Ода свету души

      Следующие дни были очень странными и напряжёнными для Нёвиллета. В связи с пропажей Сахарозы многие студенты, как и преподаватели, часто были на взводе: некоторые уехали, как только Чжун Ли разослал письма всем родителям, оповещая их о сложившейся ситуации. Таких было немного, по сравнению с количеством учеников, решивших остаться, но напряжение, как и страх, казалось, летали в воздухе, заражая атмосферу вокруг. Все оставшиеся студенты старались отвлекаться как могли: многие стали устраивать тайные ночные вечеринки, тематические сборища, собирались на самые разные развлечения большой компанией, разбредаясь только к утру или вовсе устраивая ночевки друг у друга. Оно и понятно — все боялись оставаться одни. Отношения между магами и людьми тоже обострились: ведьмаки были недовольны тем, что среди всех учеников Академии преступники не трогают только не-магов. В какой-то момент они стали считать оскорбительным одно только присутствие не-магов рядом с собой, но в это же самое время даже друг к другу относились с подозрением. Они расточали друг другу веселые, фальшивые улыбки, но глядели искоса и выражались двусмысленно. Нередко их слова можно было трактовать как прямое оскорбление, завуалированное под невинную шутку. Часто сталкиваясь с подобным отношением, Нёвиллет стал задумываться о его иных причинах; может, они так бестактно развлекаются лишь для того, чтобы забыть о своем страхе быть похищенными? Нёвиллет нередко ловил на себе косые взгляды, и, чтобы не обострять ситуацию, лишний раз старался не сталкиваться с Ризли у всех на виду, задерживаясь у герцога по вечерам и отчитываясь ему по поводу любой, даже самой незначительной информации. Расследование так и стояло на месте: никаких новых деталей, улик или свидетелей не обнаружилось, и это очень капало всем на нервы. Нередко Аякс, прогуливающийся на территории Академии, мог сорваться на ком-то из студентов, крайне озлобленный на сложившиеся обстоятельства. Впрочем, это было неудивительно: парень до сих пор питал странную неприязнь и недоверие по отношению к Нёвиллету, которое сквозило буквально в любом жесте и слове. Стараясь не забивать себе этим голову, он просто лишний раз пытался избегать встреч с импульсивным другом герцога.       Аль-Хайтам оказался совершенно не в восторге от участия Нёвиллета в расследовании, в отличии от Кавеха, испытывающего такой же энтузиазм, что и сам Нёвиллет. В последнее время они часто втроем собирались в комнатах друг у друга, наперебой делясь своими догадками и теориями. Нёвиллет нередко думал, что сказал бы Ризли, узнай он о том, как именно некоторая информация поступает к Нёвиллету, однако он сразу же себя успокаивал: он не давал никаких обещаний герцогу, а значит, мог быть совершенно спокоен за своих друзей и информацию, которую им доверял. На душе всё равно было гадко, когда он задумывался обо всем происходящем. Кто станет следующей жертвой? Как скоро это произойдет? Что он может сделать? Да и сможет ли? Ломая голову над этими вопросами каждый Божий день, Нёвиллет приходил в отчаяние, не находя ответа. Иногда ему становилось стыдно за то, кем он был. Обычный человек. Ему не грозит никакая опасность. Его никто не похитит поздней ночью, он не будет убит для ритуала. Ритуал… как именно он проходит? Если представить, что встреченная им мелюзина была одной из жертв культа, то, получается, все остальные уже мертвы? Он со страхом думал о том, что в один день, отправившись на экспедицию, он повстречает очередную заблудившуюся душу…       Бывало, что Нёвиллет испытывал достаточно противоречивые чувства, когда задумывался о своей роли в расследовании: делает ли он достаточно? Вспоминая о случае в комнате Сахарозы, он иногда касался пальцами своей метки, слегка её поглаживая. За прошедшее время порез затянулся, став лишь первым рубцом на белоснежной коже. В какие-то моменты Нёвиллет ловил себя на мысли, что эта метка, скрепив их договор, обладала ещё кое-какими свойствами, и одно из них — это, возможно, чувствовать прикосновения друг друга каждый раз, когда один из них мог в случайном (а может, и нет) жесте провести пальцами по ней? Нёвиллету иногда казалось, будто он даже чувствует лёгкие покалывания, и одна только мысль о подобном очень странно его будоражила: это казалось ему слишком интимным и личным. Может, это происходило по причине смешения разных кровей? Признаться честно, эти бесконечные вопросы утомляли. Они копились и копились друг за другом, так и не находя себе ни одного ответа.       