Зацепись за край

      В октябре погода ухудшается: почти полностью пропадает солнце, тучи затягивают светлое, синее небо, а порывы ветра — холодные и колючие — забираются под вороты мантий и сбивают уложенные волосы. В октябре Гарри перечитывает список книг по медитации, магии разума, а на досуге — чаще всего ночью — идет в Выручай-комнату, чтобы потренировать новые заклинания или полежать на диване перед камином, бездумно наблюдая за игрой пламени.       В октябре Гарри учится правильному дыханию, успокоению потока мыслей, а главное — понимает, что ни о каком «очистить разум» в его случае не может быть и речи.       «Очистить разум» служит помощником для тех, кто не способен подорваться от ночных кошмаров с заходящимся в испуге сердцем, кто не закусывает пальцы до крови, кто не пугается теней на стенах, кто не держится за палочку все время. Кто не дергается, если к нему подходят сзади. Кто не отрывает кожицу с губ до крови и незаживающих ран.       Его паранойя и тревожность подпитываются, беспричинно усиливаются настолько, что он начинает принимать Успокоительный бальзам — три капли утром и три капли вечером. Разум, привыкший к неприятным приключениям, иррационально пытается найти опасность там, где ее нет — в лицах однокурсников, в безэмоциональном лице директора, чаще всего пропадающего из стен замка на неопределенный срок. Пытается найти опасность в самодовольном лице Амбридж, в понуром лице Малфоя, чьи глаза на приемах пищи метают молнии похлеще шотландских гроз. В хмуром, уставшем взгляде Снейпа, в заботливых лицах Гермионы и Рона.       Его сны — те самые сны, от которых футболка пропитывается холодным потом, а сердце бешено колотит о ребра, те самые, где за ним ведет охоту по меньшей мере половина магической Британии, те самые, где Волдеморт прицепился к нему, как клещ, и пытается все время что-то выяснить, превратились в штиль. В темноту без времени и чувства пространства. В предзнаменование чего-то ужасающего, дикого, неприятного.       Это не та темнота, где Гарри, как потерянный, оторванный лепесток завис в потоке ветра, а та, где в любой момент кальмар может протянуть щупальца, чья-то пасть с гнилыми зубами вцепиться в ноги, руки или бока.       Он медитирует — почти всегда и почти везде — тратит от пяти до десяти минут на завтраках, обедах или ужинах. Представляет, что вокруг него мерцает и переливается в свете свечей защитная мембрана: со вздохом она обволакивает тело, подобно тонкой пленке, а с выдохом — она надувается, окружает его, рикошетит кинутые обидные фразы или провожающие взгляды.       В октябре Гарри делает неприятное открытие — у него внутри, помимо его магической силы, есть и чужая — инородная — сила, которой там быть не должно. Этот едва уловимый, тонкий след натянутой нити ведет в непроглядную черноту, что ему снится. Он, если честно, не хочет лезть туда столько, сколько это будет возможно. Страх постоянно присутствует рядом, дышит в затылок, пускает мурашки вдоль позвоночника — и чего конкретно Гарри боится сказать трудно. Он анализирует, он думает, он закрывает глаза. Он дышит, чтобы не потеряться. Не заблудиться в собственном лабиринте из чувств, отличать которые становится труднее с каждым вдохом.       Гарри лежит за задернутым пологом кровати, вслушивается в собственное сердцебиение, дышит ровно, медленно, как если бы рядом был голодный Цербер, и наплывами проваливает куда-то вглубь себя — туда, где пока еще ничего нет.       Он действует больше интуитивно, чем по написанному в книгах, потому что то, что написано в книгах, ему совсем не подходит. Его тревожность, его образ жизни и постоянный страх быть убитым резко контрастируют с «ощутите свой позвоночник, как он протягивается вниз». Зато гаррина фантазия и магия способны дать ему временное чувство безопасности — особенно, когда он не чувствует безопасность даже в себе самом.       Волны тепла накатывают все чаще и чаще, пока Гарри с закрытыми глазами погружается вглубь своего сознания — страдающего, открытого, израненного. Он представляет, как внутри него — внутри его чувств, его мыслей, его воспоминаний и снов, выстраиваются непроходимые стены из крупных серых камней. Стены эти омывает глубокое море. Вода пенится. Неукротимые волны доходят высотой до самих стен, змеятся вокруг них и топят то, что находится внутри.       Самые ценные, самые яркие воспоминания оказываются заперты в холодном камне, похоронены под толщей синей, почти черной воды. В море нет русалок, нет гриндилоу или тритонов. В море только закручивающиеся воронки, которые могут потопить грузовые судна. В море только отсутствие кислорода. В нем прячется неизвестность, в нем прячется когда-то вычитанное описание чудовища с огромной пастью, слепыми глазами, и размеры его плавников способны закрыть собою все пространство.       Сам Гарри через одну из воронок попадает в родной чулан — к маленькой раскладушке, нескольким кривым полкам, которые все еще хранят следы его пребывания, к холодным, давящим стенам. Сам Гарри прячется под водой, смотрит на потолок и видит бескрайний, поглощающий свет простор. В чулане горит лампочка, и ее света недостаточно, чтобы заглянуть в углы, проверить наличие монстров или иных тварей, которые долгие годы его дожидались. Он и не пытается. Он закрывает глаза и прислушивается к подводному течению.

