловкий, как умелый адепт. Такой мягкий, как сливки. Касание за касанием… Вскоре Хайтам вспомнил каждую линию, каждый поворот этого прекрасного, ничем не стесненного тела. Кавех словно бы плавился в чужих руках, он поддавался ему, выпрашивал ласку, нежность и тепло, что-то так тихо нашептывал в перерывах между сбивчивыми поцелуями. Тихие просьбы Кавеха скоро обернулись такими желанными, просящими стонами. Он выгибался, хватался за Хайтама, стонал ему на ушко, прижимаясь бедрами к чужим. Чужой член так сочился смазкой, он был таким мокрым. Ему хотелось ещё. Хотелось больше. Хотелось, чтобы Хайтам сделал его своим.       На фоне играет одна из композиций, и Хайтам запоздало понимает, что их отношения вышли на новый уровень — они никогда не делали чего-то подобного. Но ему нравится экзотика, и то, как плавно целует его Кавех под звучание виолончели, как мягко, но в то же время больно он царапает его кожу под ритмичный звон арфы и как нежно он смыкает его в крепких объятиях под ласкающие слух ноты фортепиано.       Но любые игры рано или поздно заканчиваются, и Хайтам, чувствуя, как тихо подступает к телу возбуждение, словно хищник, подхватывает Кавеха за талию, меняясь с ними местами. Он не кладет его на подушки, а застывает в воздухе, и это выглядит так, будто они практикуют движения из вальса. Кавех почти сразу же сам откидывается на подушки. Он весь разгорячен, дыхание сбивчивое и рваное, губы опухли от того количества поцелуев, которое он подарил, а подушечки пальцев покраснели от бесконечных касаний. Хайтам знает — сейчас его очередь. Нежно касается губами чужих, целуя сначала почти невесомо, но потом не смея оторваться от него по милости Кавеха, притянувшего младшего к себе за шею. Брюки Хайтама мешаются, да вообще вся одежда была сейчас очень некстати, и Кавех принимается расстегивать темные пуговицы. Одна из них не поддается и рвется, подскакивает и с громким стуком скатывается по полу. Он виновато опускает голову.       — Черт, — шепчет он. — Прости. Прости, прости, прости…        Хайтам бережно относился к вещам. С самого детства. Покупая вещь год назад, он может проносить её беспрерывно все это время, а её состояние будет таким же безупречным, как и было при покупке. Он услышал тихое недовольное шипение у себя за ухом: Хайтам всегда так делал, когда был чем-то расстроен, но Кавех смог искупить свою вину букетом нежных поцелуев в шею и в ключицы. Хайтам что-то бормочет о том, что ему холодно, когда они избавляются от одежды. Эта чертова музыка на фоне сводит с ума до фейерверков перед глазами. Рука Хайтама опускается на бедра Кавеха — тот сводит брови и вытягивает губы, жмуря глаза. Его ноги поднимаются и обхватывают бедра Хайтама, они прижимаются друг к другу так близко, что носы сталкиваются, а между губами остается пара миллиметров…       Хайтам мимолетно задевает губами чужой подбородок, когда кусает молочную кожу, а Кавех пальцами ног ведет по его ноге, поднимаясь выше. Он приподнялся на локтях, чуть потираясь своими бедрами о чужие, тихо заскулив — ощущения были так сладки, что он просто не мог совладать с чувствами. Кавех сводит ноги вместе — долгие годы отношений никак не дали ему привыкнуть к своей наготе. Рука Хайтама уверенно касается чужого паха, даже через тонкую ткань чувствуя, что с каждым прикосновением член Кавеха становится лишь тверже, а дыхание — учащеннее.       