Зацепись за край

      Холодный воздух забивается в горящие легкие, кислород циркулирует в крови, сердце стучит боем шаманских барабанов, когда Гарри отцепляет руки от метлы и камнем падает вниз.       Освежающее, неповторимое чувство свободы кружит голову до темных пятен перед глазами. Кажется, что у него вот-вот вырастут крылья — вырвутся из спины вместе с мясом и кровью и сделают первый широкий взмах. Кажется, что ветер подхватывает Гарри, поддерживает его слабое, человеческое тело в воздухе, не давая упасть.       Кажется, что больше никого и ничего не существует — ни учеников, ни замка, ни магического и маггловских миров. Только он. Только Гарри, летящий на Молнии, и ветер. Только Гарри, вцепившийся бедрами в деревко, и магия, которая окутывает его ореолом безопасной безмятежности.       Рон и Гермиона с такой высоты кажутся маленькими черными точками. Незначительными деталями окружающего мира, пузыря, вакуума, созданного самой природой, чтобы Гарри смог раствориться в пространстве, распасться на миллионы частиц. Превратиться в отсутствие, в само понятие небытия.       Он вцепляется руками в метлу в несколько ярдах от земли, выравнивает траекторию, делает закрученный вираж и вновь взлетает в небо. Серое, с тяжелыми облаками шотландское небо.       Начинает накрапывать дождь.       Он бьет мелкими холодными каплями по лицу, лезет в глаза, в нос и уши, а Гарри все летит и летит — вверх, за самые облака. Туда, где не будет видно земли. Где сама земля — не более, чем его воображение. Созданная из старых воспоминаний иллюзия. Где люди, школа и прочие мирские вещи его не касаются, его не знают и не помнят.       Гарри летит, и дождь стекает по разгоряченной коже, забирается под ворот квиддичной формы, смешивается с потом и холодит спину. С каждым ярдом ему все труднее и труднее становится дышать, будто кто-то с силой сжимает дыхательные пути, будто кто-то тянет его вернуться обратно — на твердую землю, с которой нельзя упасть и разбиться насмерть. На твердую землю, где есть люди, есть школа, обязанности перед учителями, перед магами и их жизнями. Где есть ответственность, страдания и погружение в течение его, поттеровской, жизни.       Гарри выравнивает метлу и зависает в воздухе. Ветер — мощный, неистовый — давит на тело силой чистой магии. Секунда, отделяющая от падения вниз, тянется очень долго — так долго, что, кажется, само время затаивает дыхание. Два глубоких вдоха прежде, чем он давит бедрами на корпус и отпускает руки.       Чувство опасности скручивает кишки, тянется вверх — от желудка до глотки — непрекращающейся щекоткой. Гарри закрывает глаза.       Это непередаваемое ощущение, когда все то, что терзает и губит, испаряется. Превращается в ничто — в сплошное ничто. Уже не важна ни война с Волдемортом, ни Дамблдор, игнорирующий само его существование. Не важны чувства, эмоции, сжимающая грудь тоска о ком-то, кого Гарри никак не может найти. Не важны сочувствующие, ненавидящие взгляды, злые шепотки, проклятия в спину и навозные бомбы.       Ничто и никто не важны, пока Гарри, не обремененный наличием разума и сознания, пустым телом летит вниз.       У самой земли, как и до этого несколько раз подряд, в последний момент руки цепляются за корпус, выравнивают метлу прежде, чем он успевает поддаться отвратительной мысли ничего делать.       Сжать бедра сильнее, а после — разлететься на части, как разлетелась бы Молния. Щепки дерева. Его мозги и кровь растекаются по песку.       Рон и Гермиона в теплых мантиях стоят на одной из трибун. Они не говорят, не спорят и не препираются. Они стоят молча, держат друг друга под локоть, и включаются только тогда, когда Гарри становится рядом с ними.       — Ты выглядел счастливым, — говорит Гермиона и улыбается отчего-то одним уголком губ.       Гарри стирает воду и пот с лица, зачесывает волосы назад и зеркалит улыбку.       — В небе хорошо. Там свобода.       — Свобода выбирать то, что хочешь делать? — Она спрашивает с интересом, чуть сильнее сжимая локоть Рона.       — Свобода от того, чтобы быть мною, Герм. Все настолько прозаично, — он невесело смеется и тянет руку вперед — к ним, чтобы направить в сторону замка.       Гарри делает два шага прежде, чем волосы Гермионы от резкого поворота головы бьют ему по лицу.       — Что ты знаешь о пророчестве?       Он хмурит брови и уже собирается ответить, как дыхание на долю секунду спирает, будто его рывком тянут за шкирку — вверх.       Гарри моргает.       — Так что? — Говорит Гермиона, сидя напротив и активно что-то пережевывая. — Ты сделал травологию?       Гарри снова моргает. Загнанно оглядывается, еле дыша.       Большой зал.       Большой зал шумит голосами учеников, свежими сплетнями, разговорами призраков и уханьем прилетевших сов. Хедвиг рядом нет. Большой зал слепит ярким солнцем над головой, слепит белоснежностью облаков и чересчур яркими огнями факелов.       Гарри до побелевших костяшек сжимает край стола, чтобы убедиться в его реальности. Структура бугристая, местами потертая, вибрирующая от воздействия магии. Он дышит через раз. Сквозь зубы. Насильно проталкивает воздух в легкие из-за накативших страха и паники.       Они зудят под кожей агрессивными муравьями. Они кусают жвалами, перемещаются с кровью — до горла, которое схватывает как при падении. Не от восторга, не от бесконечной свободы, а от того, что он неминуемо летит в волчью яму.       Там заостренные колья. Там разлагающиеся трупы животных и людей, чья плоть кишит червями.       — Гарри, — обеспокоено зовет Гермиона. — С тобой все хорошо?       Гарри жмурится. Он пытается попасть в состояние спокойствия — пытается дышать, пытается сосредоточиться на своих руках, пальцах, пальцах ног и позвоночнике. На всем одновременно. Он пытается переключиться на другие мысли. Хорошие мысли.       Мысли о друзьях, о семье. Мысли о Сириусе, его мягких курчавых волосах и теплой улыбке. Мысли о полете, о фестралах. О чем угодно, но не о том, что прямо сейчас он задыхается и умирает. Волосы у Гарри сухие, а сам он в обычной школьной мантии с гербом Гриффиндора, будто и не было падений, Молнии в руках, не было дождя, собравшихся туч и неистового шотландского ветра.       Гермиона протягивает руку, гладит пальцы нежным движением и участливо смотрит в глаза.       Во всем этом — в ее проявлении поддержки — есть что-то такое, что Гарри никак не может отыскать. Что-то невесомо чужое, инородное. Лишнее. Волосы у нее, вечно растрепанные, красиво обрамляют лицо. Руки — прохладные, мягкие — несколько раз проводят между пальцев, гладят так, как она никогда не гладила.       Это не ее прикосновения. Не ее проявления обеспокоенности.       Гарри хочет отдернуть руку, но чужие пальцы ногтями впиваются в верхнюю часть ладони. Он медленно-медленно выдыхает. Смотрит на стол: там в тарелке рис расползается червями, плесень раскинулась сетью, паутиной. Она заползает в еду, и из еды этой сочится черная кровь. Запах стоит невыносимый.       Шум Большого зала постепенно стихает, и стоит Гарри на секунду задуматься о том, чтобы свалить отсюда к мерлиновой заднице, как голоса возвращаются.       Гермиона убирает руку и начинает оживленный разговор с Роном. Они говорят о плюй-камнях. Говорят о книгах, об уроках. Говорят о всякой чуши — Гарри не вслушивается. Гарри так сильно боится поднять глаза, что от страха и скованности его начинает тошнить.       — Дружище, — зовет Рон, — ты не в порядке. Что-то случилось?       Гарри вертит головой.       — Что-то случится?       Гарри стискивает руки под столом и сильно-сильно давит на все еще воспаленную надпись «я не должен лгать».       — Что-то уже случается? — Говорит Гермиона не своим голосом, и все звуки стихают.       Гарри закрывает глаза.       В зале гробовая тишина. Ни звука столовых приборов, ни разговоров, ни шелеста страниц. Слышно только его громкое, затрудненное дыхание.       Гарри кажется, будто вот-вот его схватят, — волосы у загривка встают дыбом. Камень пойдет трещинами, зачарованный потолок начнет стрелять молниями, и сквозь дыры в полу проступят черные склизкие щупальца, которые несут за собой только ужас и смерть. Вечную боль и страдания.       