Когда уйдём со школьного двора.

— Татищев! Либо делай нормально, либо сейчас к себе пойдёшь! Вызвался тут помогать, видите ли. — А че не так? Нормально оно висит! Учитель тяжело вздыхает, поворачиваясь к другому «помощнику». — Томин! А ты точно сейчас пойдёшь! — глядит на то, как Илья кокетничает с девочками, вертя в руках крупную снежинку из мишуры, которую должен был повесить ещё полчаса назад. Томин нервно оборачивается и либо строит из себя дурака, либо искренне недоумевает, что делает не так. — Ну что вы, Людмила Васильевна, всё я помогаю! Под тихий смех девочек «Ашек» и хмурый взгляд учителя он тут же спешит куда-нибудь эту снежинку пристроить. — Помогают, называется, два увальня… — тихо и сердито бормочет учитель. Как будто «А» класс без них не справится! А Костя слегка улыбается, глядя на кряхтящего Юру в попытках поправить съехавшую гирлянду. Близится праздник набитых столов, падающих ёлок и бесконечной шелухи от мишуры во рту. Ежегодно школа преображается ему под стать: на широких окнах красуется весь возможный ареал бумажных снежинок, на входе висит гирлянда, а в актовом зале стоит ёлка. Учителя торопят с исправлением оценок, что, конечно, минус, однако они же в добром расположении духа отпрашивают с приевшихся и бесполезных уроков на репетиции, помощь в украшении класса и школы и дальше по списку. — Да тут синюю надо, какая красная, Алин? — Твою синюю уже жизнь поносила, а посмотри, какая красная целая! И цвет благородный! — Она в тематику не вписывается, ты не видишь? Не то чтобы украшение класса было какой-то проблемой. Скорее просто очередные издержки процесса. Вопрос, что и где будет лучше смотреться, перед каждым праздником становится актуальным. И всë-таки было в этом что-то атмосферное. Художник всегда увидит красоту, вот и Саша в приподнятом настроении оформляет классный уголок, вкушая предстоящий праздник и проникаясь его атмосферой. Волнения насчёт экзаменов как-то ушли на второй план, чего Романов совсем ожидать не мог. Но он и рад. Лучше не вдумываться, не вспоминать об этом хотя бы последнюю неделю учёбы в этом году. А может, он просто находится под влиянием осознания, что так заботливо протирает школьные игрушки последний раз, последний год. Вообще, коллективное украшение класса та ещё нервотрёпка, но сегодня Саша прибывает в необъяснимом спокойствии. И даже холод кабинета не может его сбить. — Свят, помоги, пожалуйста! — слышится знакомый женский голос. — Я доделаю. — спокойно говорит своему напарнику Саша. Святослав тут же благодарно кивает и, спрыгнув со стула, направляется на помощь Камалие. Этим стульям Саша вообще не очень доверяет. Больно сильно он ощущает своё неустойчивое положение на, ко всему прочему, вздувшемся старом линолиуме, на котором стоит его хлипкий стул. Вот так и не скажешь, что они в Москве живут — везде школы элитные, с современными, комфортабельными условиями, а их же школа напоминает типичную БОУ «СОШ». Как говорится, в семье не без урода. И всё равно Саша будет вспоминать свою школу. И не обязательно в негативном ключе. Вот только кабинет им достался в целом неплохой, но с больно старыми окнами. Они деревянные, покрытые потрескавшейся с годами белой краской, невозможно тугие и скрипучие. Просто в наглую разбивают всё тепло в кабинете, старательно создаваемое батареями, своим сквозняком. Из-за чего теперь Романов ëжится в своём пиджаке, а собственные кисти рук из-за их мгновенного сковывания холодом почти не ощущает. Хотя, из-за своего плохого кровообращения ему не привыкать к ледяным рукам. Маленькие золотые колокольчики в руках глухо звенят, Саша осматривает их на наличие трещин и прикидывает, куда бы можно их пристроить. И как хорошо, что сейчас его пальцы упирались в побелëнную бетонную стену, иначе Саша бы точно пошатнулся от неожиданного тёплого объекта где-то на бедре. — Что ты делаешь?! Снизу вверх на него смотрят два васильковых невинных глаза. Романов поражается, как Мишины руки всегда остаюсь тёплыми. Да он просто сплошная ходячая печка! Саша как-то раз позволил себе чуть не уснуть прямо на уроке, расположившись на плече Московского. У Романова ещё с коридора руки ледяные, а этому хоть бы хны, хотя сам дрожит, мёрзнет, собственно, здесь все мёрзнут. — Тебя придерживаю. Просто твой стул ну прям вообще доверия не внушает. — а дальше делает то, что Сашу полностью обескураживает, заставляя еле удержать мишуру в руках. Миша прижимается щекой к ближайшей ноге Романова, покрепче их обхватывает двумя руками и тихо сопит, — И греюсь. Ага, руки тёплые, а уши холодные. Саша бедром своим чувствует. Сначала глупо хлопает глазами, но после усмехается этой картине, как Миша отчаянно сейчас ищет в нём тепло и то ли себя согреть пытается, то ли Сашу, то ли обоих. Но Сашу и правда придерживает, теперь и падать не страшно. Холодный кабинет заставляет всех дрожать, что кому-то приходится выходить в коридор погреться. Но надо закончить композицию, Сашин классный