Зацепись за край

      Гарри не дается невербальная магия — такое чувство, будто у него кожа плавится от усилий, а пространство вокруг сжимается до молекул и давит массой морского дна. Начинает с простого: Акцио, Вергадиум Левиоса, Агуаменти. Ничего. Лишь палочка в руке нагревается сильнее обычного и выдает несколько искр.       «Ты плохо стараешься. Ты совсем рассеян и не сосредоточен.» — шипит диадема. «Ты не вкладываешься намерения. Сделай это. Магия поможет тебе сама».       Гарри ее не слушает.       Она часто шипит невпопад — уже вечером, за пологом кровати, или, например, когда Гарри садится в кресло в Выручай-комнате, изучая новые заклинания или повторяя старые, а она — лежит перед ним на столе. Диадема часто шипит прямо под руку, когда точка кипения достигает критической отметки, и Гарри чудом не левитирует ее в камин.       Он вообще подумывает от нее избавиться. Вернуть туда, где взял, и притвориться, что никогда не брал в руки, что понятия не имеет о ее существовании. Думает отнести ее Дамблдору, подкинуть в кабинет или отправить с Хедвиг. Придумать способ вынести ее за пределы замка, закопать в Запретном лесу. Гарри думает, что сможет пережить бесконечную вереницу вопросов по типу «Что именно диадема создана хранить?» и «Почему от нее веет родной магией?». «Что значит «ты такой же, как и я»?» Потом Гарри проникается. Снова проникается той болью, что трогает его собственную душу, опускает палочку и просит перестать быть сволочью хотя бы ненадолго. Диадема шипяще смеется. Диадема говорит, что он — очаровательный.       «Проклятие Конфринго вызывает пожар, смешанный и взрыв. Прямое попадание в человека может тяжело ранить или убить (использовать в крайнем случае!), движение палочкой — Z (удлиненное). Депримо — пробивает дыры в полу, движение палочкой — овал с хвостиком. Импедимента — задерживающее заклинание (сглаз), останавливает цель в той позе, в которой она была».       Гарри заканчивает писать, откладывает перо. Выдыхает.       С Импедиментой не должно возникнуть проблем — это заклинание они, Гарри, Рон и Гермиона, учили еще на четвертом курсе перед одним из испытаний турнира Трех Волшебников. Насчет остальных — дело усидчивости и практики. Чем больше силы прикладываешь, тем ярче разгорается пожар. Гермиона должна с этим справиться. Гарри нисколько в ней не сомневается. Гарри, как никогда, сомневается в себе — как в человеке и как в волшебнике.       Контролировать всплески магии, текущей по венам раскаленным золотом, вкладывать должное намерение — не убить, но покалечить — дается не просто. Магия, как стихия, рвется из него наружу, вторит грусти и бесконтрольной ярости — его ли, чужой ли — не имеет значения. Вторит тоске, отвратительному чувству беспомощности.       Его магия, которую он хочет контролировать, которую он должен контролировать, разрывает на части манекены, сжигает целые шкафы с книгами, устраивает настоящие воздушные смерчи.       Гарри пытается медитировать, но медитации — погружение внутрь себя — сталкивает его лбом с другой, более серьезной проблемой: инородной магии, связи, будь она тысячу раз проклята, с Волдемортом. Он уже не уверен, что чужие настойчивые попытки проникнуть в чулан когда-нибудь закончатся. С каждым разом они увереннее, злее. Покореженный голос из-за двери звучит радио помехами, уговаривает его принять — что принять нужно, Гарри так и не понял — впустить в себя, соединиться «раз одну часть он уже нашел».       Загадки голоса, гребаные риторические вопросы диадемы, от которых прямых вопросов становится лишь больше, вызывают постоянную головную боль и раздражение. Сам Волдеморт эфемерным образом появляется во снах — не действует, но наблюдает — Гарри кожей чувствует его присутствие. Рассказать об этом друзьям не решается. Рон за маму переживает, за семью и поганца Перси, а Гермиона — на Гермионе старостат, ненависть к Амбридж и наметки планов их тренировок по ЗОТИ. Незачем их обременять тем, с чем Гарри должен разобраться самостоятельно.       — Ну, я написал, — говорит он, вытягивая под столом ноги, — какие еще добавить?       — Это дурость, — шипит диадема, — чему ты можешь их учить, когда сам ничему не обучен?       