В один из дней после занятий аль-Хайтам и Нёвиллет получили письмо от отца Адерфи: тот, узнав о происходящем в Академии, попросил братьев как можно скорее его навестить. Больше в письме почти ничего не было, кроме обыденной просьбы соблюдать осторожность и не забывать заботиться друг о друге. Когда они поступили в Академию в возрасте пятнадцати лет, то вместе покинули дом отца, окончательно перебравшись в учебное заведение. Их встречи были редки: постоянная нагрузка в Академии и частые разъезды отца Адерфи каждый раз удерживали их от встречи. Поначалу разлука с сыновьями давалась мужчине очень тяжело: первое время они часто обменивались письмами, а на выходных старались навестить отца. Постепенно, встречи стали сходить на нет. Учитывая теперешнее очень тяжелое для Академии, как и для всего Тейвата время, Нёвиллет понимал, что встретиться с отцом — дело безотлагательное. В конце концов, с момента их прошлой встречи прошло почти четыре месяца, и они успели соскучиться по единственному члену семьи.       Отец Адерфи забрал Нёвиллета из Дома Очага совсем ребенком и воспитывал как родного сына: в любви, тепле и заботе, желая воспитать из него, как и из Хайтама, достойного человека. Нёвиллет был многим ему обязан. Спустя многие годы фигура отца в его жизни стала закреплять за собой всё больше уважения и чести: он мечтал показать ему, каких высот сумеет достичь, являясь самым простым человеком. Впрочем, едва ли сам отец в этом нуждался, но Нёвиллет, страдая от чувства долга, видел в этом одну из своих целей. Разве не будет ему отрадно видеть успехи своего сына?       Показать хоть кому-то чего ты стоишь… единственному родному человеку на земле.

***

      Нёвиллет покрутился перед зеркалом в последний раз, закрепив на поясе несколько ремешков с небольшим карманным гримуаром. Маленький катализатор третьей звезды был своего рода залогом успеха в случае опасности. Конечно, далеко не самое лучшее оружие для схватки, но едва ли хоть кто-нибудь решится на них напасть средь бела дня в выходные дни. Не решится же?.. Нёвиллет усмехнулся. Какая глупость. Уповать на везение, в то время как кто-то похищает студентов прямо из их спален. Давящая атмосфера чувствовалась в воздухе и давила свинцом. Шумно выдохнув, Нёвиллет собрал волосы в высокий хвост. Как же удивится отец! Когда они виделись в последний раз, его локоны едва успели дорасти до плеч, а сейчас — уже болтались у поясницы. Он задумчиво провёл пальцами по голубым прядям, выбив одну. Красиво. Был в этом какой-то шарм. Чистая, невинная, почти ангельская красота.       Нёвиллет тихо засмеялся, когда подошедший со спины Хайтам застал его врасплох, обняв друга за плечи и по привычке так ласково пожурив.       — Я предупредил преподавателей, что мы собираемся навестить отца. Они дали добро, но с условием, что мы вернемся до заката. С нами поедет один из академских жандармов. Думаю, все пройдет гладко, — Хайтам пригладил чужие волосы. — Как удивительно быстро меняется время, ахий. Только вчера мы были свободны, а сейчас…       Нёвиллет развернулся к нему, положив руки другу на плечи. Он улыбнулся.       — Мы всегда будем свободны, как ветер Барбатоса, брат мой, — Нёвиллет слегка сжал его плечо. — Нынешний расклад очень печалит, но всё же… будем верить, что это лишь временные трудности. Сегодня я не хочу думать ни о чем другом, кроме отца. Он ждёт нас. Нужно выдвигаться.       — Шукран, — Хайтам благодарно кивнул ему, накидывая плащ. — Всегда умудряешься подобрать нужные слова. Что, устроим гонку на вьючных яках, как раньше?

