«Ты — предназначена мне»

— Тронь её ещё раз и я прострелю твою бошку, — Киллиан сказал. Амрит темпераментно вскинул бровь и в этом жесте поигрывал в блеске глаз скептицизм. Твои манеры получше, Амала Кхан? Или тебе тоже стоит отдать дань британскому этикету? — Не стоит переживать, — делает шаг вперед, проходя мимо, обращаясь к атташе, игнорирует стальной взгляд, — Я трону только, если она попросит меня. Прежде, чем уйти, бросит через плечо: — В ритуалах принуждение не работает.

***

В Калькутте есть много способов угодить божественной триаде. Служение высшим силам всегда требует максимальной самоотдачи. Амрит не любит приносить жертвы, но знает, что да — так нужно, ты должен, твои предки так делали, уважай, внимай, служи. Верь, отдавайся вере. А тебе будет отдаваться твоя жена. На деле всё звучит тривиально. Кровь и страх смерти несет жизнь на ту сторону, создавая приток энергии (на законах энергии здесь строится всё), жидкость из жил пульсацией бьется на священный каменный пол. Запах сырости камня сбивают благовония и дымок обугленного сандала. Дубей каждый раз брезгливо морщится. Боги, вроде как, получают своё. Традиции предков не всегда совпадают с мировоззрением. Ритуал — это пламя огня, сжирающее, уничтожающее. Беспристрастное. Ритуал — это кровь. Его вкусы разнятся. Ритуал — это секс.

* * *

" — Ты такой несерьёзный. Для тебя всё — игра? — А ты боишься проигрывать?» И снова та же ухмылка. Правда за ней одна, когда слишком много обязанностей — остается только играться. Учить правила, чтобы пренебрегать. В своих интересах стараться, подчеркивая принадлежность. Дубей — это Дубей. Амрит быстро учится. Отец поднял на него руку один раз, первый и последний. Доходчивости в свои двенадцать хватило, чтобы догадаться начать хитрить. А ведь на кону был всего лишь один блядский вопрос. На кону, за столом, при всех, звучал как — что ты хочешь от жизни? Чем заниматься? Кем быть? Пустая родственническая формальность. Потом понял, насколько, по сути, ответ был предрешен. — Что ты хочешь? — девадаси растягивается спиной на его коленках, полностью голая, с лица под нажимом его пальцев сполз ритуальный грим. С щек ко рту, прямо в губы, внутрь, скорей всего, остался на языке. Скучающе бросает на неё взгляд, потом резким жестом скидывает с колен. Кошки приземляются на четыре лапы? Хотел попробовать. Девадаси — не кошка. Садится на пол, кривя слегка обиженное лицо. Так что он хочет? Ничего. — Вседозволенность убивает желания. Смысл ответа она так и не поняла. Зато потом убрала после них всё. «Не держи в себе. Иначе это сожрет тебя. Изнутри.»

***

Манеры капитана Лайтвуда его забавляют. Военный атташе недоверчив, потерян, дезориентирован. Не разобрался, где его место, зато броситься готов. Слишком прямая ревность, слишком импульсивная, интересно, они с Басу трахались или ещё нет? Дубей крутит в руках редкий синий рубин (потом отправит его Амале), красноватый библиотечный свет покрасит отблески в фиолетовый. Яркие пятна забавно и живо скользят по корешкам книг. Это странно. Странное ощущение. Закинул ногу на ногу, в гранях камешка отражение его острых глаз, а в голове крутится вопрос девадаси — что он хочет. Сейчас ответ на кончике языка. Поймает на себе мнимое ощущение взгляда. Хлопнет книгой, уберет рубин в расшитый карман. Зачастую вредит думать о желаниях. «Удел неприкасаемых» — всегда говорил отец. — Знаешь, где меня найти. Шехар пропустит, — плевать, что Лайтвуд всё ещё здесь, — только тебя. Брахман слегка улыбнется, эффект от сказанного резонирует с эмоциями, этого и хотел. Провоцирует. Специально? Вполне. — Амрит, — Рэйтан вздохнет. В его умиротворенном лице призыв к пацифизму в виде: ну хватит. Амрит вальяжно жмет плечами, — я уже ухожу. И Амала найдет. Зов плоти вкупе с любопытством приведет её в храм во время священной майтхуны. Шехар не успеет остановить, как последствие — не посмеет зайти за ней внутрь. Звук ритуала подскажет, куда идти. Когда говорил «знаешь, где найти», имел в виду не это, Амала Кхан. Басу? Отведешь взгляд? Сбежишь, развернешься, вскрикнешь? О, нет. Держишь со мной зрительный контакт. Энергия в зале сольется с кульминацией момента, взойдет в абсолют. Высокие потолки в разы громче отражают шлепки. Шлепки, шлепки, шлепки, шлепки, а ты всё смотришь из темноты прохода и смотришь. Ждешь, пока кончу при тебе? Хочешь досмотреть? Это называется майтхуна. Вы сокращаете до банального — ритуал. Нравится? Амрит облизывает губы, берет Яшви грубей. Намотав на кулак волосы, тянет на себя. Резко толкается. Задирает ей голову. Девадаси видит тебя. Теперь да — твой силуэт тонет в темноте.