Гарри хочет ответить что-то едкое, что-то такое, после чего диадема заткнется раз и навсегда, но через силу признает — замечание справедливое. Более того — кажется даже мотивирующим.       — Контроль эмоций порождает контроль силы, — шипит диадема, — для начала научись контролировать эмоции, дай им направление, соедини с магией.       Гарри снимает очки, откидывает голову на диван.       За последние недели он смог освоить и отработать несколько новых заклинаний: Ваддивази, которое когда-то использовал Люпин против Пивза, Депульсо, Летучемышиный сглаз, Локомотор Виббли, вызывающий паралич, и Орбис. Последнее заклинание — сложное, сопряженное с высшей магией. Чтобы использовать его в одиночку, волшебник должен быть быстрым, ловким и сильным дуэлянтом. Чтобы использовать его пятикурснику, он должен найти того, с кем в паре будет его применять, — только в левитирующую цель возможно запустить голубой воздушный смерч, способный закопать противника заживо. Гарри не хочет опускать до смертельных проклятий, однако Орбис обволакивает цель в воздушную клетку. Это может сработать — хотя бы для того, чтобы уменьшить количество противников.       — Помоги мне, — просит Гарри, надевает очки.       — Бери палочку, — шипит диадема, — бери палочку и тренируйся. Магия течет в твоих жилах, она принадлежит тебе. Ты должен искать силу. Ты же не хочешь показать, что слишком для этого слаб?

***

      Наверное, этому есть рациональное объяснение.       Этому должно быть рациональное объяснение — не может же Гарри бессознательно стремиться к тому, чтобы оказаться среди пепла, увядшей жизни и трагедии. На пороге проклятого приюта. Прямо на разрушенных ступенях перед массивной, покрытой плесенью и диким виноградом дверью, пока за его спиной вместо умершего сада висит бездна.       Она не двигается. Не давит. Никак не проявляется, но чувство, будто в ней скрыты тысячи и тысячи неморгающих глаз, напрягает так сильно, что вот-вот раскрошатся зубы.       Приют завис серым фантомом, единственной цветной точкой среди мертвой, оглушающей тишины. Нет ни скрипа, ни свиста ветра. Нет ничего — и это «ничего», само понятие «ни-че-го», вызывает неподдельный, иррациональный ужас.       Когда Гарри проваливается в свою темную бездну — в вакуум, в умиротворенное пространство с чувством тотальной безопасности, скрытые углы не хранят монстров и тварей. Оно, это место, принадлежит Гарри, пусть в него и пробирается связующая с другим человеком нить.       Здесь же — прямо за спиной — тьма бездействует не из-за спокойствия, но лишь потому, что заняла наблюдающую позицию.       И в ней должно что-то быть.       В ней что-то есть.       Гарри в этом уверен — в ней, определено, сидит и ждёт своего часа неведомая тварь, искореженное существо, побитая каждой рукой в мире озлобленная ненависть. Волоски на руках и ногах встают дыбом, и только понимание, как во сне, знание — «я боюсь» и «мне страшно» — превращается в само чувство страха.       Неизвестность — вот, чего боятся люди. Чего боится Гарри.       Когда ребенок знает, что под его кроватью спрятан монстр, у которого нет одной ноги, а клыки — клыки желтые и гнилые, то бояться его намного проще, чем бояться монстра, о котором он не имеет ни малейшего понятия.       Гарри затылком чувствует зловонное дыхание — не смерти, но, может, хтонической твари, чье существование не сможет вынести ни жизнь, ни само мироздание. Скрытые в ней тонкие-претонкие нити, которые способны отделить плоть от кости быстрее, чем укус хищника, мириады копошащихся червей.       Кажется, стоит только двинуться — пошевелить пальцем, — как оттуда — из этой бездны, из покровов самой темной ночи без звезд — вырвутся щупальца. Вырвется что-то такое, что мозг не способен будет принять, обработать, понять.       Оно — то, что вырвется, — откроет зубастую пасть, поднимет скрюченные руки. Схватит и сожрет. Единственным движением поглотит и жизнь, и тело, и душу.       Гарри, застыв, не смеет двинуться. Он смутно, какой-то далекой частью мозга осознает, что тьма за спиной настороженно принюхивается, прислушивается, сгущается напротив спины — воссоздает его силуэт.       