Гарри кажется, будто он попал на дно Черного озера, где шум воды заменяет шум крови в ушах. Ил забивается в нос и рот. Тритоны и русалки угрожающе подплывают ближе, а, может, не только они — кальмар тоже подплывает ближе. Его невозможно увидеть. Можно только почувствовать — по небольшим волнам, по сменившемуся течению. По кричащему в мозгу желанию уплыть, скрыться. Притвориться мертвым.       Гарри боязливо приоткрывает один глаз, и в ту же секунду глохнет от обилия шума — вновь ученики приступили к еде, вновь они спорят, смеются, болтают и злятся.       Гермиона все также обеспокоено смотрит, чуть отклонившись назад.       — Гарри, — мягко начинает она, — нам нужно в медкрыло?       Рон перестает жевать.       — Ты бледный, — продолжает Гермиона, — как смерть.       — Как ловко ты это подметила, — хрипло отвечает Гарри. — Простите, ребят. Что-то мне нехорошо.       — Все в порядке, — весело говорит Рон, хотя ничего веселого в происходящем Гарри не видит, — не каждый день узнаешь о том, по какой причине стал главным врагом Темного Лорда.       —… что? — Гарри чувствует себя беспомощным. Он тянется за палочкой прежде, чем успевает оформить мысль, на кой хрен она ему понадобилась. — Что ты имеешь в виду?       — А ты не знаешь? — Также весело продолжает Рон, аккуратно помешивая чай так, как Рон Уизли никогда не делал. — Ну, по какой причине за тобой охотятся?       Гарри вскакивает с лавки и отходит на два шага назад.       — И по какой? — Говорит он шепотом, почти не размыкает губ.       И в шуме Большого зала расслышать его невозможно, но Рон слышит. Он медленно стучит ложкой по кружке, отставляет ее в сторону, когда Рон Уизли, его лучший, его настоящий друг, просто бы ее облизал. Он ехидно ухмыляется и издает смешок — отвратительный такой, мерзкий. Будто Гарри единственный, кто не знает, что происходит. Будто его сейчас очень крупно и очень жестоко обманывают.       — Что ты знаешь о пророчестве? — Спрашивает Гермиона. Ее тон скучающий, не выражающий абсолютно ничего — он ровный, размеренный. Она складывает пальцы в замок и опирается на них подбородком.       Теперь Гарри видит.       Его друзья сидят в абсолютно идентичных позах, склонив голову на бок. Смотрят игриво, ласково, и вместе с тем так, словно готовы в любой момент вскочить и свернуть ему шею.       Гарри проглатывает скопившуюся слюну и чувствует, как она медленно стекает по окоченевшему горлу. Ему требуется больше минуты, чтобы прийти в себя и решить, куда бежать. Он украдкой смотрит на запертые двери Большого зала, и только сейчас понимает, что за все время никто не выходил и не входил.       Шум разговоров и приборов снова стихает. Гарри в надежде поворачивается на преподавательский стол.       Во главе, на месте директора, в той самой позе, в которой сидят Рон и Гермиона, сидит Волдеморт. Его сияющие красные глаза горят ярче свечей под потолком, ярче факелов, ярче, чем отблески огня на стенах. Он не двигается, не моргает и, кажется, вовсе застыл восковой фигурой.       Гарри медленно, насколько это возможно трясущимися руками, достает палочку. Волдеморт ухмыляется. Ухмыляются Рон и Гермиона.       Гарри прочищает горло.       Вскидывает голову, не показывая страх. Даже думать не смея о том, чтобы струсить. Он говорит громко и четко. Игнорирует сжавшееся горло и бушующую в венах адским пламенем панику.       — Что ты с ними сделал?       Волдеморт не отвечает. Он продолжает сидеть и пялиться. Продолжает ухмыляться.       — Что ты с ними сделал? — Крик Гарри эхом отражается от стен. — Отвечай!       — Какой требовательный, — говорит Волдеморт. Говорят Рон и Гермиона. — Присядь, Гарри. Давай поговорим, как взрослые люди.       — Нет! Не смей! Я не буду с тобой разговаривать, пока…       Его крик тонет, когда Гарри всасывает в вакуумное пространство. Его перемалывает и скручивает. Его расщепляет на атомы, разносит пылью времен, а после снова соединяет в подобие человека, в очертание тела. И снова переламывает. И снова скручивает. Его, определенно, сейчас стошнит.       