Когда уйдём со школьного двора.

Маленькая хрупкая ручка сжимает чью-то ласковую и надёжную. Солнечные блики играют на взрослом лице, стирают его черты из памяти, не трогая лишь тёплую улыбку. Зелень лета яркими пятнами пляшет перед глазами, доносится щебет птиц и редкий шум людей маленького немецкого городка. Сзади спешит догнать их мама — она всегда долго собирается. Жизнь здесь течёт неспешно, спокойно и очень солнечно. Их медленный шаг погружает в гармонию, аккуратно сжимающая крепкая рука кажется самой сильной на свете. На лицо падают пшеничные пряди, ветер играется с ними, что мальчику приходится постоянно беззлобно фыркать, вызывая тихий смех рядом. Это его последнее и, собственно, единственное воспоминание об отце. Больше Вильгельм ничего о нём не помнит. В его памяти осталась только ослабевшая, рыдающая мама на 3-летную годовщину гибели. Стойко молчать перед сыном у неё уже не получилось. Маленький ребёнок пережил этот момент, в силу своего возраста он мало что помнил, понимал, чувствовал. Осознал только тогда, когда увидел маму такой. Вильгельму уже давно было не больно. Маме было иначе. Через время больше невозможно было оставаться здесь, пришлось сменить маленький, уютный рай на шумный и крупный немецкий город. Жизнь началась другая. Можно даже сказать, что со временем стала налаживаться. Маме предложили высокооплачиваемую должность, младший Твангсте пошёл в школу. Эти мучительные годы душевного и финансового кризиса прошли, и, казалось, больше никакие преграды и жизненные испытания их не пугали. Они есть друг у друга. Вильгельм любил по выходным залезть в кокон из пледов, уткнуть вечно мëрзнущий нос в ткань, пропитанной маминым запахом, более — уже их совместным запахом; дождаться, чтобы рядом в таком же положении устроилась мама, и в этом одеяло-подушечной замке они будут смотреть фильмы, мультики, сериалы, громко смеяться, неожиданно щипать друг друга за бока и жаться, жаться ближе друг к другу, чтобы по всему телу Вильгельма проходила лёгкая вибрация от маминого размеренного сердцебиения под ухом. Анели Твангсте готовит самые вкусные на этом свете, по скромному мнению Вильгельма, кребли. Фрао Твангсте очень ценный, ответственным, временами строгий сотрудник на работе, а рядом с сыном становится просто жизнерадостной, лёгкой, нежной, весёлой Анели. Его мама, к тому же, и хорошо образована. Она лингвист, владеет несколькими языками, любит изучать народы и культуру разных стран мира. По-особенному её душа всегда лежала к России. Вильгельм долго не понимал, почему, но, если честно, был совершенно не против есть на завтрак традиционные русские блины. Одним из их общих с мамой хобби была готовка, так что совершенно привычно видеть на столе разнообразные кухни. Была у них маленькая игра. Мама разговаривала с ним на разных языках. В мальчике подогревался азарт, он с каждым днём всё лучше и лучше запоминал чужой язык. Из шутки это переросло в реальное обучение, они уже намерено обменивались разными фразами даже в быту. Теперь, помимо своего родного немецкого, Твангсте отлично разговаривает на английском, русском, чуть хуже на французском. Анели Твангсте смогла жить дальше. С каждым днём её глаза становились всё ярче, вновь приобретали былой блеск. Но она и не думала, что её сердце когда-то сможет затрепетать по кому-то, кроме своего сына. Не думала, до момента, когда встретила его. Вильгельм сначала очень удивился, увидев на пороге своего дома неожиданных гостей. Нет, он знал, мама ему рассказывала по одного «очень хорошего и уважаемого мною человека», причём последнее время слишком часто, что Вильгельм догадался о её чувствах. Только он не ожидал встретить его не одного. — Das ist Berhard, er ist dein Alter Freund, Schatz. Ich denke, Sie werden eine gemeinsame Sprache finden! Мама очень ласкова и улыбчива. Если для этого нужно стать частью семьи Шпрее, то Вильгельм согласен. У Берхарда слишком светлые, замораживающие голубые глаза. Вильгельм стреляет в них своими янтарными, молча сидя напротив и сложив руки на груди. Тогда, за