Гарри здесь чужой. Незваный гость, вечный враг, изгнанный.       Гарри — часть скрытого от человеческого разума материи, часть самой тьмы — так думает то, что сидит у него между ребер. Что прикрепилось к нему паразитом, неспособным жить без чужой помощи.       Гарри здесь свой. Бездна окутывает его куполом, коконом с мельчайшими иглами — пробует его кровь, его душу на вкус, прежде чем дать знак, — легкий толчок в ребра. Можно идти дальше. Тебя не сожрут, не утянут на дно.       Он сглатывает, ведет плечами, проверяет. Дверь приюта — тяжелая дверь — открывается с оглушительным скрипом.       Только сейчас Гарри начинает дышать и делает шаг. Всяко лучше прятаться под дырявой крышей, чем стоять одной ногой в преисподней.       Коридор тот же, что раньше, — заваленный камнями, сгнившими досками, частями стен. Деталями, напоминающими, что это проклятое место действительно приют. И здесь, действительно, когда-то жили дети.       Среди затхлости и гнили проглядываются сколотые чашки — маленькие-маленькие, такие же маленькие блюдца. Плюшевый медведь с оторванным глазом-бусинкой и свалявшейся шерстью, переломанные солдатики в углах, под камнями, между трещин в полу.       Вместо того, чтобы взбежать по лестнице, Гарри осматривает первый этаж — сворачивает в направлении того, что когда-то называлось холлом. Делает несколько шагов и останавливается так, словно невидимый кулак выбил весь воздух — там дети. Дети стоят шеренгой — тусклые, прозрачные, без лица, а от стен отскакивает протяжный плач: «Вы знаете мою маму?». Если бы у Гарри могло остановиться сердце, оно бы остановилось. Замерло бы в одно мгновение. «Вы лжете!» — Кричит голос. — «Она не могла оставить меня!».       Он выбегает оттуда со сворачивающимся желудком.       «Твои родители умерли, ты, несносный мальчишка! Будь благодарен, что не гниешь в каком-нибудь приюте!»       Бежать. Нужно бежать дальше — от увиденного и от воспоминаний. От громкого голоса Вернона, от чувства тотальной беспомощности:       «Да, дядя Вернон», «Вы правы, дядя Вернон», «Я буду тихим, как мышка, будто меня и нет».       «Будто меня и нет».       Гарри бежит по длинным коридорам, сворачивает, не разбирая дороги. Он не доверяет ведущей его нити, но себе — не доверяет еще больше. Дверь распахивается — кажется, единственная уцелевшая здесь дверь, и закрывается за ним с хлопком.       Комната маленькая — такая маленькая, такая неуютная, такая неживая, что Гарри больше принял бы ее за кладовую, если бы не кровать, стол и стул. Целые, словно проклятие приюта их не коснулось вовсе. Только шкаф у двери обуглен по краям.       Он проходит вглубь, к окну, смотрит — за ним стоит плотный туман, и, лишь приглядевшись, рассматривает высохшую землю, стволы неживых деревьев со скрючившимися ветвями. Выдыхает. На подоконнике валяются безделушки: пара пуговиц, колпачок от перьевой ручки, разбитое зеркальце с ржавчиной на ручке, голова тряпичной куклы.       Собранные с трудом сокровища, отвоеванные хитростью и силой трофеи.       Гарри вертит головой. С чего он это взял?       Стол у стены весь покрыт пылью, а у стула одна ножка короче остальных. Кровать такая несуразная, косая, узкая, что в ней вряд ли поместился бы хоть один здоровый, упитанный ребенок. Вот Дадли бы не поместился точно.       Кушетка в чулане тоже была узкой и косой, но ощущалась она, как самая теплая и уютная на свете. Особенно, когда под одеялом удавалось спрятаться от чужого гнева. Особенно, когда удавалось провалиться в приятный сон.       Дверь за спиной Гарри приоткрывается с тихим скрипом. И этот тихий скрип приподнимает плечи. И этот тихий скрип заставляет Гарри принять боевую стойку. Волосы встают дыбом.       Волдеморт все тот же, что был на кладбище. Что был в его снах — бледный, с почти сияющей в неясном сером освещении кожей. Иссиня-черные вены молниями тянутся от уголков глаз к черепу, от уголков глаз — вниз, на чешуйчатые щеки, на крепкую шею.       — Каждый раз надеюсь, что ты не полезешь туда, куда не следует, но каждый раз ты снова оказываешься здесь, — говорит тихо, и Гарри приходится вслушиваться.       — Что это за место?       Он не собирался спрашивать.       