***

      — Я считаю пророчества бессмысленными, — Гермиона взмахивает хвостом, — потому что ни одно пророчество не может с точностью предсказать то, что произойдет.       — Так в этом и смысл, разве нет? — спрашивает Рон. — Пророчества лишь могут направить, а не предсказать будущее полностью. Гарри, а ты что думаешь?       Гарри пожимает плечами.       После обеда они под Согревающими чарами сидят на лавочке во дворе Хогвартса. Гарри рассказал им о своем сне, утаив немного информации — о Гермионе, Роне и о том, что произошло в Тайной комнате. Стоит только вспомнить прикосновение теплых губ на лбу, и место, чуть ниже шрама, начинает покалывать. Они долго и упорно обсуждали тему пророчеств, тему судьбы и вплетение магии в жизни волшебников — пока безуспешно. Ни единой мысли о том, чего от него хотел Волдеморт и что это за длинные, наполненные магией, темные коридоры ему снятся.       — Джинни сказала об Отделе Тайн… — напоминает он.       — Отцу не всегда нужно верить, — выдыхает Рон, — ровно так же, как и Джинни. Без обид для семьи, но министерские слухи — всего лишь слухи. Отдел Тайн не просто так называет Отделом Тайн. Никто не знает, что там находится и что там происходит.       — Даже подготовительные курсы Невыразимцев, насколько я знаю, не имеют полного допуска, — Гермиона прячет учебник в сумку, — в любом случае, если во сне он тебя спрашивал о пророчестве, то откуда мы можем знать, что это не уловка?       — Откуда мы вообще можем знать, что это он? Серьезно, Гарри, ты говорил, что ваша связь сейчас не настолько крепкая, чтобы ты видел его.       Гарри задумывается. Он так отчаянно желает верить в то, что Волдеморт — лишь образ, который отпечатался в сознании, что каждый дракклов раз не пытается заглянуть дальше. Увидеть, потянуть на себя закрытую дверь. Он не хочет об этом думать, потому что, если Волдеморт имеет с ним прямую связь через сны, — дело не просто плохо. Оно отвратительно. Безвозвратно потеряно и уничтожено. Быть тем, в чье сознание врывается враг, как к себе домой, последнее, что ему нужно в непростой пятый год его обучения.       Гарри снова пожимает плечами и ничего не отвечает. Ему просто нечего ответить — кажется, что стоит единственной мысли проскользнуть сквозь его ментальный блок, как на него накатит лавина, погребет под собой без кислорода, а Гарри будет медленно и мучительно умирать.       — Что с тобой, приятель?       «Что-то случилось?». «Что-то случится?». «Что-то уже случается?».       Он вертит головой, сбрасывая наваждение.       — Мне нечего вам сказать, — говорит Гарри, — на четвертом курсе сны были размыты, иногда я был там сторонним наблюдателем, а не действующим лицом. Если Волдеморт при воскрешении обрел способность влезать в мою голову, это закончится крахом для всех нас. Для вас, — он смотрит прямо и строго, — в том числе.       — Гарри, — говорит Гермиона, — ты не обязан…       — Я обязан, Гермиона, — он встает, — и я сделаю все, чтобы с вами ничего не случилось, вам ясно?       — Звучит, как угроза, приятель.       — Пусть так, главное, — Гарри улыбается, — что эффект достигнут.