Кавех дрожащими руками тянется к бедрам Хайтама, и когда тот касается своим членом его — понимает, что такая картина сводит с ума. Ещё и чертово звучание оркестра из старого проигрывателя почему-то заставляет думать, что они творят до ужаса непристойные вещи. Кавех вздрагивает, когда чувствует, как внутрь проникает палец Хайтама, медленно массируя и растягивая узкие стеночки мышц. Он торопится, это чувствуется, но не позволяет себе спустить всё на тормозах — лишь спустя какое-то время и после просьбы Кавеха вводит и второй, после него третий, заставляя того задохнуться от проступающего удовольствия, удивления и небольшого дискомфорта, которые причинил ему его возлюбленный. Его пальцы касаются чувствительной точки — Кавех стонет громче, попадая в ноты произведения, пока губы Хайтама влажно мажут по его шее…        Кровь приливает к щекам от осознания, как же этого не хватало в последнее время. Капля смазки с члена Хайтама падает на чужой живот, Кавех тихо хнычет, прикусывая губу. Рука Хайтама задирается, опускается куда-то и пытается что-то нащупать в сумке у кровати, и вскоре это «что-то» оказывается в его свободной руке спустя секунду. Флакон смазки наполовину полон, из-за будоражущих тело чувств он немного проливает на простынь, чувствуя, как ладонь Кавеха сжимает его плечо — немая попытка поторопиться. Он растирает смазку по члену, медленно приставляя головку к растянутому входу.       Хайтам нависает над ним. Обхватывает его талию ладонью, заставляя выгнуться, и входит, поймав ещё одну ниточку воспоминаний. Их жаркий секс дома у Кавеха прошлым летом. Тогда, очень давно… сплетённые тела, такие тихие стоны — его родители не должны были услышать, как жадно, как горячо Хайтам желал своего возлюбленного. Пролетевшее перед глазами воспоминание только сильнее распалило его — Хайтам задвигался внутри, войдя по основание, и Кавех шлепнул его по плечу, растирая выступившие слезы пальцами.       — Ты здесь не один удовольствие получаешь, если что, — Кавех вдруг нервно хохотнул, прислушиваясь к музыке, и закрыл ладонью глаза, пока плечи сотрясались от тихого смеха. Он всё пытался заставить себя привыкнуть к ощущениям. — Выйди, и…       — Что, зайти нормально? — зло усмехнулся Хайтам. Кавех сразу убрал руку с глаз, но, вопреки поднявшемуся внутри возмущению, он застонал и снова засмеялся. — О, Матерь… твой язык способен на многое, а ты так бездарно…       Хайтам не дал ему закончить. Не позволил. Наклонился, вжимая Кавеха в постель, задвигался немного быстрее и удивительно мягко прервал чужое недовольство поцелуем, слегка раздвинув его губы языком и коснувшись им чужого. Кавех вцепился в его плечи, царапаясь. Он всё же обнимает его, шепчет ему на ухо просьбы поторопиться, опять царапает руки, шею и спину. Хайтам дразнится, специально замедляя темп и чувствуя, как обмякает на подушках Кавех — так хорошо, но в то же время дурно.       Он хочет себя убить — ритмичная музыка никак не вяжется с тем, как медленно он двигается, позволяя тому привыкнуть. Хайтам движется плавно, чувствуя это каждой клеточкой тела, а Кавех стряхивает капельки пота со лба. С каждой минутой он чувствует, что смелеет — это проскальзывает в его движениях, набирающих темп и в громких стонах самого Кавеха, прикрывающего рот ладонью. Кавех касается руками его бедер, умудряясь зацарапать и их, а Хайтам расценивает это, как призыв двигаться быстрее — член попадает по простате, по чувствительной точке Кавеха, который, не выдержав всплеска всевозможных ощущений, кончает первый.       Хайтам продолжает двигаться, но уже не так быстро. Он тянется за поцелуем, ощущая, что близится к разрядке, и чувство не подводит — он кончает следом, падая на подушки рядом и приводя в порядок сбившееся дыхание. Кавех устраивает голову на чужой груди, натягивая на них одеяло — они обязательно сходят в душ, но точно не сейчас.       — Это была благодарность за свитер? — он тихо смеётся, поднимая голову и смотря на Хайтама. — Бедный Нёвиллет, как же теперь мне смотреть ему в глаза? Теперь всегда буду слышать эту музыку…       — Поверь мне, будешь смотреть спокойно, как и смотрел до этого, — Хайтам гладит его по волосам. Он о чем-то задумывается и взгляд его падает на окно. — Светает, Кави, смотри. Не верится, что осталось совсем немного до того, как мы выпустимся и наконец станем жить вместе.       Кавех почему-то молчит, но Хайтам принимает его молчание за усталость. Солнце мягко приласкало лучами их лица.