Стоя у стены в маленькой комнате, выход из которой загораживает Волдеморт, он подумал, что самым логичным вариантом был бы вариант с прыжком из окна, но Гарри не чувствует опасности. Он не чувствует сильного желания бежать и прятаться. Бежать вниз, туда, где бродят фантомы детей, где дети кричат — отчаянно и беспомощно, кажется идиотизмом в той же степени, что и остаться с ним один на один. По крайней мере, что делать с Волдемортом Гарри более или менее понимает. Что делать со страдающими душами — он не понимает вообще.       — Это место, — шипяще говорит Волдеморт, — место моего рождения.       Гарри отступает на шаг, бьется бедром об угол стола. Выдает хриплое, не верящее:       — Что?       Волдеморт недобро усмехается.       — Неужели ты думал, что я рос в роскоши и богатстве, Гарри?       — Мне вообще тяжело думать, что ты рос. Тебя человеком-то воспринимать странно.       Он пожимает плечами.       — Это не имеет значения. По крайней мере, эта часть моей жизни больше никогда не будет озвучена.       Гарри решает промолчать.       Он мог бы, конечно, основательно вывести Темного Лорда неуместной шуткой или указанием на оговорку, однако та часть Гарри, отвечающая, скорее, за отсутствие мозгов: та, что чувствует непосильную тягу к существу напротив, говорит, что этого делать не нужно.       Другая часть — сам Гарри — чувствует отвратительное, не по природе, но по назначению сострадание — вряд ли это место даже в свои лучшие годы выглядело хотя бы сносно. Что уже говорить о варианте «хотя бы хорошо».       — Это твоя комната? — Говорит, потому что знает. Говорит, будто когда-то уже и сам был здесь.       Волдеморт не отвечает, только смотрит в упор — жутко, а зрачки его сужаются.       — Здесь вещи, — говорит Гарри, — трофеи. Ты их украл?       — Приютская жизнь не была простой. Выживал и выживает сильнейший. Не можешь иметь — забери, не можешь отнять — сделай так, чтобы отдали. Поколение тридцатых и сороковых, Гарри, не знало жалости. Бей или беги — вся философия приютской жизни.       Гарри сжимает губы. Прячет взгляд — неуютно стоять вот так, на расстоянии нескольких футов, и вести беседы о сложном детстве. Особенно, когда причина его сложного детства загораживает единственный выход.       — Возможно, — говорит он тихо, с легким оттенком истерики, — стоит сказать спасибо моим родственникам, что не отдали меня в приют. Иначе я вырос таким же, как ты.       Волдеморт удивленно вскидывает брови.       — Разве тебя не кормили с ложечки, золотой мальчик?       Гарри невесело усмехается. Складывает руки на груди и прислоняется поясницей к столу.       — Если бы и удавалось поесть, то вряд ли они бы снизошли до того, чтобы самостоятельно меня покормить. Тем более с ложечки.       У Гарри такое чувство, будто происходит что-то до одури неправильное, но он никак не может понять, что именно.       Он во сне, это точно, но сон этот воспринимается так, будто он наблюдает за ним со стороны и в себе одновременно.       Гарри чувствует руки, даже чувствует учащенное сердцебиение — понимает, что это его руки и что сердце бьется быстрее обычного, но вот понимание того, почему в груди все трепещет легкими поцелуями бабочек, отсутствует полностью.       Он раздваивается: на понимание происходящего с ним и на испытываемое чувство.       Единственное чувство, которое он не может ни назвать, ни поместить в одно простое слово.       — Что ты имеешь в виду? — Спрашивает Волдеморт после продолжительной паузы.       — То, что сказал? — Гарри пожимает плечами. — Не понимаю, почему все так уверены, что я жил принцем из сказки.       — И как же ты жил? — Волдеморт делает шаг вперед, складывает руки спереди — ладонью правой руки на кисть левой. Пальцы у него длинные и тонкие, и все ладони расписаны венами.       Гарри огрызается:       — Тебе не кажется, что это не твое дело? В конце концов, — он набирает воздуха в легкие, и с длинным выдохом из него выходят все силы. — Неважно, — отмахивается. — Это уже совершенно неважно.       Он не должен отворачиваться, не должен упускать врага из виду, но воспоминания о его детстве, тем более в таком месте, жгут внутренности раскаленной кочергой. Чувство потери, обида от того, как могла сложиться его жизнь, не потеряй он родителей в первый год жизни, вспенивают кровь не хуже кинутого в спирт Инсендио.       