***

      Во вторую половину октября Амбридж, согласно приказу министра, назначается генеральным инспектором в Хогвартсе. Жизнь Гарри еще никогда не была так ярко наполнена оттенками трагикомедии, как с этого момента. Она — эта невыносимая, отталкивающая женщина — стала бельмом на глазу, вечно преследующим неугодных Пивзом, гребаной прицепившейся пиявкой — Гарри видит ее чаще, чем стены родного общежития.       Нет большей глупости, чем наделить властью властолюбивого человека. Амбридж с упертостью охраняющих свою территорию кентавров вторгается в личное пространство учителей и учеников, ходит так, будто ее следы на камне можно будет продать на аукционе за тысячи и тысячи галлеонов — до нелепости прямая спина, вздернутый поросячий нос, застывшая, насмешливая улыбка. Она ненавидит детей, людей — всех, на кого падает взгляд. Это читается в ее действиях, в ее холодном, насквозь пропитанном лживостью и алчностью взгляде. Каждый изданный приказ звучит издевкой, отдает маразмом и идиотизмом. Если бы Непростительные заклинания не были Непростительными, Гермиона была бы первой в очереди на их применение.       Гермиона рвет и мечет — и Гарри, который знает свою подругу, как никто другой, никогда в жизни не видел ее более злой, чем сейчас. Даже тот момент, когда она трясла Риту Скиттер в банке, не был таким зловещим и безумным. Даже когда Рон выводит ее своими комментариями, даже на Святочном балу — Гермиона всегда держала себя в руках. Всегда старалась подойти к проблеме с холодной головой, с рациональностью, которая не присуща подросткам. Теперь Гермиона ходит заведенной фурией по гостиной Гриффиндора, распаляясь с каждым шагом все больше, почти рыча за шум на третьи курсы и непоседливых первокурсников.       Гарри и Рон, как первые, кто попадет под руку, смиренно молчат, сидят на диване и не шевелятся. Говорят, что самая выгодная тактика борьбы с разъяренным хищником — притвориться мертвым. Они уже задерживали дыхание, считали, сколько раз Гермиона назвала Амбридж «невыносимой сукой», сколько раз она дословно повторила идиотские приказы и сколько раз Амбридж была послана — к кентаврам, к кальмару на дно Черного озера, к дементрам и к мантикорам.       — Как это вообще возможно? Кто дает этой женщине право так с нами обращаться? Она нас ничему не учит, ни к чему не готовит. С каких пор ЗОТИ превратилось в банальное конспектирование учебников? На кой хер вообще нужны эти учебники, где глава о Защитных заклинаниях не более, чем пара предложений?       Рон прикрывает глаза рукой, но Гарри толкает его в бок. Они знают, что все вопросы — риторические, отвечать на них настоятельно не рекомендуется. Гермионе просто нужно выговориться — она устала так же, как и все остальные, только сверху на ней старостат, который исправно посещает Амбридж для соблюдения порядка.       — Я готова лично отдать ее на съедение акромантулам! Что вы смотрите? Вам что, не нужно учиться?       Первокурсники собирают вещи и пятятся в свои комнаты. Гарри уже не выдерживает:       — Они-то в чем виноваты?       Гермиона оборачивается, и ее глаза — глаза цвета теплого шоколада — смягчаются. Она закусывает губу, складывает руки на груди и выдыхает.       — Прошу меня простить, ребята. — Примирительно улыбается, — прошу вас, оставайтесь заниматься.       — Заклинание тишины слетело на твоей последней фразе, — говорит Гарри, — так что, если они не умеют читать по губам, ты пока еще в выигрыше.       Гермиона устало падает на диван между ними, кладет одну руку на Гарри, вторую — на Рона. Сидит, молчит, только нога нервно отбивает такт. Гарри кладет на нее руку и сдерживает — они все на пределе.       — Мы должны подумать о том, — говорит она, — чтобы учиться самостоятельно. Мы должны, — акцентирует, — научиться себя защищать. Рано или поздно Тот-кого-нельзя-называть активизируется, и тогда у нас не будет времени на это.       — И как мы будем учиться? — спрашивает Рон.       Гермиона обращает к Гарри.       — Ты нас будешь учить.       — С ума сошла? — Гарри отодвигается к подлокотнику и опирается на него спиной. — Это в какой вселенной я должен стать вашим учителем защиты от темных искусств?       Рон нахально улыбается.       — Может, — пожимает плечами, — с тех пор как родился, а, может, с тех пор, как выстоял в дуэли против сам-знаешь-кого.       Гарри хмурится.       — Более идиотской причины нельзя и придумать. Что с вами обоими? — Гарри напрягается, — и почему вы так на меня смотрите?       Гермиона садится близко к нему, берет его за руку.       — На третьем курсе ты изучил заклятие Патронус, а по ЗОТИ ты лучший.       — Это неправда, — он вертит головой, — мои баллы…       — К черту баллы! — Выпаливает Гермиона. — Ты лучший на практике, владеешь Протего, как никто другой. Я предлагаю, — она дергает Рона за руку, чтобы он подсел ближе, — что-то придумать, хотя бы для нас троих на первое время.       — Хотя бы для нас троих… — вторит Гарри.       — На первое время? — спрашивает Рон.       — Подумай, ладно? — Гермиона гладит Гарри по руке. — Для тебя это будет не сложно, а для нас — полезно.       Гарри очень не хочет влезать в новую авантюру, когда под крышей его дома завелась змея, но он не может сказать «нет». Его подруга — та самая смелая и отчаянная девчонка, которая бьет лица чистокровным и читает со скоростью света, та самая, которая знала, что нужно использовать зеркало, чтобы не умереть от взгляда Василиска, та самая, которая обхитрила оборотня, та самая, которая поддерживала его на четвертом курсе, когда почти все от него отвернулись, — смотрит с такой надеждой.       Гарри страдальчески вздыхает и закатывает глаза.       — Ладно, — говорит он, — ничего не обещаю, но я подумаю.       Глаза Гермионы сияют. Она молчит несколько долгих минут, а потом резко хмурится.       — От Сириуса вестей нет?       У Гарри внутри ворочаются тревожность и беспокойство — он очень давно не списывался с Сириусом, потому что в последнем письме Сириус сказал, что сам свяжется, когда будет безопасно. Он мог бы пойти к Снейпу и заставить его отправить на Гриммо или, например, мог бы вломиться в кабинет Дамблдора и подкараулить его, чтобы выпросить все — от причины, по которой он от него отвернулся, до информации о крестном. Гарри этого не делает — он доверяет Сириусу и подождет столько, сколько будет нужно.       — Нет.       — Все будет хорошо, — Рон улыбается ему совершенно по-мальчишески.       — Да, — говорит Гермиона, сильнее сжимая его руку, — все будет хорошо.

***

      Его отстранили от квиддича. Ему, лучшему ловцу за последние сто лет, пожизненно запретили играть в квиддич, отобрали метлу под предлогом «сохранности», а на его место поставили Джинни. Полеты — то единственное, что дарило Гарри способность сохранять ум острым, то, что наполняло силой, спокойствием и уверенностью, одним неверным словом было вырвано из жизни.       Ярость, направленная на Амбридж, растекалась кислотой по венам, она бурлила под кожей вспененной кровью, стадом бешеных собак лаяла на всех в поле зрения. У Гарри тряслись руки, у Гарри желание убивать достигло кульминации, и он снова разнес «Выручай комнату» подчистую — жег книги, уничтожал манекены, ревел озверевшим взрывопотамом, плакал от бессилия, блевал в углу из-за перенапряженной нервной системы. Голова кружилась, сознание заволокло дымкой абсолютного безразличия ко всему живому и неживому.       Он подолгу лежал перед камином, всматриваясь в танцующий огонь, отвлекал себя книгами, новыми заклинаниями, магией, которая окружала каждую часть его жизни, а потом снова срывался. Видел поросячье лицо с фальшивой улыбкой, видел, что Амбридж — гребаная садистка — наслаждается тем, как больно она ему сделала, шел в «Выручай комнату» и громил, крушил, уничтожал.       Медитации не помогали справиться с клокочущей злостью — лишь бесили все больше и больше, потому что Гарри не мог сконцентрироваться на собственном теле, сознании, разуме, фантазиях. Он отрывался от реальности, и в порыве яростного бреда представлял, как лично задушит Амбридж в одном из коридоров Хогвартса, а потом спустит ее в Тайную комнату по прямой без поддержки — на залежавшиеся кости. Был бы жив Василиск, одной проблемой стало бы меньше.       