Ода свету души

      Капал дождь. Холодные, крупные капли всё стекали по волосам Нёвиллета, по его лицу, по дрожащим ресницам и тонким губам, по острой линии челюсти, соединялись в одну большую каплю и падали на землю, сливаясь с травой, колышущейся от ветра. Нёвиллет всё утирал холодную влагу с лица, уже не различая, где были его слезы, а где — плач Матери, капающий с серого неба. Вокруг не было ни души — лишь шелест и завывания ветра, шум волн, разбивающихся о скалы, подобно сердцу Нёвиллета, разбитого на тысячи маленьких-маленьких капелек боли. Нёвиллет опустил взгляд на букет цветов, что сжимал в своих руках — из-за дождя многие бутоны, покосившись, клонились ниже, к земле, словно бы и его не хотели видеть. Он прижал букет к своей груди — лишь на мгновение — и уже положил его к статуе, перед которой стоял всё это время. Белый мрамор. Высокая, возвышающаяся над ним белокаменная фигура смотрела гордо и прямо, будто не знала страха, словно бы могла сойти с постамента в любую секунду. Нёвиллет знал, что этого никогда не произойдет. Сколько прошло времени? Кажется, тысяча лет? Больше? Он совсем потерял счет годам, в тот самый момент, в ту секунду и миг, когда сердце Ризли перестало биться. После его смерти из мира ушли все краски, перестала звучать музыка и ласково греть солнце. Не было ничего, только пустота, невыносимая боль, дни и ночи, сменяющие друг друга, бесконечное одиночество. Его называли ничтожным Архонтом — никто не понимал, почему Фонтейн вдруг накрыл нескончаемый сезон дождей…       Нёвиллет взглянул на статую снизу-вверх. Милый лик возлюбленного ни на секунду не покидал его памяти — так и остался жить его портрет на изнанке чужих век, но голос… как он звучал? Как он смеялся? Нёвиллет не помнил. Только смутные воспоминания, ничтожные обрывки, но больше ничего. Сколько раз за всю свою жизнь он успел проклясть самого себя? И сколько раз жизнь в ответ проклинала его самого, отбирая всех, кого он так сильно любил? Его жизнь — одно сплошное мучение, непрекращающийся цикл страдания и вечного мучения в попытках отпустить человека, ставшего его любовью, продолжением его души и сердца. Время не лечит, даже не пытается. Лишь слегка притупляет боль, стачивает её, как вода точит камень, но не больше. Нёвиллет оглядел эту статую. Где-то прорезались трещины, словно уродливые шрамы. Одна трещина зияла прямо возле сердца. Нёвиллет заполнил их все цветами, будто бы это хоть что-то могло изменить. Придет время и трещин станет больше, статуя развалится, и больше на свете не останется ничего, что помогло бы ему продлить память о погибшем возлюбленном. Постепенно, год за годом, и Нёвиллет забудет о нем, о том, как он выглядит, и сохранит в своей памяти лишь нескончаемую боль, тоску в сердце, что не будет давать ему спать по ночам. Разум всё ещё цеплялся за что-то, не верил до конца, заставлял Нёвиллета надеяться, что, когда он вернется домой, Ризли всё так же будет его ожидать — довольный и счастливый, безмятежный и спокойный от присутствия возлюбленного рядом. Он всё хранил в своей памяти воспоминания. Воспоминания об исполосованных шрамами руках Ризли, которыми он после тяжелого дня загребал Нёвиллета в свои объятия. Разумеется, всё это ложь. Никто не будет ждать его дома. Впереди только вечность.              Вечность без него, без любви и счастья, вечность без улыбок. Только бесконечный дождь и Фонтейн, утопаемый в печали своего дракона.       Нёвиллет с шумом втянул побольше воздуха, резко сев на постели. За окном стояла непроглядная темень — ночь только вступила в свои владения. Возвышавшаяся в небе луна всё заглядывала в их окно, освещая комнату светом. Нёвиллет в немом оцепенении коснулся рукой своего лица, вытирая слезы. Снова этот кошмар. Снова этот сон, в котором он теряет Ризли. Нёвиллет медленно прикрыл глаза, тяжело дыша, пытаясь привести в порядок дыхание, сбитое из-за дурного сна. Он почувствовал, как Ризли, тоже резко проснувшийся из-за него, коснулся его плеча губами в успокаивающем жесте. Нёвиллет повернулся к нему, задержав свой взгляд даже больше положенного, и слёзы хлынули из его глаз, стоило ему так ясно и четко ощутить присутствие Ризли рядом с собой. Он здесь и он жив, его никто не отнял. Они всё так же проводят свои ночи рядом друг с другом, и дни коротают вдвоём. Но разве возможно не думать о своём самом главном страхе, что преследует его даже во снах? Нёвиллет порывисто прижался к Ризли, молча, не в силах проронить и слова. Ризли всё гладил и гладил его по спине, по спутанным волосам, касался губами заплаканного лица в отчаянной попытке успокоить. Они не говорили, но он знал, что было у него на душе. Было нетрудно догадаться — уже который день Нёвиллет вскакивал по ночам, встревоженный кошмаром, и потом едва ли мог вообще сомкнуть глаза, не понимая, в какой реальности ему оставаться. В той, что была сейчас, или в той, что неумолимо его настигнет? Ризли всё понимал. Его тоже мучали эти кошмары. Но он не говорил ни слова. Хотелось быть той самой опорой, непробиваемой, огромной скалой, о которую каждый раз ударяются волны, прибитые штормом. Так оно и было. И даже если Ризли суждено пробыть с ним ещё немного, то он всё равно сделает всё, что в его силах, лишь бы только не омрачать и без того серую, но такую долгую его жизнь.       