Туман за окном рассеивается, а за горизонтом — непроходимая тьма.       — Сыграем в игру? — Спрашивает Волдеморт тихо.       Гарри приподнимает бровь. Хочется съязвить и послать Волдеморта играть с его слугами, хочется спросить не наигрался ли он жизнью Люциуса Малфоя, но Гарри лишь говорит:       — Прятки? Тогда ты водишь.       — Хочешь сбежать, — понятливо говорит Волдеморт. Усмехается, делает еще шаг ближе — к Гарри, — Напрасно. Во-первых, вряд ли у тебя выйдет. Во-вторых, — улыбка растягивает бескровные губы, — рано или поздно мы все равно увидимся. Давай так: я отвечу честно на один вопрос. На любой вопрос, который ты задашь.       — Что взамен? — Гарри упирается руками в стол.       Волдеморт склоняет голову, разглядывает его с интересом ученого, с очень тихим, но ярким огнем, скрытым глубоко-глубоко за маревом красного.       Гарри упирается сильнее в стол, будто тот способен внять немым мольбам и всосать его внутрь — в само дерево, чтобы тот затерялся среди щепок. Не нравится ему этот взгляд — и в тоже время нравится так сильно, что хочется влепить себе хорошую пощечину — от всей души. Вспомнить, наконец, с кем имеет дело.       — Взамен ты расскажешь мне о своем детстве. О том, где живешь летом.       — Хорошая попытка, — Гарри усмехается.       Что-то странное течет в его венах — то ли черный битум, то ли сажа, отравляющая организм. Сомнение, легкие покалывания страха никак не связаны с Волдемортом. Он знает это точно. Взгляд падает за приоткрытую за ним дверь — прислушивается.       Стоит звонкая, совершенно инородная тишина. Эхо детских голосов звучат не в коридоре — оно звучит у него в голове.       — Ты не узнаешь, где я живу. Не сможешь туда попасть.       — О, — Волдеморт делает еще шаг, — ты, наверное, имеешь в виду кровную защиту?       Гарри хмурится. Пытается найти в словах Волдеморта хоть что-то, хотя бы намек, почему они звучат так насмешливо и так снисходительно. Кровная защита. Кровная защита. Кровная.       Глаза расширяются, а тело отскакивает само собой — к стене, ближе к окну. Если выпрыгнуть не удастся, то он успеет хотя бы врезать в него лбом.       Волдеморт смеется, но смех его — угрожающее шипение королевской кобры.       — У нас одна кровь, — ласково говорит он, — мы с тобой почти братья, Гарри. Одна кровь, — продолжает, — братские палочки, неспособные сражаться друг с другом. Одна… — замолкает, улыбается, машет головой.       — Продолжай, — Гарри почти рычит.       Где-то на первом этаже хлопает дверь.       Детский смех прокатывается по коридорам. Ужас почти сбивает его с ног, и лишь холодная стена до сих пор держит. До сих пор позволяет ему опираться на себя.       Он снова прислушивается, но уже ничего не слышит. Навеянные этим проклятым местом воспоминания никогда не посещали его вот так. Тем более, когда рядом стоит Волдеморт. Тем более, когда эта локация, определенно, принадлежит не ему.       Гарри уже давно не чувствует в себе опоры — не чувствует той уверенности и силы, на которую может рассчитывать. Гермиона — его опора. Рон — его опора. Сириус — его опора. Кто угодно, но не он сам.       Сейчас здесь нет никого, кто поддержит, примет и сможет успокоить — сейчас только пробегающее электричеством разряды, связывающие Гарри и Волдеморта. Связывает вместе, но не как, Мерлин тысячу раз прости, братьев — то, что в ритуале Возрождения участвовала кровь Гарри никак не делает их кровными родственниками. Какими бы то ни было родственникам.       Эти два слова — родственники и Волдеморт — вообще не должны стоять в одном предложении.       — Игра, Гарри. Вопрос за вопрос.       — Ты ведь понимаешь, что мы ничем не связаны?       Волдеморт прикрывает рот рукой, но его плечи трясутся в беззвучном смехе.       — Ты не представляешь, насколько иронично это звучит. Гарри, — он подходит еще ближе, и теперь — теперь их разделяет всего пара футов, — мы связаны столькими вещами, что их не пересчитать на пальцах одной руки. Судьба имеет крайне своеобразное чувство юмора, однако… — Бледная кисть тянется к его лицу. — Кому как ни мне знать, что такие знаки упускать нельзя.       