Гарри выкидывает на холодном полу. На коленях. Руки очень сильно трясутся, голова такая тяжелая и такая неподъемная. Ему приходится спорить с самим собой, чтобы чуть ее приподнять.       И через тысячу лет и сотни жизней он бы узнал место, в котором оказался. Справа и слева застыла многовековая, протухшая вода. Каменные изваяния змей, очерчивающие мощными телами колонны, неустанно следят за прибывшим. Прямо — статуя Салазара Слизерина смотрит брезгливо и укоризненно.       Гарри встает быстрее, чем команда от мозга добирается до рук и ног. Паника внутри верещит, бьется затравленным зверем.       На том самом месте, где лежала Джинни, где он, будучи маленьким мальчиком, проткнул дневник Тома Риддла, стоит накрытый стол с двумя стульями напротив друг друга. На одном из них сидит Волдеморт и с интересом за ним наблюдает.       Гарри непослушной рукой направляет на него палочку, и хватает всего движения бледной кисти, чтобы она выскочила из рук и с громким звуком плюхнулась в воду.       — Мы, конечно, можем сначала провести дуэль, — говорит Волдеморт, — но мы оба знаем, что после нее уже не с кем будет разговаривать. Перестань быть упрямым ребенком и сядь, пока я не разозлился.       — Мне не о чем с тобой разговаривать, — Гарри говорит сквозь зубы и туман в голове. Сжимает кулаки, — не после того, что ты сделал.       — Что именно, Гарри?       Пламя нескольких свечей на столе гаснет от порыва холодного ветра и тут же загорается вновь.       Гарри сильнее стискивает кулаки. До боли в ладонях, до хруста и побелевших костяшек. Стискивает зубы от злости, которая, наряду с другими чувствами, клокочет громче разъяренного оборотня. Сам Гарри сейчас — оголенный провод, сама природная стихия. Молния, застывшая во времени, пойманная в сумку обезумевшим дураком. Дотронься — убьет или сама исчезнет.       — Рон и Гермиона. Отпусти их.       Волдеморт смеется, рукой прикрывая глаза.       — Осмотрись, — советует он. Обводит рукой помещение. — Что видишь?       — Тайную комнату, — выплевывает Гарри, медленно двигаясь в сторону затхлой воды, куда упала палочка. — Не заговаривай мне зубы.       — Подумай, — тихо, — подумай, Гарри, где ты.       «Это уловка», — думает он. «Это всего лишь уловка».       Звуки падающих капель заполняет пространство. Кап-кап-кап.       Кап.       Время замедляется, и Гарри, застигнутый врасплох, думает, что это все — крайняя степень его безумия. Конечная точка, после которой его найдут в припадке или не найдут вовсе. Время схлопывается, воздух густеет — клубится прямо перед глазами, переливается зеленым, желтым, черным.       Кап.       Между Гарри и Волдемортом образуется связь — она, как коридор, обрамленный невидимым барьером, выстраивается от одного тела к другому. Натягивается, расслабляется, игриво зависает в воздухе. И все по новой. Гарри, кажется, завис в этом пространстве между ними, врос в сам воздух, не может даже шага сделать вперед, но чувство внутри — горящее, мрачное, торжествующее — тянет.       Кап.       Момент рассеивается.       Гарри отмирает. Трет рукой зудящий шрам и внимательно вглядывается в тысячелетний камень, в трещины на полу.       Затхлый, пропитанный старостью и плесенью, воздух он помнит со второго курса, и стоит зациклиться на этой мысли — второй курс, дневник, Василиск — как со следующим вдохом начинает ощущать только влажный камень. Плавящийся воск. Едва уловимый запах бергамота. Черный чай. Кап-кап-кап.       На стенах зажигаются факелы, и мягкое пламя в промозглом зале пляшет на стенах. Гуляющий сквозняк, тянущийся из труб, стихает.       Гарри уже не двигается. Стоит и смотрит. Смотрит, как черные высокие свечи на столе освещают змеиное, бескровное лицо Волдеморта, чьи уголки губ натянуты вверх. Гарри стоит. Стоит и смотрит, как между ними снова натягивается почти осязаемый контакт. Нерушимая, звенящая связь. Он чувствует, как внутри что-то, чего внутри него быть точно не должно, счастливо трепещет. В шраме, у сердца, под ребрами. В крови. Он чувствует, как сильно она нагревается. Кап. Кап. Кап.       — Ты знаешь, — мягко говорит Волдеморт, — сны удивительны. Мы не можем чувствовать боль, мы можем только знать о том, что мы ее чувствуем. Мы не можем бежать, не можем кричать, но понимаем это тогда, когда обращаем на это внимание. Когда знаем, что мы кричим, а потом — понимаем, что крикнуть не можем.       Гарри забывает о палочке, которая покоится на дне сточных вод. Он внимательно осматривает свои руки, сжимает и разжимает кулаки, а потом задумывается. Анализирует.       Волдеморт не может проникнуть в Хогвартс. Волдеморт не может проникнуть в Хогвартс, иначе бы давным-давно собрал свою армию последователей и первым делом вломился за ним — его триггером и вечно сбегающей целью. Волдеморт не мог бы вселиться в Рона и Гермиону, потому что Гарри никогда не слышал о том, чтобы один человек мог бы вселиться в другого. И уж тем более — Гарри несколько раз проговаривает про себя — он еще не настолько потерял связь с реальностью, чтобы не осознавать собственных перемещений.       Сны не страшны сами по себе. Сны лишь проекция травм, способность психики справляться с ними, переживать, переваривать. Сны лишь воображение, сюжеты, сотканные мозгом из знакомых ему объектов. Сны не вещают и не сбываются. Сны лишь воплощают бессознательное.       Гарри делает несколько шагов к нему — к восседающему на кресле с высокой спинкой Волдеморту, как тут же останавливается.       «Что я творю? Что я, Мерлин меня раздери, творю?»       — Зачем ты это сделал?       — Сделал что? Гарри, используй конкретику. Тяжело разговаривать и не понимать, о чем мы говорим.       Гарри проглатывает готовые вот-вот соскользнуть с языка слова о том, где конкретно он вертел указания Волдеморта.       — Вселился в Гермиону и Рона. В моих друзей.       — О, — Волдеморт упирается щекой в руку, — я не вселялся.       — А что это тогда…       — Гарри, — звучит резко, предупреждающе. — Сядь. Неприлично вести беседу, повышая голос.       — Я не собираюсь…       — Сейчас же, упрямый мальчишка, иначе я усажу тебя силой!       Гарри прикрывает глаза, пытается совладать с собой. «Это сон», — думает он: «Это всего лишь очередной сон в очередную беспокойную ночь».       Первый шаг дается тяжело — тело протестует, не поддается, когда как тянущее грудь чувство болезненного одиночества велит идти вперед. Последующие шаги до стула напротив Волдеморта даются легче. Это как оторвать пластырь, как отцепить от себя острые зубы гриндилоу, как шагнуть в пропасть, — одно движение без мыслей о последствиях. Ноги уже не заплетаются, плечи расправляются, и спина, вечно сутулая, становится прямой. Походка — резкой, уверенной.       Показать страх перед ним — это все, равно, что глумиться над бешеной псиной, — рискованно и болезненно. Определенно, еще и смертельно. Бешеные псины не думают. Они нападают, видят угрозу во всем, что движется.       Садясь, Гарри смотрит на небольшой стол, который издалека казался длинным и чересчур официальным. Если постараться, то в теории можно дотянуться ступнёй до ног напротив. Дрожь от этой мысли моментально пробегает от щеки вниз по шее, мышцы живота поджимаются — и Гарри, будь он тысячу раз проклят, не хочет задумываться, какого хрена происходит.       — Итак, — говорит он и складывает руки в замок перед собой.       — Итак, — голос у Волдеморта мягкий, тягучий. Не такой звонкий и истеричный, каким был на кладбище.       Гарри сосредоточивает внимание на диалоге вместо того, чтобы думать о том, как, наверное, при воскрешении был счастлив его враг.       — Рон и Гермиона. Как и зачем?       — Хочешь приступить сразу к делу? Нетерпеливый. У нас вся ночь впереди.       — Я не собираюсь здесь задерживаться, — откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди. — В конце концов, это мой сон, и мне решать, когда он закончится.       Волдеморт, напротив, склоняется ближе. Ставит подбородок на скрещенные пальцы.       — А ты уверен, что это твой сон?       — Разумеется. Ты снишься… периодически, и опыт уже имеется.       — Опыт чего, позволь спросить?       — Не позволю.       