Нёвиллет всё касался и касался его — гладил черные волосы, перебирал посеревшие прядки. Он чувствовал, как мужчину пробирает дрожь, которую он всё пытался скрыть. Нёвиллет обессиленно упал на подушки, тяжело вздохнув. Ризли наклонился к нему как можно ближе, накрыл своей ладонью чужое лицо, не противясь желанию Нёвиллета прижаться к ней как можно крепче, желая продлить это тепло. Ризли лёг рядом, прижав его к своей груди.       — Давай поговорим о чем-нибудь, — негромко заговорил он, и Нёвиллет, только-только услышав его голос, сразу заметно успокоился, — и ты уснешь.       Нёвиллет покачал головой:       — Не смогу. Прости, — добавил он после некоторого промедления, — за то, что разбудил. Ты и так беспокойно спишь…       Ризли беззлобно усмехнулся, натянув на них одеяло. Нёвиллет слегка задрал свою голову, ткнувшись губами мужчине в подбородок. Ризли взглянул на него. Легкий, нежный, мимолетный поцелуй — и жизнь снова блещет красками. Нёвиллет так хотел отпечатать этот миг в своей памяти, запомнить его, возвращаться к нему потом снова и снова. Чтобы он никогда не посмел забыть ни звука его бархатного голоса, ни этих светлых глаз, всегда дарящим Нёвиллету одну лишь только нежность. Ризли вдруг заговорил. Рассказывал ему обо всём, что приходило в голову: о годах, что провёл в крепости, об их дружбе с Аяксом, о своих братьях и сестрах, рассказывал про континенты, в которых бывал, и про тех, с кем ему доводилось сражаться. Нёвиллет слушал его так внимательно, внимал каждому слову, слетевшему с уст мужчины. Иногда Ризли отвлекался, чтобы лишний раз огладить парня по щеке — в сумраке проверить, не плачет ли он больше, и прижимал ладонь к его груди, чтобы узнать, не беспокойно ли больше его сердце.       — Мне всё равно, сколько лет отвела мне Матерь, — серьезно произнес Ризли. Он вдруг улыбнулся краем губ, заметив, как задрожали чужие ресницы. — Я проживу эту жизнь так, чтобы помнить каждый миг, проведенный с тобой. Не нужно пытаться отстраниться — от этого не станет легче. Я люблю тебя, Нёвиллет, и я боюсь жизни без тебя. Какой бы ни была цена моего счастья — я безропотно приму её. Как ты не понимаешь? Ты стал тем единственным, кого я сумел полюбить, и, если мне потребуется, во сне Матери я буду ждать тебя тысячи и тысячи лет. Да, это больно, но… — Ризли порывисто прижал его к себе. — Это не конец. Мы ещё найдем выход. Слышишь меня, Нёвиллет?       Нёвиллет поднял свою голову, взглянув на Ризли. Слезы замерцали при свете Луны, как самые яркие софиты.       — Прости. Мне просто так страшно… даже думать об этом, — он тяжело выдохнул. — Словно нахожусь на перепутье. Куда мне идти, какой выбор сделать? Как я должен поступить? Как мне избавиться от этого проклятья? Ведь это не жизнь…       — Из-за меня ты…       — Нет! — горячо воскликнул Нёвиллет. Он перехватил ладони Ризли, сжав их в своих. — Не из-за тебя. Скажи мне, в чем смысл жизни, о которой я не просил? Разве я хотел становиться заложником этого положения? Что есть хорошего в том, чтобы видеть как ты теряешь всех, кого любишь?       Нёвиллет поцеловал костяшки его пальцев, тихо, так шумно выдохнув. Глаза Ризли неотступно следили за ним.       — Знаешь, нам надо навестить ту девочку из деревни… — шепнул Ризли, уткнувшись носом в шею Нёвиллета. — Как она там поживает? Отправимся вместе?       Мягкая улыбка расцвела на лице Нёвиллета. Он кивнул, успокаиваясь от ощущения чужого тепла рядом с собой. Сделалось так спокойно в одночасье, будто он никогда и не знал бед.       — Наверное, она соскучилась, — согласился Нёвиллет. — Как только разберемся со всем, то сразу навестим её.       В окно что-то стукнуло, будто птица ударилась крылом. Ризли встревоженно поднял голову, но за окном ничего не было. Он обессиленно уронил голову на подушки. Нёвиллет скользнул взглядом по нему, только сейчас заметив, как сильно его сморила усталость. Темные круги под глазами, дрожащие ресницы. Нёвиллет прижался к нему всем телом.       — Засыпай. Я здесь, я никуда не уйду, — шепнул Ризли. Он прикрыл веки. — Ты проснёшься и я буду рядом. Никто не отнимет меня у тебя. Не посмеет.