Прикосновение отдает зарядом молнии.       Оно абсолютно, совершенно неправильное, и вместе с тем правильное настолько, что Гарри от избытка чувств выгибает против его воли — ближе, с глухим, пораженным звуком.       Сидящий внутри него паразит тянется быть ближе. Он не сопротивляется — прикладывается к руке так, что она полностью обхватывает его щеку.       — Ты ублюдок, — Гарри говорит сквозь мутную пелену перед глазами.       — Это — то, что я сказал выше, не взаимоисключающие вещи. Вопрос за вопрос.       У Волдеморта на лице такое выражение, что будь Гарри в своем уме, непременно, совершенно по-магловски, врезал бы ему кулаком, а после обязательно вцепился бы зубами — ласковая улыбка, совсем не подходящая к ситуации, растягивает губы, а глаза… Мерлин, эти глаза сверкают ярче погребальных костров, ярче, чем сияют звезды в темном шотландском небе. Чешуйки на лице переливаются серебром.       Гарри аккуратно протягивает к ним руку — они чуть влажные, но мягкие и теплые на ощупь. Часть отвратительного, противоестественного ритуала.       Он не задумывается, когда спрашивает. Слова вырываются против воли:       — Почему… Почему я это чувствую?       Волдеморт приближается к его лицу, смотрит в глаза, не моргая. Ухмыляется.       — Потому что мы связаны, — все, что он говорит. — Потому что мы связаны так, что ни один человек, ни одна сила не способна эту связь разорвать.       — Это не ответ, — шепчет.       — Научись задавать вопросы правильно.       Губы у него мягкие и теплые, и поцелуй в целом напоминает крайне извращенную сцену избитого кошмара.       Гарри понимает происходящее, но чувства, которые он испытывает, понимать отказывается — это похоже на взрыв рождественских фейерверков под веками, это похоже на самый уютный кокон, в котором можно забыться и спрятаться. На само ощущение дома, безопасности и знания, что больше никто на свете не посмеет причинить ему боль.       Волдеморт медлит, увлекает за собой, тянет прижаться ближе.       Мантия на ощупь гладкая, приятная, и Гарри, отлипнув от стены, опирается на его плечи — насколько позволяет рост. Приоткрывает рот, чтобы впустить в себя, и вместе с языком, кажется, впускает внутрь склизкую, извивающуюся змею — раздвоенный язык ласкает небо, ласкает нижние зубы, подхватывает язык Гарри. Снова увлекает за собой. Медленно, аккуратно до тех пор, пока не заканчивается терпение.       Его впечатывают в стену. Хватают за волосы так, что голова запрокидывается вверх — Волдеморт рычит зверем, шепчет невнятно и тихо, когда спускается ниже, прихватывает зубами кожу на шее, введет верх — до самого уха. Мурашки бегут по загривку.       Он целует его щеки, веки и подбородок. Он кусает губы — тянет на себя, отпускает и снова тянет — до привкуса крови, до попытки отбиться руками.       Гарри не открывает глаз — до последнего отказывается принимать и понимать происходящее.       Ощущение целостности и наполненности, ощущение опоры под руками, ощущение, что он больше никогда не останется в месте, где заживо гниют дети, один, накрывает с головой. Оно уносит его сознание дальше — от тела, от проблем и ответственности.       Болезненное удовольствие растет с каждым звуком, с каждым движением, с каждым неосторожным укусом.       Гарри задыхается. Гарри всхлипывает. Гарри прижимается так близко, что, кажется, отлепить их друг друга не сможет ни магия, ни судьба.       Когда Волдеморт отстраняется от него настолько, чтобы поддеть подбородок и запрокинуть голову вверх, когда он смотрит на него опьяненным, расфокусированным взглядом и говорит: «Посмотри на себя, Гарри. Я же говорил, что ты был создан для меня», что-то внутри него разбивается.       Гарри слышит хруст собственных костей. Как панически кричит его внутренний голос: «Беги, придурок!». Он слышит разочарование — свое и, Мерлин упаси, тех, кто об этом узнает.       Ужас от понимания, от осознания, что сейчас произошло, выкручивает ему суставы, вспарывает кожу не хуже Секо. Теплая кровь течет по затылку, ярость и обида застилают ему глаза — сам того не понимая, он выкручивает запястья, огибает Волдеморта подстреленной ланью и бежит.       