Волдеморт издает странный звук похожий на щелк, но более приглушенный и менее звонкий.       — А если бы, — говорит он, — это был мой сон, в который я тебя затащил?       — А это возможно? Если это так, то я, очевидно, в полной заднице.       — Очевидно, — хмыкает Волдеморт, — но я бы не был столь категоричен. Понимаю, тяжело одновременно думать и видеть, но ты попробуй, Гарри. Попробуй расширить внимание во сне и тогда, возможно, увидишь больше, чем видел до этого.       Гарри не хочет поддаваться на уловки. Гарри не хочет сидеть здесь, с ним. Гарри хочет хоть раз в этой гребаной жизни нормально поспать, но он, сам того не замечая, тянется вперед, зеркалит позу Волдеморта и также склоняет голову набок.       — Ты лжец и преступник. Я понятия не имею, в какую игру ты играешь, и мне это совершенно не нравится. И ты не ответил ни на один из вопросов.       Волдеморт откидывается на спинку стула, проводит по бескровным губам длинными пальцами с выраженными когтями. Вид у него устрашающий — даже в такой обстановке, больше напоминающей ужин при свечах, чем незапланированную встречу двух смертельных врагов. Его глаза сверкают ярче звезд в бескрайнем шотландском небе, узкий зрачок расширен, а ноздри — змеиные — то и дело сужаются от частого дыхания.       — Я проводил эксперимент. Я не захватывал тела твоих друзей.       — А что же ты сделал? — Гарри подается вперед.       — Я сделал? Гарри, ты все еще уверен, что это мой сон?       — Ты сам сказал, что это твой сон.       — Нет, — Волдеморт усмехается, — я лишь задал вопрос. Я спросил: «Уверен ли ты, что это твой сон?». Милый, прошу, не перевирай мои слова.       Гарри повышает голос. Злость застилает ему глаза.       — Во-первых, я тебе не милый. Не смей. Так. Меня. Называть. Во-вторых, я…       — Во-вторых, ты стоишь в крайне соблазнительной позе. Позволь спросить, что ты собрался делать?       Гарри непонимающе хмурится и сосредотачивается на лице напротив.       На лице, которое отчего-то слишком близко находится к нему — так близко, что Гарри может разглядеть небольшие, почти незаметные заломы кожи у уголков глаз. Настолько близко, что может пересчитать каждую чешуйку на щеках и подбородке. Настолько близко, что дыхание Волдеморта, как дыхание самой смерти, доходит до него остывшим воздухом.       С неясным звуком — между криком и истерическим смешком — Гарри падает со стола, на котором до этого стоял на коленях, опрокидывает потухшие свечи и бокалы. Он отползает на спине подальше, царапает руки до болезненных ран и пущенной крови. Паника накрывает ровно настолько, насколько накрывает маниакальное и отвратительное желание коснуться чужой бледной кожи.       Волдеморт смеется хрипло, надрывно.       — Ты крайне занимательный мальчик, Гарри Поттер. Твоя тяга ко мне льстит.       — Проваливай к дракклу.       — Ты ценный сосуд. Слишком ценный для меня, и, если я правильно понимаю ситуацию, твой директор в той или иной степени начинает вмешиваться в мои дела. Как думаешь, Гарри, я люблю, когда вмешиваются в мои дела?       Гарри не отвечает. Он встает на ноги у застывшей воды, сжимает кулаки, удерживая себя на месте. Его тянет вперед — тянет так сильно, что будь в нем меньше упорства и нежелания вторгаться в личное пространство Волдеморта, он бы ринулся — туда, где чувствуется целостность. Туда, где безопасно. Где чувствуется безопасность. Туда, где так хочется задержаться, закрыть глаза и отдаться пульсирующему в груди ощущению долгожданной встречи.       — Что со мной происходит? — Выходит сипло, надрывно.       Волдеморт перестает улыбаться и некоторое время внимательно его рассматривает. А после говорит, скорее себе, чем отвечает на Гаррин вопрос:       — Ты и правда ничего не знаешь. Удивительно. Просто удивительно.       Он поднимается со стула с присущей лишь ему элегантностью и видом, будто весь мир принадлежит ему одному. Прямая спина, задранный подбородок и взгляд такой, что хочется то ли сжаться от страха, то ли лепетать беспомощным младенцем от предвкушения и проявленного внимания.       