Утром, на трезвую голову, Гарри мучился чувством вины — перед Роном, перед Гермионой и родителями, которые, определенно, не были бы довольны ни методами решения проблем, ни подобными мыслями.       Фреда и Джорджа также отстранили от квиддича, и они слагали длинные тирады о том, как можно вывести Амбридж из себя. Гермиона же — смотрела на него. Смотрела и, кажется, видела желание причинить другому боль, могла почувствовать его, ощутить, впиться в него пальцами.       Гарри всегда отворачивался, а ночью — выходил из спальни, из башни, чтобы пробраться в комнату и забыться. В одно из таких посещений он набрел на склад потерянных вещей.       Он не был уверен, почему комната предстала перед ним в таком обличии, но с опаской и настороженностью бродил среди разного хлама — форма тридцатых годов, сломанные метлы, флаги факультетов, веревки, ботинки, мантии, ведра, сверкающие в свете магических факелов артефакты, которые в нынешнем состоянии не тронул бы даже под страхом смерти. Столы были завалены различным хламом — отсыревшим пергаментом, перьями, несколькими сотнями бутыльков с мутным содержимым, чернилами и учебниками. Книги, сложенные в стопки, уходили под потолок вместе с люстрами, погасшими факелами, стульями, другими столами — из камня, из дерева, из стекла.       Гарри никогда не видел ничего подобного и долгое время ходил среди вещей, чувствуя себя маленьким и потерявшимся ребенком. Комната напоминала лабиринт, и чем дальше он шел, тем отчетливее становилось ощущение, что он никогда не найдет отсюда выход. Через несколько пролетов Гарри набрел на чистый диван и небольшой столик. Присел, вытянув ноги. Закрыл глаза — усталость разливалась по телу подобно мягкому покрывалу, а диван казался чересчур удобным.       Его разбудил навязчивый шепот. То ли в голове, — Гарри не особо бы удивился, что окончательно сошел с ума, — то ли из глубин комнаты. Он потянулся, размял затекшие плечи, хрустнул позвонками и прислушался — в комнате ведь, помимо хлама, могут быть гнезда пикси, боггарты, ипопаточники, докси и другие твари. Но звук был странным, приглушенным — тихий-тихий инородный шепот. Гарри, вооружившись палочкой, постарался определить местонахождение, но, стоило ему сосредоточиться, как внутри сладко потянуло.       Ноги шли назад — в направлении правой стены, где в ряд стояло несколько столов, укрытых башнями из книг. Палочка на всякий случай оставалась в боевой позиции, и с каждым шагом шепот становился навязчивее, громче, отчетливее. Гарри застыл камнем. Парселтанг. Что-то или кто-то говорил прямо сейчас на парселтанге, шептал бессвязно и отрывисто. Гарри медленно делал шаги, каждый раз смотрел себе под ноги, чтобы не оступиться и не задеть ничего, пока не вышел к одному из столов, где шепот был наиболее отчетливым.       На голове старого манекена, на парике лежала диадема с огромным синим, сверкающим камнем. Гарри остановился. Перебирал в памяти всевозможные волшебные предметы, которые способны не только говорить, но и говорить на парселтанге, но зачарованные зеркала не очень подходили под ситуацию. Гарри приблизился, прислушался. Диадема звала его, звала подойди ближе, завладеть ею, надеть на себя, проникнуться красотой.       Гарри хмыкнул и прошипел в ответ:       — На меня это не сработает.       Диадема умолкла. В комнате повисла острая, гнетущая тишина. Палочка была опущена к полу, пока Гарри рассматривал переливающиеся в свете факелов камни.       — Ты говоришь, — прошипела диадема, — но ты не мой хозяин.       — У тебя есть хозяин?       — Да, он оставил меня здесь, бросил.       Гарри аккуратно протянул к ней руку. Магия, сосредоточенная вокруг диадемы, встрепенулась, искрами пробежала по кончикам пальцев.       — Я чувствую твою боль, — прошипел Гарри, — почему?       Диадема засмеялась.       — Потому что ты такой же, как и я.

