Когда уйдём со школьного двора.

« — Как чудесно будет, когда ты меня приручишь! Золотая пшеница станет напоминать мне тебя. И я полюблю шелест колосьев на ветру…»

Перед глазами всё плывёт, но одновременно с этим краски жизни воспринимаются слишком резко, остро, словно яркие пятна, всплывающие время от времени среди пелены. Монотонная речь учителя и выкрикивания учеников сейчас вызывают раздражение, понимание своего полного безучастия в обсуждении и желание скрыться, убежать, перестать всё это слушать. Пальцы стремительно леденеют, что теперь даже касаться собственных рук слишком неприятно. Несмотря на то, что с кровообращением организма всё хорошо, это состояние всегда было сплошным исключением. Чувство нарастающей опасности слишком острое, чтобы продолжать игнорировать его на подкорке сознания. В кабинете душно. Он не любил такое состояние. Ещё сильнее не любил, когда оно приходило в школе. На уроке. Терпеть его становится практически невозможно. Если дома или хотя бы на улице, где холодный ветер окутывает тело, сгоняя ощущение угрозы и всё негативное с него, было хоть немного легче это переносить, то здесь, в этом скоплении оров, нервов, суеты, становилось только в разы хуже. Любые чужие движения отовсюду будто сильнее наваливались на невидимые плотные стенки вокруг, которые с каждой минутой всё больше сдвигаются, начинают сдавливать, прижимать, сковывают в свою ужасную клетку. В ней не хватает воздуха, в животе заходится тягучий водоворот тошноты, сердце кто-то сжимает и время от времени медленно процарапывает когтями. Руки вжимаются в холодный и грязный кафель. Его уже давно нельзя назвать белым, и чëрт знает, сколько жвачек или чьи-то плевков на нём когда-то побывало. Но такие мелочи сейчас не волнуют. Желание как можно скорее избавиться от панической атаки, согнать с себя удушающую пелену давно победило норму обыкновенной человеческой брезгливости. Глаза смаргивают лишнюю холодную воду; сильный напор, бьющий об раковину, постепенно внедряет ощущение «всё под контролем». Ведь он сейчас единственное средство, которое может привести в себя. Однако он не всегда справляется. Гриша скорее каждый раз тешит себя надеждой, что это поможет. Но ощущение свежести от мокроты добавляет немного кислорода, так что широкой груди, наконец, удаётся набрать нужное количество воздуха. И стараться как можно медленнее его испустить, как учили. В отражение заляпанного зеркала всматриваются два потерянных глаза, пытаясь отыскать на лице какие-то ответы. К голове тоже возращается некая ясность. Что там делать надо? Читать стихотворения, называть предметы вокруг. На собственном лице Гриша читает, какие же все эти методы пустые. Но он не может их полностью обесценивать — когда-то же помогает. Побольше терпения и упорства. Только их всё меньше с каждым годом. На стенах привычные, даже несколько ставшие родными, записи помнят каждый такой выход в старый обшарпанный туалет на уроке. Чьи-то имена, символы, матерные выражения, грязь — расположение каждого из них Гриша уже запомнил. Это единственные спутники его отчаянной борьбы с плохим самочувствие. Волжский даже в какой-то мере будет скучать по ним, когда покинет школу. Гриша закрывает кран, считая, что с отрезвлением достаточно. Снова громко выдыхает, чувствуя, как проникает воздух в организм, отчего наваждение постепенно спадает, но напряжение и чувство неудержимой тревоги ещё ощутимо остаются. И будут ещё долго оставаться. В образовавшейся тишине царит только гудение водопровода. И пока Гриша всматривается в забытые всеми годовые разводы на зеркале, он большего сейчас не ожидает услышать. Не ожидает, как с тихими скрипом быстро откроется дверь, и в помещение уверенно шагнут. Он даже не успевает обернуться. Только чувствует, как по телу пробегает дрожь от неожиданности, тревога автоматически