столом, они и слова друг другу не сказали. Берхард был собран, строг и холоден, он долго изучал Вильгельма глазами, как и всю их квартиру. Мама вышла замуж за герра Шпрее. Тот был отцом одиночкой, и этот союз образовал им полноценную семью. Вильгельм сначала подумал, что не сможет подружиться с названным братом. Но Бер оказался вовсе не таким высокомерным, каким показался вначале. С ним можно было о многом поговорить, они оба любили историю, оба соблюдали порядок в комнате. Их долгие, по-началу только деловые, разговоры переросли в неформальные. С течением дней Берхард открывался ему с другой стороны. Оказалось, он может долго о чём-то искренне и эмоционально рассказывать, бывает застенчивым, любит котов и до жути уважает своего отца. Герр Шпрее для него во всём пример и авторитет, брат слушается его покорно и безоговорочно. Всё было хорошо. За эти года Вильгельм действительно поверил в дружную семью. Он не понял, с какого момента всё пошло не так. Когда всё чаще стал слышал повышенный голос отчима и его странный предъявления и требования? Когда разговоры родителей успели превратиться в споры, а слова в крики? Когда их частота достигла регулярности? — Glaubst du, dass es möglich ist, so lange und laut über etwas zu diskutieren? Вильгельм поднимает взгляд с книги на Берхарда. Вдумчиво читать уже не получается. В сердце что-то неприятно ёкает. — Das muss man wohl tun. Невозмутимо пожимает плечами. В этом вопросе Берхард слишком спокойный и отстранённый. Вильгельм всё чаще начал хмуриться, когда возвращался из школы, поднимался на второй этаж, снова слышал эти странные предъявления отчима и замечал сжавшийся силуэт своей мамы. Он подольше задерживался на лестнице, ведущую в их с Берхардом комнаты, поглядывал за взрослыми, пытаясь максимально вникнуть в суть разговоров. Последние года Вильгельма всё это крайне напрягало. Один раз до слуха доносится подозрительный хлопок, заставив всё внутри сжаться. Вильгельм не выдерживает, вскакивает с кровати, в секунды преодолевает лестницу и оказывается на кухни. Мама красная, печальная, Вильгельм знает, что она пыталась утереть слезы. Она схватила себя за плечи и отшатнулась от мужа. Заметив Вильгельма, родители замерли. Мальчик чувствует сзади чьё-то приближение, но взгляда от мамы не отрывает. Берхард тихонько встаёт за ним и тоже смотрит. Герр Шпрее что-то говорит, Вильгельм его не слушает. Мама делает собранный вид, хмурит брови. Они смотрят друг на друга. — Спрячьтесь с братом в комнатах и не выходите. Прошу. Говорит. На русском. Их «игра». Произносит строго, твёрдо, чтобы для всех это звучало наставлением, будто мама на них ругается. Но смысл знает только Вильгельм. Он понимает. Всё понимает. Наконец смотрит и на отчима. Догадывается о самом худшем, но просто не хочет в это верить. Отчим выглядит не в себе. — Lass uns gehen… — тихо скулит сзади Берхард, хватая брата за руку. Конечно, он боится. Вильгельм должен был догадаться. Бер уважает своего отца не от сильной любви, а от того, что иногда его боится. Даже Вильгельм не понимал, почему из такого вежливого и внимательного человека, что просто обожал маму, относился к ней уважительно, благородно, Шпрее превратился в импульсивного, резкого, высокомерного диктатора. Хотя, военное звание всё объясняет. Сейчас весь его вид так и кричит об угрозе. Но маленькое пылкое сердце не чувствует страха. При виде мамы рядом с ним пальцы сами сжимаются в кулаки. Тогда их всë же выгонят. Под тяжёлым взглядом мамы Вильгельм позволит брату себя увести. И всегда будет об этом жалеть. Твангсте в ту ночь не спал, сидел поближе к двери, чтобы не упустить ни один еле слышимый звук. Его найдёт Берхард, так и уснувшего, прижавшись щекой к косяку. Когда на утро он видит маму, пытающуюся косметикой скрыть алеющую гематому на скуле, его сердце рухнет куда-то вниз с невидимой скоростью да там и останется. Теперь всё точно встанет на свои места. Все сомнения и надежды, что сдерживали Вильгельма от радикальных поступков и страшных теорий, больше не существовали. Быт стал похож на