уголок почти готов. Тем более сейчас стало теплее. — Подай мне лучше те ленты. Миша искривляет губы оттого, что приходится оторваться от тепла и подойти к ближнему столу за украшением. — А это куда? — возникает рядом с небольшой коробкой в руках. Саша смотрит в её содержимое, достаёт несколько нужных вещей. Но одна из них идёт не по назначению. На Мишину голову опускается красный пушистый новогодний венок. Саша сначала хихикает, а после и вовсе смеётся оттого, как меленькие золотые бубенчики звенят при движении Мишиной головы из стороны в сторону. — Тебе идёт. — Спасибо. По интонации любимый Мишин сарказм. Но ему и правда идёт. Особенно с звенящими бубенчиками при каждом шаге и табличкой с надписью «Happy New Year» прямо посреди макушки. Саша спешно отворачивается от этого чуда, а то и правда со смеху рухнет. Но Миша возвращается и снова прижимается в Саше. Романов, будто только сейчас осознав, что творит Миша, оглядывается и тихо шикает на его действия: — Миш! Ты че! На что Московский только сильнее его обхватывает и почти сжимает. — Как заснуть на мне — ты не стеснялся, а как погреться об тебя… — Московский! Тогда это вышло случайно! Миша тихо смеётся, вспоминая тот случай. Который сейчас заставляет Сашу спешно покрыться румянцем. — Думал, как ночь будешь праздновать? — решает перевести тему Миша. Саша осматривает ленты, завязывает их в аккуратный бантик и задумывается. — Не знаю. Папа хочет в Питере провести. Софа говорила, что её подруга зовёт. Миша вздыхает и сам не осознаёт, как немного трётся щекой о чужие брюки. — Вот и у меня Митька не сможет. Мы с Колей вдвоём будем. Хочешь с нами? — идеи выпрыгивали из него раньше, чем Миша успевал их осознать. — Хочу. Миша довольно улыбается. — Хорошо. — сильнее сжимает Сашины ноги. Романов давно заметил, что Московский, оказывается, очень тактильная личность. И проявляет он эту тактильность по-максимуму и часто неосознанно, с теми, кто ему так или иначе близок. Он приобнимает за плечи Святослава и легонько дёргает за косичку Камалию. Визжит (хотя стесняется это признать), когда Дима подкрадывается сзади и смело щипает бедного. Миша сам на него в ответ прыгает, и в этой слишком детской для их возраста драке таятся его чувства. Коля любит его просто обнимать, крепко-крепко прижимать к себе, и Миша сам падает в эти объятья и всегда не хочет отпускать. То, как он пристаёт к Саше, тема отдельная, но Романову последнее время достаётся не меньше. И как же греет это осознание, что Саша тоже вошёл в этот узкий круг людей, что подвергаются всплескам Мишиного осязания. — Я так точно упаду. — Не упадëшь, не бойся. — тихо бурчит Миша, стараясь согреться. — Мне-то что бояться. Это тебе бояться надо. В случае чего, принципиально на тебя падать буду. — абсолютно спокойно, как что-то очевидное. Миша отлипает от него и идёт за следующей партией украшений. — «Ты меня не любишь, не жалеешь!» — театрально произносит строчки, наигранно выплескивая руками. Саша насмешливо цокает. Вот артист, надо ему в актёры идти. — «Разве я немного не красив?» — Миш, не продолжай! Не подходит. — Саша знает это стихотворение Есенина. — Нет, мне другое нравится. — отзывается Московский. — Это какое? — А вот это: «Ветер веет с юга, и луна взошла. Что же ты…!» — МИША! Саша злобно на него шикает, прерывая поэтический настрой Московского и спасая мир вокруг от нелестного продолжения. И всё под чужой смех. Когда шикал, по привычке ногой притопнул так, что стул опасливо затрясся. Саша то на месте легко остаётся, даже не успевает испугаться. Но очень забавно наблюдает за тем, как с этого, потеряв шутливый настрой, дёрнулся вперёд Московский. Что не может не отдать чем-то приятным в сердце. — То-то тебе! — говорит ему на это Саша и отворачивается к стенке. Прятать улыбку. Оформлять осталось немного, пару штрихов и вот, лучший новогодний уголок в вашей жизни готов. Светлая макушка снова появляется рядом. А когда венок успел снять? — Нормально? Саша осматривает свою работу и чувствует, как третий раз голова Миши устало прислонилась к ноге. — Красиво. Романов гордо усмехается, отряхивает руки от приставучих новогодних блёсток, что просто бесконечным фонтаном сыпятся с игрушек. Нахально положив руку Мише на плечо, ловко спрыгивает со стула. Никому вокруг нет до них дела. Все заняты громкими спорами и попытками повесить гирлянду над доской, не уронив подсветку. Желательно. И им нет сейчас дела до других. Сколько бы людей не находилось в комнате, они будто снова оказались в своём маленьком личном мире, абсолютно независимым от большого. — Чего мишуру не снимаешь? Миша оглядывает новогодний элемент на своей шее. — Да вот, хотел тебе ноги связать, а ты взял и слез уже. — слишком печально бубнит. — Какая жалость. — Действительно. Но и в их маленький мир, бывает, прокрадываются партизаны. — Эй, голубки, пошли чай горячий пить! Камалия, дождавшись их взгляда, игриво подмигивает и спешно скрывается за соседней стенкой.