***

Забавно после этого вести с ней беседу буднично и непринужденно. На Калькуттских улицах Амрит Дубей озвучит ей итог учтивым, чуть ироничным монологом: — Согласилась на встречу. Хотя, на последней ты даже не говорила, — Амрит ухмыльнется, лучше бы оценил её внешний вид. Склонит голову, пока рука встанет перед ней его любимым барьером, негласное «куда собралась? пришли», и в Калькутте публичные прикосновения идут против закона, но эй, никто не касается никого. От руки до её талии полоска пространства, — сделаю вывод, что ты любишь смотреть. Намотать её прядь на палец нельзя, не здесь, мысленно следом подцепит её подбородок. Если захочешь, почувствуешь и так. — Или не любишь разговаривать. Мысленно берешь её руки, тянешь к своей шее. Обвивай. — Или любишь игнорировать запреты. Охрану. Мысленно медленно и гибко вжимаешь её бедрами в стенку позади неё. И не задерживаясь, так же плавно, назад. Представляешь, как она откидывает волосы в сторону с шеи. — Тебе понравился ритуал? Растянешь с ней зрительный контакт. Как тогда, в храме. Смотрела в глаза, чтобы не опустить взгляд? Амрит выдохнет, картинка в мыслях развеется и вернет очертания калькуттских улиц. Пора возвращаться в реальность. Его не вдохновляет где-то витать. Зато вдохновляет реакция на слова, которые не ждут слышать. Хочет поднять руку, чтобы остановить рикшу, но в последний момент решает повременить. — Я знаю, почему ты здесь, Амала Кхан. Про Басу ей ещё знать рановато. Тон расчетливый, спокойный, почти скучающий, — твои, — охота придумать эпитет к слову «коллеги», у формализма не совсем подходящий эмоциональный окрас, — слуги британской империи отправили тебя выслужиться перед страной. Либо… Уверен, поймешь как нужно. Либо — — Либо ты захотела проникнуться тонкостями индийской культуры. Так вот, Амала, я никак не причастен к пропаже посла. Труп ещё не нашли. А недоговаривать, кстати — не значит врать. — А страну покажу. Но воспринимай это, как одолжение, — подарок будет потом. Мастер успел вогнать синий рубин в изящную утонченную подвеску. Все сразу начинают проявлять чрезмерное старание, когда рядом с запросом фамилия «Дубей». Ювелир с заказом или Яшви, когда сосет. Вид размазанной краски в прошлый раз вывел из себя. Рот девадаси слетел с члена пощечиной. Твоя участь служить — служи. Амрит Дубей тормозит рикшу коротким щелчком пальцев, не поднимает руку, для привлечения внимания достаточен будет короткий, пренебрежительно брошенный взгляд. Привычка смотреть свысока не в характере, а в крови. Здесь, в Калькутте, сложно не придать значения тому, что заслуживает его. Рикша тормозит дверью у его ноги, худой жилистый индус смотрит коротко и с опаской. Или страх это уважение? Или страх — это контроль? К черту напрягаться, когда тебя здесь все знают. Мог позвать Шехара, но хотел показать — статус не ограничен лояльностью слуг. Протянешь её руку, пропуская вперед, чтоб не споткнулась, мимолетный ракурс вызовет жар. Вспыхнет так же бесконтрольно, как животный инстинкт и погаснет, как она сядет. Охота протянуть руку по спинке сидения, коснувшись её шеи. Но правила Калькутты не воспринимают возможности исключений. (Трогать нельзя.) Не совсем так — правила не воспринимают возможности исключений здесь, у всех на виду. Как обходить кодекс страны, нации, столпы религии — Амрит знает прекрасно. Научился вертеть по своей прихоти (лишь частично, но, даже) волей богов. — Не смотри на неё, — скажет продавцу сари на редком бенгальском диалекте, так, чтоб Амала не поняла, и пропустит внутрь. В мелкой каменной комнатушке всё пестрит тканями разных цветов. Не все свои действия объяснять нужно. Он не Рэйтан, который любезно по совместительству ещё и экскурсовод. Пока Амала стоит, выберет её сари. Продавец вышел и не зайдет. — Встань вот так, — напротив неё покажет ей позу, всё просто, стоит всего лишь слегка вытянуть руки. Примерит цвет ткани к её лицу, окинет её одежду приценивающимся взглядом, — отлично. Идеально. Раздевайся, — уточнит, помедлив, — до белья. На её взгляд парирует, — ты видела меня голым. Я прошу меньшее. Давай уже, сделай одолжение. И снова фирменная ухмылка. Я прошу меньшее (пока что). А это всего лишь культурный обмен. Подойти к ней спереди, встать вплотную. Отодвинуть снятые шмотки носком ботинка, первый шаг — обвить ткань сари вокруг её пояса. Жесты уверенные, беспристрастные, мягкие. Пальцы не задерживаются нигде (хотя прошел ток при контакте с кожей). Второй шаг — обвить повторно, ниже, по линии бедер, затянуть, фиксируя ткань. Для сподручности… тянет спуститься вниз. Дубей опускается с опорой на одно колено, не торопясь. Поднимает на неё взгляд снизу вверх. Теперь да, тянет паузу. Нравится смотреть? Затянет пояс аккуратным, выверенным рывком, не прервав зрительный контакт. Поднимется, выпрямляясь. Пальцы зайдут за линию сари, очертят круг возле бедер — ткань не пустит глубже. Значит, затянул хорошо. Вот как нужно надевать. Ну и шаг третий — закинет длинный шлейф ей на плечо, вокруг шеи, потом с другой стороны. Молча развернет спиной наглым, вседозволенным жестом. Поправит волосы. Потом застежку. Пока Амала не высказалась, первым прервет тишину. — Думал, твой вкус получше, когда увидел тебя с тем британским солдатом. Так же бесцеремонно (не грубо) повернет лицом обратно к себе. Жест, и теперь ты ближе. — И, — в зрачках плещется тьма. На последней фразе мелькнет фирменная улыбка. — Я не ошибся. Теперь ты здесь. Что ты хочешь, Амрит Дубей? Вспомнит те слова девадаси. Ответ на кончике языка. Язык внутри её рта? Но это только в глазах. Увидишь это в глазах.