***

      Чайлд развалился в кресле, закинув ногу на ногу. Его глаза суматошно бегали по бумагам, что он разложил перед собой на коленях, от одной к другой. Он изучал информацию, впитывая каждое слово. Догадка постепенно крепилась в нем, как застывающая глина. Чжун Ли, стоявший рядом, наблюдал за ним, внимательно следя за каждой переменой на чужом лице. Аякс бесцеремонно отбросил бумаги в сторону, и они разлетелись по комнате, как рассыпавшееся зерно. Он лениво потянулся, поправив волосы. При ярком свете полуденного Солнца они отливали пламенем.       Солнечный отсвет — так Чжун Ли его называл. Самая крупная жемчужина в океане. Мужчина, подобный самому могучему воину, которого он так сильно любил.       — Что скажешь? — Чжун Ли кивнул на бумаги. Он повёл пальцами, и они посыпались пеплом, растворившись в воздухе. — Есть ли у нас какие-то основания подозревать его?       — В этом есть какой-то смысл, — уклончиво начал Аякс. — Однако… эта догадка слишком безумна. Стоит донести это до Ризли, и…       Дверь внезапно распахнулась. На пороге оказался сам герцог — бледный и с лицом, перекошенным от ужаса. Аякс медленно поднялся с кресла. Ризли, пошатываясь, медленно двинулся им навстречу. В своей руке он сжимал конверт, перепачканный кровавыми пятнами. Аякс нахмурился. Они с Чжун Ли недоумённо переглянулись.       — Что…       Чжун Ли вскинул ладонь, не дав Аяксу договорить. Он осторожно взял из рук Ризли конверт, открывая его. Сначала ему показалось, будто там ничего и не было. Он просунул пальцы и почувствовал, как они коснулись клочка бумаги. Чжун Ли вытащил её, и из концерта на пол упало кое-что. Лотос, перепачканный кровью. Аякс сморщился, почувствовав неладное. Он резко подошел к Чжун Ли, заглядывая в содержимое листка.

«Вы оставили вашу химэ, хотя обещали приходить к ней. Ваша Ами так скучала по господину…»

      Аякс в мгновение ока оказался возле Ризли, что стоял, не в силах и пошевелиться. Ноги мужчины подкосились. Аякс невероятным усилием схватил его за плечи.       — Кто это? О ком идет речь? Кто такая Ами? — Аякс усадил его в кресло, нервно сглотнув. Он легонько потряс его за плечи. — О, Царица, как ты бледен… да в чем дело?!       — Он убил её… — Ризли медленно прикрыл глаза. — Я проснулся утром, потому что мне прислали письмо, и… черт…       — Жертва культа? — спросил Аякс, но тут же покачал головой. — Нет, бессмыслица…       Догадка вдруг пронзила его, как стрелу. Он резко повернулся к Чжун Ли:       — Это… его рук дело? Он убил девочку, чтобы заставить Ризли пережить это снова?..       Чжун Ли в задумчивости сцепил руки в замок. Он прошелся вперед-назад по комнате, прежде чем остановиться.       — Значит, теперь сомнений нет? — он вдруг вперил взгляд в Ризли. — Нёвиллет не с тобой?       Ризли вдруг оцепенел, сглотнув. Они с Аяксом переглянулись.       Что-то начиналось. Что-то нехорошее. Сумерки сгустились слишком сильно.