***

Нёвиллет даже не успел закинуть руку над дверью, как она распахнулась, являя солнцу счастливое лицо мужчины. Отец Адерфи, сияя от счастья и претендующий на роль нового светила, зашагал им навстречу, крепко обнимая двоих сыновей. Стоит отметить, что месяцы, плавно перетекающие в годы ожидания с перерывом на короткие встречи всё же взяли верх: где-то на лице проступили морщины, а на густой, темной бороде пробились седые волосы. Нёвиллет оглядел отца. Сильные руки, исполосованные шрамами в память о былых боях: когда-то отец Адерфи был славным искателем приключений, а о его экспедициях в пустыни можно было слагать легенды и писать оды, достойные тягаться даже с романами дома Яэ! Мужчина, засмеявшись, прижал сыновей к своей груди. Благодарно кивнув жандарму, он отпустил его ожидать неподалеку, приглашая парней в дом. Нёвиллет физически почувствовал, как заныло его тело, пронизываемое ниточками былых воспоминаний: вот на полках стоит старая фотография, сделанная на фотоаппарат, вошедший в первую партию только-только появившегося изобретения; в гостиной, возле горшка с домашними лотосами, величаво так и стояла деревянная кукла, на которой в детстве Хайтам и Нёвиллет оттачивали свои умения, а там, в конце, на кухне — его любимый сервиз, привезенный отцом из Инадзумы! Словно в трансе, Нёвиллет оглядывал убранство родного дома так, словно был здесь в первый раз. Не сумев скрыть счастливой улыбки, он развернулся к отцу, они снова обнялись и присели на диван, так и светясь от радости из-за долгожданной встречи. Отец Адерфи, обняв их за плечи, вдруг захохотал и указал пальцем на дверной косяк.       — Помните, как в детстве вы с Хайтамом мелом расчертили мне всю дверь, ругаясь из-за роста? Я до сих пор не могу себе позволить их стереть, — он внимательно оглядел их. — Ты, Нёвиллет, кажется, всё же вымахал больше, чем Тами. Ну-ка, ну-ка, покрутись перед отцом… ангел, как мы всегда и говорили. Ну и волосы ты отрастил… — он вдруг широко улыбнулся, о чем-то вспомнив. — Статья! Я читал ту статью, когда ты в прошлом году заполучил лицензию на владение оружием пятой звезды! Она до сих пор хранится в моей комнате. Не поверишь, обошел всех соседей: бедный старик Афшин чуть не отправился в сон к Великой Матери, узнав об этом! Его сын ведь простой ремесленник…       Хайтам и Нёвиллет переглянулись, весело улыбнувшись. Нёвиллет шутливо нахмурился:       — Всякое ремесло важно, отец.       — Но, выбирая между наковальней и оружием пятого ранга… — он подмигнул ему и вдруг повернулся к Хайтаму. — Тами, ибн, чем ты ещё порадуешь меня? Ваш старик изрядно устал… но видеть дома родных сыновей — да видит Матерь, сегодня я самый счастливый маг на земле!       Хайтам слегка отстранился, вежливо улыбнувшись. Он слегка поклонился, приложив пальцы к губам — такой жест от детей к своим родителям был знаком великой чести и всегда был применим только в одном случае — когда дети хотели просить благословения. Нёвиллет заметил, как задрожали от нервов пальцы Хайтама. Улыбка почти сразу сошла с лица их отца, и он, убрав руки сына, в каком-то волнении вскочил с дивана, встав прямо перед ним. Миг — и его лицо вновь озарила широкая улыбка.       — Матерь сегодня и впрямь необычайно добра ко мне, — Адерфи пригладил волосы Хайтама. — Ибн, ты хочешь жениться? Но где же невеста? — он оглядел дом, весело смеясь. — Негодный, ты решил опозорить своего отца? Нёвиллет, безусловно, красив как ангел, и он тебе даже не родной по крови брат, однако…       Хайтам, захохотав, вскочил с дивана. Адерфи похлопал его по плечу. Борясь с явным волнением, Хайтам вывалил всё на одном только выдохе:       — Кавех, с даршана Кшахревар, под покровительством одного из великих мудрецов, мой возлюбленный… я бы хотел представить его тебе сегодня, но у него не получилось приехать. Могу ли я уповать на твое согласие, отец? Он всего лишь архитектор, но…       Отец Адерфи покачал головой, убирая руку с плеча Хайтама. Он прервал его на полуслове и раскинул руку в сторону, шевельнув пальцами: его глаз Бога загорелся и в воздухе тонкими нитями дендро магии показались силуэты дворцов, городов, самых разных регионов…       — Всего лишь архитекторы — на них держится весь Тейват. Люди, испокон веков творящие чудеса на простой бумаге, вскоре возводимые при жизни в невиданных нам масштабах. Они строили дворцы, в которых жили Архонты, возводили дома и города, в которых жили наши предки, и будут отстраивать обитель для наших