усиливается. Вошедшую фигуру рассматривает через зеркало. И резкий скачок тревоги от опасности как-то облегчённо уменьшается. Вильгельм тоже не ожидал здесь кого-то увидеть, поэтому так и остался стоять у закрытой двери и тоже глядеть в длинное грязное зеркало. — И ты здесь. — уставшее и мрачное лицо Вильгельма, с которым он вошёл, сейчас сменяется на удивлённое, но быстро расслабляется и снова приобретает нейтральное выражение. Гриша его запомнил — это значит, что Твангсте вовсе не скучно, а просто его устраивает данное положение, в какой-то степени даже ощущает себя комфортно. Вильгельм в принципе не эмоциональный человек, и можно сказать, что всегда находится в одном и том же состоянии. Но Гриша знает, как читать. — А почему ты… сюда? — хриплым голосом интересуется Гриша. В их школе давно существует новый туалет, усовершенствованный, который, конечно, уже успел подвергнуться пыткам школьников, но тем не менее. Чем же Твангсте привлёк этот? Ещё долгое время он оставался второй курилкой, но когда выяснилось, что форточка в новом открывается в разы лучше и удобнее — и «перекурная» функция старого туалета пропала. Здесь редко можно кого-то увидеть, разве что техничка зайдёт. Вильгельм, вопреки ожиданиям, не проходит к кабинкам, а останавливается у стены напротив зеркала, прислонясь к ней и глядя на Гришу в отражении. Между ними метр. И он не пугает Гришу. Не пугает и сам Вильгельм за его спиной. Твангсте откидывает голову назад и спокойно выдыхает: — Устал на уроке. Иногда выхожу здесь постоять. А ты? — Тоже. В какой-то степени, так и есть. Вильгельм кивает. Значит, так можно делать. Наверное, надо бы в класс идти, а не смущать тут Вильгельма. Но ведь его ещё не отпустило. Гриша смотрит прямо перед собой, но будто сквозь отражение, ведь сейчас сосредоточено всё его периферическое зрение, которым он наблюдает стройную фигуру сзади. Всем телом ощущает, как внимательно его осматривают два янтарных глаза. И в этот момент приходит осознание, как он рад, что они с Вильгельмом на уровне приятелей. Гриша бы не смог находится в одном помещении с холодным взглядом и твёрдым голосом. Но сейчас брови Твангсте слегка приподняты, а не привычно опущены, из-за чего обычно создаётся пронзительный, равнодушный взгляд; голос его спокоен и мягок: он не режет стальным ножом, а растекается рекой со своим размеренным течение. — Так что ты решил сдавать? Гриша не может сейчас молчать. Он наблюдает за фигурой через зеркало, хочет слышать от неё рассказы или привычные рассуждения. Пусть Вильгельм говорит. Обычно диалог начинает именно немец, поэтому, удивлённый Гришиным вопросом, он поворачивает голову к Волжскому и спокойно отвечает: — Историю и английский язык. Думал насчёт обществознания, но, вероятно, тяжело будет справляться с пятью предметам. — Ты интересуешься философией. Хочешь туда? Паника ещё играет в сердце, поэтому он цепляет за разговор с Твангсте, чтобы отвлечься. Заодно это хороший повод узнать давно интересующие его вопросы, так что корысти тут нет. Вильгельм задумчиво поднимает глаза и улыбается уголком губ. — Хотелось бы. Но нужно здраво оценить, что мне даст философский факультет. Если будет малое трудоустройство… тогда на лингвистический. С ним мне будет проще. Странно. Вильгельм не производит впечатление человека, который пошёл бы туда, где больше платят, и не где лежит душа. Об этой заминке Гриша тоже как-нибудь спросит. Вильгельм так горит философией, Гриша замечал, как далеко тот уходит в свои мысли в порыве рассуждений. Сам ничего не понимает, но заинтересованного человека всегда слушать интересно. Иногда Волжскому кажется, что немец духовно старше своего возраста. — То есть, ты поступаешь в России? Вильгельм на секунду хмурит брови, будто задумавшись. — Наверное. — не самый уверенный ответ. В каком-то из санузлов капает вода, и