картинку «идеальной семьи». Он оставался таким для других людей, для брата, может, даже для самой мамы с отчимом, но не для Вильгельма. Твангсте и подумать не мог, что когда-нибудь выйдет всё именно так. Его мама вышла замуж за настоящего психа. Информации об обучении по обмену звучала по всей школе. Вильгельм никогда не отличался активностью и редко участвовал в чём-то особенном. Однако в его голове что-то щёлкает. Он знает, что продолжаться так больше не может. Либо они рискнут на перемены, либо такая повседневность разорвёт их души на осколки и так и оставит гнить, пока начищенные военные сапоги отчима будут безжалостно проходить по ним, сильнее вдавливая в землю. Чувство вины за тот вечер душило. Твангсте понял, что больше не может бездействовать. Если его маме трудно сделать первый шаг, его сделает Вильгельм. *** Скромная российская квартира в одном из спальных районов Москвы встречает темнотой, тишиной и пустотой. Но со временем её окутывает запах свежеприготовленных креблей, каждый вечер звучит ласковое «kommt essen», а серый и обшарпанный подъезд уже не кажется чужим, в сравнении с шаблонным, пустым немецким домом. Россия маму и правда раскрывает. Она с упоением слушает речь экскурсовода для освоении столицы, с особым наслаждением пробует русскую кухню. Их приезд выпал на неделю масленницы, Вильгельм не понимал этих традиций, но мамины глаза сияли так ярко… Впервые за столько месяцев она так искренне улыбалась. После всех потрясений его мама должна жить дальше. Вильгельм не жалеет о переезде. Россия для них временный период. Маму нужно было увезти туда, где ей будет хорошо, туда, где она так давно хотела побывать, куда тянулось её сердце. Ей нужно время, чтобы прийти в себя, ведь этот переезд дался ей нелегко. Они практически сбежали, мама только успела подать на развод и оставить записку. Нелепо, но было страшно. Иначе она пока не может, поэтому хоть какое-то действие в сторону счастливой жизни — уже ценность. Ей нужно время. Они вновь, как когда-то давно, покидают город. Такое ощущение, будто в родной и любимой Германии им нет места. Своё утешение Анели Твангсте нашла в России. Вильгельм закрывает за собой дверь и ставит пакеты с продуктами на пол. В квартире подозрительно тихо. Твангсте вздрагивает, как только заходит в зал. Мамина спина содрогается, она зажимает глаза руками и тихо всхлипывает. Вильгельм преодолевает расстояние между ними и опускается на колени перед маминым стулом. Глаза его тревожно бегают по телу напротив. Он осторожно отнимает её руки от лица, сжимает в своих, легонько поглаживая, и всматривается в лицо. — Mutti, du hast alles richtig gemacht. Wir schaffen das. — говорит тихо, осторожно. Конечно, ей тяжело. Первое время всегда тяжело. По крайней мере, сейчас у неё должен настать период восстановления, чтобы всё осмыслить, пережить, принять ряд других важных решений, вернуться к жизни. Для этого ей нужно быть подальше от него. Его милая, хрупкая, бедная мамочка больше ничего не должна бояться. Папа покинул их слишком рано, значит теперь для неё поддержкой и опорой станет Вильгельм. Будет оправдывать значение своего имени — «воля», «решительность», «защита». Сердце Твангсте ноет в порыве защищать маму, всегда быть рядом с ней. Она достойна самого лучшего, Вильгельм будет делать всё для этого. Он больше не допустит прошлых ошибок, не оставит её одну. Мамочка всхлипывает, тепло улыбается сыну. И когда он успел так вырасти. Она гладит его по щеке, находит какой-то ответ к глазах напротив, несколько раз кивает, соглашаясь с его словами, веря им, целует в светлую макушку. Вильгельм прижимается к ней, чувствует родное сердцебиение под ухом. В объятьях сына оно успокаивается, замедляется. Они справятся. Он знает. *** Сначала Вильгельму было сложно. Другая страна, другие ценности и менталитет. Первые дни в школе существовать было просто невыносимо, что он только не встречал: и бесконечные вопросы, и миллионы откровенных взглядов разного характера, и «а ты можешь помочь с домашкой по немецкому?», и оскорбления за