Гарри не сопротивляется, когда его хватают за подбородок и тянут голову вверх.       С этого ракурса и под этим освещением Волдеморт похож на падшего бога, на возрожденное из пепла олицетворение ненависти и боли. Он похож на правителя, на статую, на бесконечное напоминание о лишениях и страданиях человеческих. Прикосновение отдается покалыванием, и по телу до кончиков пальцев расползается дрожь — к его ужасу и стыду — такая приятная, что хочется на секунду прикрыть глаза.       — Продолжай медитировать, — наставляет он, — ты должен научиться окклюменции, иначе тебя отнимут и убьют. Ты сделаешь это, — сильнее давит на подбородок, — если не хочешь явить Хогвартсу мое недовольство. Ты понял?       Гарри не отвечает. Он в таком диком эмоциональном раздрае, что, кажется, будь они в реальности — в той самой, где тисовая палочка упирается ему в горло — не смог бы пошевелиться.       — Ты должен отдохнуть, — все, что говорит Волдеморт с усталым вздохом, а после — целует его в лоб.

***

      Утром следующего дня, проснувшись раньше обычного, Гарри долго стоит перед доской объявлений в гостиной.       Помимо расписания, графика дежурств, выделенных дат походов в Хогсмид к доске приклеены несколько посланий из разряда: «Вы знали, что Поттер — абсолютный ноль в бытовой магии?». Или «Поттер такой лжец, что даже Пивз к нему не цепляется. Боится заразиться». «Поттер — убийца или жертва манипуляций?». Или другие послания с разными почерками. Разными чернилами. Разными видами пергаментов.       Гарри стоит и отстраненно смотрит на то, что люди боятся сказать ему в лицо. Гарри смотрит, как сквозь мазки перьев вытекает черная жижа. Она спускается вниз тяжелыми каплями, пенится, пачкает чистые объявления, написанные почерком Гермионы.       Гарри стоит и просто смотрит. Просто лениво думает, что исчезнуть — в один момент просто взять и пропасть из этой реальности — одно из самых сокровенных желаний, о котором он никогда и никому не рассказывал. И, наверное, никогда никому и не расскажет.       — Привет.       Он выплывает из мыслей, осоловело моргает несколько раз и искренне, насколько это возможно, улыбается.       — Привет, Джинн. Как ты?       — В порядке, — она хмурит брови, — ты не должен был это видеть.       Джинни нервными, резкими движениями срывает клочки пергаментов с мыслями студентов о нем и безжалостно сжигает их Инсендио.       — Эффектно, — Гарри облокачивается на стену плечом, — но не стоило.       — Они говнюки, — говорит Джинни и смущенно заправляет рыжую прядь за ухо, — обычно их срывает Рон или Гермиона, ну, знаешь…       — Чтобы я не увидел и не расстроился? Меня, если честно, это уже не трогает.       Джинни недоверчиво вскидывает бровь.       — Это задевало в первое время, не спорю, тем более самое страшное — нападение, я пережил, — Гарри нервно смеется, — но сейчас…       Он думает о своем сне. Думает об окклюменции, о связи и том, как покончить со всем этим без больших потерь.       — Сейчас есть более важные вещи, на которые стоит обратить внимание.       — Например?       — Например, Амбридж. Ее серьезно хотят назначить генеральным инспектором?       — Слухи ходят, — Джинни встает рядом с Гарри, спиной к стене. — Еще не хватало больше власти этой суке.       Гарри смеется.       — Ну, что? — Ее щеки покрываются румянцем. — Я не виновата! Тем более Рон всегда ее так называет.       — Рон, определенно, должен меньше сквернословить.       Гарри смотрит на хихикающую Джинни, смотрит на ее огненные, горящие ярким пламенем волосы. Смотрит на россыпь милых веснушек, на ее изумительные, сияющие синие глаза и неожиданно для себя понимает, что ничего внутри у него не дрожит. Не потеют ладони, не натягивается струной волнение, нет той обеспокоенности, какая была в разгар четвертого курса к нескольким девушкам. Джинни красива, и красота ее как властный огонь, как бесконтрольная стихия, удивительно завораживающая.       Гарри смотрит на Джинни и видит только младшую версию Рона. Милую пугливую девчушку, которую он когда-то спас от смерти.       