этот размерный стук капель, отдающий лёгким эхом, навевал бы напряжение, будто в страшных фильмах. Но здесь, с Твангсте, не в полном одиночестве, старый туалет переставал казаться жутким. Гриша рассматривает своё лицо. Руки с раковины уже убрал. Снова ищет ответ, прекратиться ли когда-нибудь в его жизни это состояние. — Расскажи ещё что-нибудь. Говори. Гриша, может, уйдя в свои мысли во время философских рассуждений Вильгельма, не всегда слышит немца. Но ему приятно его слушать. Знает, что этому строгому принцу можно развязать язык, и он окажется достаточно болтлив. Вильгельм бегает глазами по всему силуэту напротив. Слегка прищуривается, что-то в голове у себя отмечает. Но молчит. И понимает. — Хорошо… Знаешь, я на днях прочёл одну статью… *** Когда и как это стало обыденностью, оба не знают. Когда в кабинете становится душно, когда сидеть на скучном уроке становится просто пыткой. Когда поднимаешь руку, чтобы уйти в старый обшарпанный туалет, где тебя уже ждут. У них мало времени, но эти минуты, как глоток воздуха. Нет, это не про ужасный запах канализации. Это про пятиминутные встречи, короткие диалоги и просто перезагрузку. Сначала напротив друг друга. Оперевшись об противоположную стенку, Гриша смотрит на тот самый метр между ним и Твангсте. — Какой у вас урок? — ОБЖ. — Тоже гул в классе надоел? — Вильгельм слабо улыбается. — Да. — а здесь можно найти тишину. С каждым посещением Гриша не помнит, когда в последний раз выходил по причине своей проблемы. С каждым месяцем не помнит, когда выходил по причине скукоты на уроке. Ведь появилось кое-что ещё. Твангсте будет тихо рассказывать о книге, прочитанной на выходных. Они обсудят все последние школьные новости и даже сойдутся во мнениях. Каждый такой выход будто дарит необходимую разрядку во время учебного дня. На перемене здесь бывать, конечно, тоже можно, но повышается вероятность встречи с остальными школьниками. А вот на уроке здесь пусть и тихо. И только тихие разговоры и приглушённый смех. Потом начнут хлопать рядом с собой по холодной плитке, предлагая присесть рядом. Чувствовать спиной холод исписанной стены, казалось бы, неприятно, но на такую мелочь вскоре перестанут обращать внимание. Гораздо удобнее ведь сидеть, нежели стоять. Когда устал — особенно. — Но обычно мы с семьёй ездим на Волгу. — продолжает свой рассказ Гриша, глядя на местами потрескавшийся потолок. — Это самая длинная река в Европе, верно? — Верно. — Гриша улыбается уголком губ. Тёплые воспитания растекаются в сознании, и Гриша чувствует желание ими поделиться. — Я с детства люблю там бывать. Бывает, встанешь на берег, посмотришь вдаль, и аж дух захватывает… Знаешь, она и правда прекрасна. Вильгельм сам не может не улыбнуться, глядя на такого Гришу. Чувствуется, что Волга — место скопления большой силы и русского духа — имеет для него большое значение. — Что там обычно делают? — Много чего. Купаются, шашлыки жарят, рыбачат. Особенно хорошо за городом к Волге выезжать — по дороге есть цветочное поле, моя мама любит остановиться там и собрать некоторые лечебные травы. А весной и летом туда часто жители ездят, чтобы ягоду дикую собрать. — Как это… дикую? Вильгельм недоумевает. Как это ягода может быть дикой? Чаще всего это идёт с прилагательным «агрессивный». Но она ведь не животное. Гриша поворачивает к нему голову. Обычно, его лицо редко что выражает, а улыбку уж тем более. Гриша скуп на эмоциональность ещё сильнее, чем Вильгельм. Может казаться, что он вообще не умеет улыбаться. Но это не так. Вильгельм знает, как читать. — Ну, так говорят о лесной ягоде. Не с огорода. — Гриша глазами умеет улыбаться. И это так уникально. Вильгельм в понимании кивает. И вовсе не обязательно, чтобы эти встречи были всего на всего жалкие пять минут урока. «Представляешь, мы пришли к первому уроку, а первые два только что