Смех Волдеморта — надрывный, высокий — кажется ему стаей дикий волков, следующих по пятам.       — Куда же ты убегаешь, душа моя?       Гарри бежит вперед, не обращая внимания ни на обстановку, ни на нарастающий в голове гул — от недовольства, от бьющей в висках мысли, какой он непроходимый идиот.       Чем дальше он бежит, тем длиннее становятся коридоры. Чем дальше он бежит, тем сильнее плутает в лабиринте из не исполнившихся детских мечт, боли и тотального одиночества.       Последним здесь пропитано все. Одиночество пахнет дымом полыни. Оно похоже на бесконечную степь, тихий лес с мертвыми деревьями. Оно впиталось в стены, в пол и потолки; вылезает скребущими бетон сколопендрами.       На последнем повороте Гарри замедляет шаг, оборачивается с гулко стучащим сердцем.       Волдеморт стоит на пороге в нескольких дверях от него. На пороге комнаты, из которой вечность назад Гарри выбежал. Улыбается — снисходительно и нежно, и глаза его говорят ласково: «Дурак».       Гарри не выдерживает, стискивает ручку первой попавшейся двери и с грохотом ее открывает, тут же куда-то проваливаясь. До того, как дверь закрывается, он слышит громкое и пронзительное:       — НЕТ!       Дверь закрывается щелчком. Гарри требуется время, чтобы понять, что оказался он в собственном чулане.

***

      Дни тянутся бесконечно долго.       Он загружает себя учебой больше, чем может вынести. Постоянно ходит в поисках книг о связях: родственных, ритуальных, магических.       То, что Гарри испытывает, находясь с Волдемортом рядом во сне, не поддается никаким рациональным объяснениям. Даже если вся магия иррациональна, он не хочет пускать этот факт — факт самой связи — на самотек. По крайней мере, пока не получит подтверждение на бумаге. Пока не удостоверится, что с этим нельзя разобраться, не прибегая к радикализму.       Гарри нервничает больше, чем обычно. Даже больше, чем нервничал в другие школьные годы, находясь на волосок от смерти.       Он долгие часы проводит без сна, без медитаций. Смотрит на успокаивающее, развевающееся в камине пламя, ждет весточки от Сириуса и крайне неуклюже игнорирует встревоженные взгляды друзей.       Диадема молчит. После той ночи она не откликается ни на парселтанг, ни на английский — не подает признаков жизни. Лишь магия — родная и близкая, реагирует на его присутствие подергиванием и искрами.       «Издевается», — думает Гарри. Впрочем, он также думает и о действиях самого Волдеморта.       После нескольких занятий они выходят в школьный двор. Они с Роном — бок о бок, Гермиона — сзади, перебирая сумку с учебниками. Останавливаются лишь у арки, где Амбридж — гребаная министерская крыса — в очередной раз превышает полномочия.       Когда двери распахиваются, а во двор выходит Дамблдор в длинной развевающейся мантии, у Гарри так сильно тянет грудь, что он неловко опирается на плечо Рона.       Рон странно на него смотрит, но ничего не говорит. Придерживает его руку своей, сжимает.       — Согласно Министерскому приказу номер двадцать три, я, как генеральный инспектор… Дамблдор…       — Вы можете увольнять моих преподавателей, но выгонять их из Хогвартса вы не имеете права! Это право остается за директором.       Амбридж нагло улыбается.       — Ненадолго.       Дамблдор не смотрит на него, когда проходится по собравшимся ученикам, лишь кричит так, что ослушаться невозможно:       — Всем заниматься!       Гарри не может просто взять и отпустить его — отпустить того, кто долгое время был наставником, был тем, кому он доверял, кто знал его родителей и кто знает, на что способен Волдеморт.       Он бежит сквозь толпу, надрывая горло, но Дамблдор проходит сквозь большие двери замка и исчезает в коридорах. Гарри останавливается. Сжимает кулаки. Люди вокруг смотрят на него, как на сумасшедшего, да он и сам думает, что похож на сумасшедшего больше, чем когда-либо.       На его плечо опускается чья-то рука, и Гарри быстрее, чем успевает подумать, вытаскивает палочку. Оборачивается.       Рон не подает вида, лишь хмурится, прочищает горло и спрашивает:       — В порядке?       Гарри кивает, убирает палочку — что ему еще остается?