Он так глубоко уходит в свои мысли относительно своей подростковой личной жизни, что лишь неловкое покашливание дает ему понять, что он, как идиот, только и делал, что смотрел на нее последние минуты.       — О, бож… Мерлин, извини, Джинн. Я задумался.       — И снова ты это делаешь.       — Делаю что?       — Витаешь в облаках, погружаешься в себя. В этом году ты еще более загадочный, чем в остальные годы, Гарри Поттер.       — О таких, как я, — говорит Гарри, поправляя очки, — магглы говорят «душа нараспашку». Ну, знаешь…       — «Все на лице написано». Знаю, Гарри, я тоже общаюсь с Гермионой.       Они смеются, но Гарри все еще скован мыслями и неуместными чувствами. Тревожностью, что ворочается между ребер.       — Что это? — Спрашивает Джинни и берет его за руку.       — Чтобы не забыть, — говорит Гарри.       Она читает:       — «Пророчество», «причина», «связь», «сосуд». Ты исследуешь явление судьбы?       Гарри пожимает плечами.       — Хочу изучить это. Никогда не слышал о пророчествах, которые действительно что-то предсказывают, ну, — мнется он, — помимо моей скорой смерти. Вот и подумал, что за время проживания с моими родственниками многое упустил.       — Еще бы, — Джинни делает странное лицо, что-то около презрения и выражения «можешь не объяснять», — я бы удивилась, будь оно иначе. Ты что-нибудь знаешь о провидцах?       — Думаю, это такие же сумасшедшие люди, как Трелони? Возможно, чуть более сумасшедшие. С шляпой из чучел животных или множествами разноцветных чокеров, например…       — Профессор Трелони… Своеобразная. Я не брала Прорицания, но многое о ней слышала от соседок. В любом случае, — Джинни снова убирает прядь волос за ухо, — она правнучка Кассандры Трелони. Одной из самых известных прорицательниц, и, кстати, автора учебника «Как рассеять туман над будущим» для третьекурсников. А пророчества… Ты знаешь, мой отец работает в министерстве, и в Отделе Тайн, насколько я знаю, есть отдельный зал с ними.       — То есть, маги так сильно в них верят, что создали отдельный зал для пророчеств?       — Маги, Гарри, самый суеверный народ из ныне живущих. Так говорит отец: не смотрись в разбитое зеркало, не впускай в дом черных воробьев, не открывай зонт в помещении, иначе тебя ждет несчастье.       Гарри смеется.       — Не помню, чтобы делал все это прежде, чем моя жизнь стала похожа на одно сплошное несчастье.       Джинни досадливо поджимает губы и отворачивается.       Гарри в очередной раз чувствует себя идиотом.       — Это просто шутка, Джинн. Все в порядке, я справляюсь.       Он берет ее за плечо, поворачивает на себя. Джинни ниже его на полголовы, и сейчас, стоя напротив, с грустной улыбкой и блестящими глазами она до ужаса и бесконтрольной паранойи напоминает ему умершую мать.       Наверное, Лили тоже когда-то стояла вот так напротив Джеймса, заламывала от нервов пальцы, а ее щеки пятнами покрывал стыдливый румянец.       Гарри закусывает щеку изнутри. Только призраков родителей ему до полного безумия и не хватает.       — Так что… — Он хочет перевести тему. — Ты веришь, что есть такие пророчества, которые могут исполняться?       — Не знаю, — она пожимает плечами, — все может быть. По крайней мере, даже сильные мира сего никогда не пренебрегают профессиональным провидцем. А ты?       Гарри задумывается.       Добровольно вручить нить собственной судьбы в руки, пусть и мага, но человека — дело спорное, провальное. Не лишенное искушения и очарования скинуть ответственность на другого, но провальное. Всегда есть тот самый пресловутый человеческих фактор — люди ошибаются. Это то, что делает нас такими, — неидеальными, склонными к противоречивым поступкам. Людьми.       Даже боги — и те склоны ошибаться, а мы, если верить, созданы по их образу и подобию.       — Мне хочется верить, — говорит он тихо, — что я сам склонен выбирать и строить свою судьбу. Жить по чьей-то указке хуже, чем быть свободным. Я хочу этого, — Гарри смотрит Джинни в глаза, — понимаешь? Мне хочется быть свободным.       — Понимаю, — отвечает она.       Гарри знает, что она его не понимает. В этом его вряд ли кто-то поймет.