отменили, и, оказывается, надо вообще к третьему.» Такое сообщение видит Гриша в чате. «Ты останешься в школе?» «Конечно, мне далеко ехать.» Грише тоже к третьему. Как чувствовал, что проснулся именно сегодня раньше. «Я могу прийти сейчас. Хочешь?» И у них появиться больше минут времяпрепровождения. В забитом графике 11-классника такие расслабляющие точки очень важны. Вильгельм улыбается экрану телефону, сидя на холодном полу. Когда-то и вовсе уроки закончатся раньше, и один будет сидеть лишние минуты в школе, чтобы помочь доделать д/з по русскому второму в старом туалете. А потом отправить его на седьмой урок, и только тогда уйти. *** — Ага! — скрипучая дверь резко и широко распахивается. Рахим медленно растягивается в улыбке, словно чеширский кот. — Попались! А я думаю, куда опять Гришенька убежал. Четыре глаза удивлённо хлопают, следя за Тархановым, который тут же подходит к ним и нагло плюхается рядом с Вильгельмом, совершенно игнорируя опешившего Гришу и тетрадки с заданиями у них на коленках. — Вилечка, скажи, что у вас было на геометрии?! — Рахим. — Гриша беззлобно цокает. — Что? Дарена же сегодня в школе нет? — вопрос к Вильгельму. — Нет. — Ну! Вот засранец… А у кого мне ещё узнать? Вильгельм посмеивается. Ладно. С Рахимом такой тайной поделиться можно, героически спасая «Б» класс. Как этот чëрт вообще нашёл их? Гриша не знает. Знает только, что Тарханов с того времени будет разве что ехидно улыбаться. Но ничего не говорить. *** Это хорошо. Сидеть уже плечом к плечу, чувствуя от этого малейшего тепла на руке, контрастирующего с холодом плитки, больше успокоения и опоры, чем от чего-либо. Это спокойно. Хорошо видеться, когда усталость заполняет всё тело, и разум уже просто перестаёт рационально мыслить. С Твангсте комфортно молчать. Просто сидеть рядом, смотреть в одну точку и позволить себе ни о чëм не думать. Когда наступают особенно тяжёлые моменты, и кажется, что сил больше брать неоткуда, просто необходимо посидеть рядом. Ничего не говоря, не объясняя. Обоим кажется, что какие-то слова, порой, лишение. И ты не один. Гораздо легче справляться с проблемами вместе, вот так, сидя рядом и ощущая, как чужое присутствие облегчает груз переживаний на плечах. И только беседы о чём-то бытовом, мелочном здесь могут быть допустимы. — А почему ещё два урока остались? Говорить тихо, говорить мягко. — Перенесли, так как прошлый раз пропали. — Вильгельм потирает переносицу, болезненно жмурясь. — А мне бы ещё доехать до дома, желательно раздеться. И до курсов мне останется меньше получаса. Вдруг слышит сдавленный смешок и еле слышное хихиканье. — Что? — не понимающе косится. — Переодеться, Виль. — поправляет его Гриша, по-странному забавляясь и от своего смеха смущаясь. Вильгельм ещё пара секунд глупо хлопает глазами. — А, да, точно… — осознавая, сам усмехается. Этот русский язык… Вильгельм в усталости и не такое ляпнет. Ну хоть Грише забавно. Дневной свет сочится через маленькое высокое окошко, освещая большую часть тёмного туалета. За его стеклом отдалённо слышатся марш капель дождя. — Пора. — Гриша смотрит на наручные часы и приподнимается с пола. Засиделись, надо на урок. Вильгельм нехотя тоже порывается, но успевает заметить перед собой протянутую ладонь. От предложения не отказывается, ухватывается за руку и с её помощью поднимается. Отпускать не спешат. Лишь сильнее сжимают ладонь на прощенье, зная, что ближайшую неделю увидятся не скоро. И в этом простом и формальным жесте крылось большее. Будто, крепче пожимая ладонь, посылаешь невидимые разряды собеседнику, делишься частицей своей поддержки, зная, как она важна для него. Напоминаешь о своём присутствии, о том, что всегда ждёшь в старом грязном туалете. А сейчас просто в немом пожелании удачи и сил смотришь к глаза, крепко держишь ладонь и совершенно не хочешь отпускать.