нацию, причитания, даже просьбы спеть на немецком. Привыкнуть к этому получилось только спустя полгода. Они с мамой ничего не скрывают друг от друга, да и сама Твангсте — проницательный человек, видит, если что-то не так. Вильгельм и не скрывает. Просто не всё договаривает. За столько лет он привык к этому, не хочет грузить своими проблемами самого дорогого человека, тем более в такой сложный период. Волноваться же будет, куда ей ещё. Вильгельм всегда справлялся со всем сам. Ещё и маму потянет, ничего, не сломается. Друзья, конечно, были в Германии, и то только на уровне школы. Твангсте хоть и мог казаться холодным человеком, но чувствовал он много. И мыслил много. Его душу впитывает в себя бумага, чернила слагают мысли. Многолетнее ведение дневника стало традицией, которой Вильгельм не изменяет даже в России. Нынешний, седьмой, намного отличается от предыдущих, знает больше, хранит больше. Вильгельм просил Берхарда поддерживать с ними связь. Конечно, их решение брат встретил, мягко говоря, не положительно. По его словам, отчим был в ярости. Пытался искать, звонить, но только всё без толку. Для семьи Твангсте начинается новая глава жизни, и герра Шпрее в ней нет. Даже в случае предложения Берхард всё равно бы остался с отцом, да и зачем ему ехать в другую страну с совершенно чужой женщиной? Брат знал о решении, очевидно, знал, где они находятся. Вильгельм не смог от него скрыть этого да и не желал. Только взял с брата обещание поддерживать связь и хранить молчание. Естественно, Бер легко мог всё рассказать отцу, но информации, которой он владеет, всё равно не хватило бы. Это Твангсте предусмотрел. Сам Берхард его не понял. Ещё одна причина, почему по духу и мироощущению Твангсте всегда был одинок. С братом они где-то были схожи взглядами, но всё равно слишком разные. Вильгельм благодарен ему за совместные года, они так или иначе теперь друг другу не чужие люди. Твангсте трудно разрушить все их мосты. На что ещё он надеялся, помимо спокойной жизни, так это на понимание брата. Но Бер непреклонен. — Das geht nicht, Wilhelm! Sie sind wie Feiglinge! Du ruinierst unsere Familie! Может. Может, Вильгельм и правда поступает, как трус. Но если Бер считает эти страшные года «идеальной семьёй», Вильгельм даже не знает, как с ним разговаривать. Твангсте и так с этим всем затянул. Больно. Громкие обвинения человека, который стал ему братом, режут сердце. Ничего. Если Берхард действительно считает его тираном — это его право. Твангсте привык быть один. Многие не разделяли его интересов и увлечений, его философских взглядов и мировозрения. Он почти уверен, что не сможет встретить на этом свете единомышленника. Человека, хоть как-то близкого Вильгельму по духу. По сердцу. Он также и не надеялся найти друзей в новой стране. Последнее время их случайные встречи с Григорием Волжским из параллельного класса уже неслучайны. Вильгельм не ожидал, что кто-то совершенно бескорыстно будет готов помочь ему в школьных вопросах. С Гришей стали чаще видеться между уроками, уже здороваться, а не проходить просто мимо. С Гришей, оказывается, комфортно сидеть за одной партой на общих занятиях по русскому. Гриша исполняет свои обещания. Никогда не давит. Не задаёт уйму вопросов. Хотя Вильгельм видит, что хочет. Но, как ни странно, это не отталкивает. Даже наоборот. Гриша спокойно и рассудительно смотрит на многие вещи. С Гришей уже не неловко молчать. С Гришей уже не неловко говорить. Он всегда слушает внимательно и вдумчиво, что Твангсте ловит себя на мысли, что разговаривать с ним хочется дольше. За свою жизненную позицию Вильгельм не боится встретить осуждения или непонимания от российских школьников. И от Гриши как раз этого не видит. Amuesant. Вильгельм не думал, что у него установятся с кем-то положительные связи. Последнее время всё так странно, быстро и неожиданно. Вильгельм очень боится ошибиться в людях снова. Но последняя его запись:

24.11.2023 Продолжаю вести записи на русском, практикуя тем самым язык. Сегодня осознал, что желаю встретиться с Григорием снова.