***

      Гарри лавирует в собственном бессознательном — спираль закручивается, его выплевывает на кушетку в чулане. Здесь все та же одинокая лампочка, косые полки с плотным слоем пыли и пауки, когда-то его единственные друзья, сидят в углу молчаливыми собеседниками. Над головой — море. Шумное, прекрасное море.       Единственное отличие от предыдущих посещений, — Гарри недоуменно пялится, — дверь. Тяжелая дубовая дверь, расчерченная узорами рун и рисунками змей по периметру. Подобная дверь была и в настоящем чулане, однако за ней, как правило, обитали родственники. Что скрывается за этой — Гарри не знает, но интуитивно догадывается. Решает ее игнорировать столько, сколько будет возможно.       Он лежит на кушетке, закинув руки за голову и мысли, как переливающиеся подводные волны, текут медленно и размеренно. Диадема пообещала ему не вредить, сказала, что целью ее создания было сохранить то, что она прячет, но намекнула выяснить цель создания Гарри. Гарри не понял, что она имела в виду — цель создания Гарри как человека? Как «Избранного»? Как волшебника? Она не ответила — рассмеялась высоко и хрипло. «Ты должен сам это знать». «Ты должен знать, зачем он тебя создал».       Она попросила с ней говорить и прикасаться. Гарри и без просьб делал это — гладил, шептал, шутил и рассказывал все, что его беспокоит. Он чувствовал боль, засевшую внутри Диадемы, чувствовал ее тоску, одиночество. Чувствовал ее страдания, и отголоски этих ощущений заседали в мышцах — тянули, кололи, резали.       Гарри лежит на кушетке и думает, что вокруг него собрано слишком много всяких подозрительных вещей. Парселтанг, как он выяснил на втором курсе, был дарован ему Волдемортом, как часть его способностей. На языке змей говорили только потомки Салазара Слизерина, и, как выяснилось на том же втором курсе, Том Марволо Риддл — в дальнейшем Волдеморт, был его потомком. И либо Диадему создал он, либо у Гарри развилась крайняя степень паранойи, и во всех вещах, что с ним происходят, он пытается видеть бледную руку с острыми когтями.       Гарри лежит на кушетке, смотрит наверх — туда, где его сознание слабо, но отчетливо формирует фигуру морского змея — мощного и сильного, способного поймать в считанные мгновения того, кто проник в его разум, и утащить на дно. Морские змеи, если верить книге Ньюта Скамандера «Фантастические твари и место их обитания», не убивают людей. Они живут на глубинах Тихого океана и Средиземного моря, в длину — больше самих Василисков. Гарри создает его, чтобы напугать вторженцев, чтобы те, кто попытаются добраться до его страхов, до его сокровенных мыслей, могли испугаться и запаниковать. Он не уверен, что его защита хороша, — еще ни разу с ним не практиковался опытный легимент. Он не уверен, что его защита хоть немного поможет от вторжения в его разум Волдеморта, так как дверь справа, в любом случае, появилась не просто так.       Гарри лежит на кушетке, закрывает глаза, продолжая медитировать, как в дверь начинают очень настойчиво стучать.       Он весь подбирается, упирается спиной в стену, море над ним замирает — останавливается так, будто само время замерло. Не слышны больше ни переливы, ни шепот волн — только долбящий, кажется, по самим мозгам стук. Тук. Тук. Тук. Гарри не хочет открывать дверь — он боится ее открыть, поэтому жмурится и закрывает руками уши. Между ребер ворочается странное чувство, словно огромный червь или маленькая змея проникли под кожу, грелись все время между легких, пока их не потревожили. Тук. Тук. Тук.       Гарри кричит:       — Хватит!       Гарри кричит:       — Прекрати!       Стук не умолкает, а нить, которую он видел каждый раз, зависая в невесомости, медленно формируется, натягивается, тянется к двери — желание открыть ее зудит под кожей мухами, трупными червями копошится между мышц. Гарри сжимает зубы, еще сильнее прижимает руки к ушам. Он говорит ясное и твердое:       — Нет!       Из-за двери шепчут тихо:       — Ты наш.       Из-за двери не доносится ни звука, а потом громкий хлопок сотрясает все сформированное безопасное пространство — море приходит в движение, ревет в неистовой злобе, вторит крику за дверью:       — Ты наш! Ты был нашим! Ты принадлежишь нам!       Нить оборачивается вокруг тела, сковывает запястья и ребра, расслабляется и натягивается тетивой, чтобы в следующее мгновение Гарри впечатался носом в дверь — он не чувствует боли, но мозг говорит, что боль есть — у него сломан нос и, возможно, порвана кожа на губах.       — Оставь его, — необъяснимая тьма опускается на плечи, — мальчик еще не готов.       — Он принадлежит нам!       — Оставь его, — снова шипит тьма, — наберись терпения, и он придет. Если хозяин не будет непроходимым идиотом, он обязательно придет.       Гарри вырывается. Морская воронка засасывает его, переламывает в труху, чтобы одним плевком выбросить наружу — за закрытый полог гриффиндорской спальни. Сердце подбитой птицей бьется о ребра, а страх, засевший в горле, не дает сделать ни глотка воздуха. Он судорожно дышит, дает себе пощечину, чтобы боль отрезвила, и в попытке дотянуться до палочки под подушкой дотягивается до Диадемы.       До Диадемы, которую перед медитацией он спрятал в свой сундук.