детей. Хайтам, они — фундамент мира, их руки — настоящее чудо Матери. Не оскорбляй свою любовь словами столь грубыми, не достойными уст моего сына, — Адерфи снова шевельнул пальцами и все силуэты рассеялись. — Ты должен быть благодарен за то, что этот великий дар живет в его душе. Самый легкий путь, по которому может пойти маг — это следовать за глазом Бога, и если он выбился из общего ряда, найдя счастье в столь великом деле, то это… это заслуживает уважения. Запомни это. Я не дам своему сыну никакого благословения, если он не будет достойно относиться к тому, кого выбрало его сердце. В этом мире есть две неизменные вещи, дети мои… — отец Адерфи медленно присел на диван рядом с ними. — Мы создаём и чувствуем. Помните об этом. Оба.       Аль-Хайтам осторожно опустился на диван рядом с ними. Они с Нёвиллетом, даже не сговариваясь, опустили головы на широкие плечи отца.       — Мне не нужно давать тебе никакого благословения, Хайтам. Ни тебе, ни Нёвиллету, поскольку вы оба выросли в любви и заботе. Я благодарен Матери за то, что с самых ранних лет вы нашли в душах друг друга настоящее сокровище, за светом которого тянулись, оберегая один другого. И я верю, что этот же свет притянет к вам нужных людей или магов — в этом нет никакой разницы. Какой толк от вида крови, текущей в твоих венах, если свет душ одинаково яркий? — Адерфи, улыбнувшись, потрепал сыновей по волосам. — Я доверяю вам. Везде. По каждому вопросу. В это неспокойное время лучшее, что вы сможете сделать — быть друг у друга и оставаться до самого конца. Наши сердца, наши тела и наши души даны нам лишь единожды — не проживайте пустую жизнь.       Словно бы опомнившись, улыбка на лице мужчины снова быстро померкла.       — Собственно, одна из причин, по которой я был вынужден пригласить вас сюда как можно скорее… в Пустыне, как и в каждом уголке Тейвата, постепенно становится очень, очень неспокойно, — отец Адерфи покачал головой. — Невозможно спастись от цунами, прикрывшись рукой в страхе: всюду отказываются верить в возвращение культа, поскольку с прошлого раза успело пройти больше тысячи лет. Маги в опасности, и ты, Нёвиллет, должен оберегать своего брата… ровно как и ты, Хайтам. Ведь изначальной целью культа всегда являлось пробуждение Матери, война… истребление людей, чистка континентов… смерть, голод, нищета. Всё это страшно. Безумно страшно… Я не хочу, чтобы вы ввязывались ни в какие истории…       Отец Адерфи ласково коснулся пальцами рук своих сыновей. Он вдруг резко нахмурился, вглядываясь в запястье Нёвиллета. Заметив отвратительный рубец, он резко схватил сына за руку, вскочив с дивана и выставив руку на свет. Его лицо пронзила гримаса ужаса.       — Что это? Что это, Нёвиллет? С кем ты заключил договор на своей крови?!       Нёвиллет еле успел вырвать руку из мертвой хватки отца, он боязливо дернулся в другой конец комнаты, прижавшись ко стене. Атмосфера накалилась до предела, он не понимал, почему его реакция вдруг стала такой бурной. Отец Адерфи, резко метнувшись к нему, вцепился пальцами в свои волосы, качая головой.       — Каков был договор, Нёвиллет? С кем? С кем?!       Нёвиллет услышал стук собственного сердца. Он впервые видел отца таким напуганным и разъярённым. Он сокрушенно смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Хайтам, ощутив угрозу, быстро оказался рядом с ними, встав между. Отец Адерфи вновь попытался дотянуться до руки сына, но Хайтам не позволил ему. Нёвиллет почувствовал, как невыносимо тяжело ему это далось: впервые пойти против родного отца.       — Во что вы ввязались?.. — просипел Адерфи. Он, пошатываясь, упал на диван, закрыв лицо руками. — О, Матерь, я думал, что защитил тебя…       Нёвиллет, догадавшись о чем-то, ринулся к отцу, упав перед ним на колени. Не обращая внимания на ругань Хайтама, он коснулся рук мужчины, взмолившись:       — Ты что-то знаешь, да? Скажи мне, прошу…       Он отрешенно закачал головой. Нёвиллет почувствовал, как начинает злиться.       — Зачем ты пытаешься меня предостеречь, если сам же молчишь?! От чего ты хотел меня защитить? И как я могу довериться тебе, если ты не желаешь мне рассказать?..       Отец Адерфи резко задрал рукав рубахи. Внутри Нёвиллета что-то разбилось, умерло, застыло… там, на запястье мужчины, были два таких же отвратительных, старых рубца… два договора на крови. Мерзкая догадка пронзила его острием кинжала. Нёвиллет прижал ладонь ко рту, отшатнувшись; не удержавшись, он упал назад, неуклюже выставив руку и царапнув её о старый, деревянный пол. Хайтам медленно подошел ближе, не понимая, что происходит.       — Нет… нет, нет, нет…       Отец Адерфи ужаснулся, когда заметил, с каким отрешенным и взглядом, полным боли, смотрит на него его сын. Его губы затряслись.       — Давно… очень давно я обещал ему. Обещал, что не расскажу тебе правды. Это был первый договор. А второй… второй заключался в том, что я никогда не раскрою тебе его имени, — пробормотал он. — Никогда...       Нёвиллет едва ли нашел в себе силы, чтобы подняться. Он попятился к двери. Отец Адерфи вскочил с дивана, но Нёвиллет выставил руку. Его голос, полный гнева, заполнил собой всё пространство.       — Не подходи ко мне. Не вздумай… — он коснулся ручки двери и вдруг замер. — Дом Очага… ты взял меня, потому что…       — Нет! Нет. Это ложь, Нёви, я…       — Я думал, что ты забрал меня тогда, не имея никаких причин, просто… потому что захотел, но ты… ты всё это время лишь повиновался кому-то?.. Заключил договор, зная что-то важное, ценой своей жизни?.. — Нёвиллет нервно усмехнулся. — О, нет… цена этого договора — не твоя жизнь. А моя. Ты собственными руками… убил всё. Ты убил нас. Ты убил нас, отец.       Нёвиллет выскочил за дверь, игнорируя крик отца и Хайтама. Он больше ничего не слышал. Ничего не видел. Так пусто и никого рядом нет, даже жандарм, приставленный к ним, куда-то пропал, а рядом паслась только его лошадь. Ему показалось, как он увидел тень где-то за домом, но было уже не до этого. Нёвиллет быстро взобрался на лошадь, вскинув поводья. Бежать. Уйти. Уйти отсюда, из этого ада… из места, которое он всегда считал своим домом. Глаза предательски застилали слёзы, всё, что он видел перед собой — бескрайние просторы, сменяющие друг друга пейзажи деревни и поселения… Ему было так отвратительно плохо. Голова гудела, руки тряслись, и он почувствовал, как поводья, впившись ему в руки, неприятно мозолили кожу. Нёвиллет со всей силы сжал челюсть, чтобы не закричать. Клыки полоснули по языку, и он почувствовал, как по губам снова стекает кровь. Отец…       Единственный человек, которого он считал своей семьей — тот, кто его воспитал, отдал в Академию, подарил шанс на счастливую жизнь. Нёвиллет только сейчас задумался о том, знал ли он своего отца, знал ли он его настоящего? Парень стер слезы локтем. Было очень больно. Невыносимо, так, что раздирало всю душу и сердце, и не хотелось больше жить и дышать. Знать, что человек, которого ты любил, как отца, растил тебя из-под чьей-то указки; знать, что этот человек до конца своей смерти будет скрывать что-то важное… о, Матерь, ты необычайно жестока, если обрекаешь своих детей на такие страдания…       Нёвиллет даже не заметил, как оказался в Академии: бросив лошадь у конюшни, он побежал в обитель со всех ног, не замечая никого на своём пути. Бесконечная дорога вверх… он бежал вперед, но его сердце говорило ему, что он уже очень давно покоится на самом дне. Нёвиллет вдруг уперся в кого-то, возникшего у него на пути; на языке уже пригрелось пару ласковых, и он задрал голову, вдруг замирая — перед ним стоял герцог. Сама безмятежность. Он заинтересованно скользнул взглядом по Нёвиллету, и вдруг сразу нахмурился, заметив кровь на чужих губах и одежде, стоило признать, что и сам вид студента наталкивал на тревожные мысли: взъерошенные, выбившиеся из хвоста волосы, заляпанная в крови одежда, общий беспорядок, дрожь по всему телу… Герцог схватил его за руку и рывком завел в какой-то пустой кабинет рядом, стоило им услышать шаги. Нёвиллет уже ничего не понимал, находясь в абсолютном оцепенении. Ризли, все так же хмурясь, оглядел его с ног до головы и коснулся пальцами губ, уже по привычке осматривая чужие клыки.       — Снова, тацу? В чем дело? — тихо спросил он. — Язык проглотил? — он усмехнулся, заострив взгляд на крови. — Да нет, не похоже. Прикусил? Больно? Твою Матерь, в чем дело?       Нёвиллет закачал головой. Он позволил себе зарыдать, впервые в своей жизни так истошно, раздирая в клочья сердце и душу. Повинуясь какому-то безумному порыву, шагнул ближе к герцогу, вцепившись в него и неуклюже, но так крепко обняв, ощущая каждой клеточкой своего тела, насколько одиноко он себя почувствовал… Ризли замер, так и не двигаясь.       Этим днем одна душа лишилась тепла, взамен подарив его другому…       И никто из них об этом не знал. В аудитории висела тишина, прерываемая всхлипами Нёвиллета. Раздался гром, сотрясая стены.       Полил дождь.