«Ты — предназначена мне»

***

Калькутта кажется чужой, пока не начинаешь видеть ее вглубь. Амала не хочет делать этого, но кровь берет свое. Кровь берет то, что не может сделать ни разум, ни чувства, ни ценности, ни воспитание в другой стране. Кровь омывает ее руки (она это чувствует), как омывает и каждую улицу в этом городе. Кровь омыла Клифаграми: покрыла его в пурпурно-алый, приватизировала себе, заставила всех страдать. Она чувствовала кровь везде, где совершала шаг, но со временем в стальном запахе стала ощущать пряные нотки. Кровь была обязательной. Кровь должна была смыть все грехи. (И ее) (Кровь должна стекать по ней)

***

Киллиан хочет взять ее за руку, но не решается это сделать перед Амритом. Не решается сделать это в принципе в Индии хоть где-нибудь на улице. Амала чувствует странное ощущение внутри, когда встречается взглядом с Дубеем. Чувствует его, даже когда он на нее не смотрит. Он просто есть. Следит за ее движениями издали, оценивающе осматривает, потом отворачивается, но по манерам можно считать: думает. Откуда она это знает, не понимает, но кровь в венах движется будто быстрей. Ей это не нравится. (Или нравится? Не станет давать ответ) — Хватит. Собственный голос звучит довольно резко. Она говорит это и Дубею, и Лайтвуду, потому что у препирательств нет исхода. Она здесь, чтобы найти ответы, даже если изначальная цель была совершенно другой. Трупы, убийства, ритуалы — все это остаётся где-то за кадром. Фонит. Ей нужно сейчас понять, что произошло с матерью, причем здесь сама она, Амала Кхан, и откуда столько пристального внимания к их семье. Что случилось тогда в Клифаграми? Почему все это происходит? Что она здесь делает? У Амрита Дубея однозначно есть все ответы, и он однозначно не скажет ей их так просто. А значит… Значит, ей придется их у него попросить. Считаться с ним. Хочется ли ей? А нужен ответ? Она поджимает губы. — Я уверена, с ритуалом не возникнет особых проблем. Не у Дубеев, да, Амрит? Это вежливость. Она смотрит внимательно на него. Слышишь? Вежливость. Так будь вежлив и со мной. Прежде чем уйти, слышит, как говорит: знаешь, где меня найти. Он про библиотеку? Кхалигор? Не суть важно. Прав в том, что она знает. «Только тебя». Чуть поведет бровью, кивнет. — Знаешь, иногда, чтобы понять лучше свою культуру, нужно принять чужую. Попробуй. Возможно, это вызов. Она давит взглядом (считывает снова его гребаный намек), не сводит глаз. Чувствует напряжение Киллиана и как ему хочется высказаться. На секунду тянется к нему ближе, делая маленький шаг, чтобы он чуть успокоился. Это все не имеет значения. Это все не имеет значения.

***

Это и скажет ему после, когда он проводит ее до дома Чауханов: — Амрит любит играть. Ему скучно, и сейчас представилась возможность немного отвлечься от своих обыденных дел. Не заостряй внимания. Только польстишь. Атташе фыркает, ее рука движется по его плечу. — Послушай меня. Я знаю, что говорю. А откуда? Неизвестно. Но льстить придется ей. Возможно, не только льстить. Прежде чем мысль движется дальше, резко двинется к нему, поцелуй сбавит мужскую злость, близость тела заставит выдохнуть. Завтра ей придется погрузиться еще глубже в происходящее, но сейчас ей нравится этот момент. (Где-то на периферии все еще держится взгляд Дубея. На ней. Кто он такой, чтобы так смотреть на нее?)

***

Несколько дней назад Рэйтан крепко держал ее ладонь. Она чувствовала холодное спокойное прикосновение к своей коже, и дыхание замедлилось, как и движение мира вокруг. Амрит был в библиотеке, перелистывал страницы одной из книг. Задумчивый. И красивый. Самодовольная ухмылка впервые отсутствовала на его лице, а взгляд был сосредоточен на тексте. Во второй руке был рубин. Она не успеет приглядеться к нему, когда он резко обернется и поднимет на нее глаза. — Он видит нас? — Чувствует, — пауза. Рука Рэйтана сжимает сильней. — Тебя. Картинка резко исчезнет. Амала поймет, что он знает. Не будет понимать — как. И чтобы спросить, и правда его найдет.

***

— Где Амрит? Шехар оборачивается к ней и переграждает дорогу. — Господин Дубей занят. — Занят? Он сказал всегда провожать меня к нему. — Занят. Он вернётся к вам после того, как завершит ритуал. Амала чувствует, как в ней закипает злость (это закипает кровь). Ритуал? Ах ритуал… — Хорошо. Но прежде чем развернуться и уйти, резко огибает его. Шехар дёргается, но слишком поздно. Амала Кхан внаглую заходит в храм. Ее никто не может остановить. Она движется по своему праву. Данному Кали ей. Мысль пронзает резко, но не остаётся. Ей страшно ее оставлять в себе. Когда зайдёт внутрь, услышит шлепки. Отзыв разносится из одного зала в другой. Медленно проходит внутрь, запах резких благовоний мешается с запахом вина, она четко узнает его ноты. Движется аккуратно, боясь быть замеченной кем-то. Кем-то — Амрит. Кем-то — его взгляд на ней. Кем-то… он здесь. Она чувствует его. Шлепки становятся громче, ее фигура прячется за проходом, но немного выглядывает. Света почти нет, только бегающие по стене огни от свечей. Амрит берет девадаси (Амала узнает Яшви. Прикусывает губу), натягивает ее грубо. Берет жестко, берет по-собственнически, берет с азартом и резко, отзвук шлепков становится еще громче. Капли пота стекают по его накаченному торсу, рельефные руки сжимают ее поясницу. Он входит в нее весь, заставляя девушку прогибаться сильнее и стонать еще громче, не церемонится, но ей это нравится. Амале тоже нравится. Ей становится жарко. Очень жарко. (Где-то внутри расцветает желание его убить. Поддушить за то, что он делает, впиться ногтями в горло, сдавливать…) Он смотрит на нее. Прежде чем картинка, как она сжимает ему шею (гуляет по ней языком, оставляет следы от зубов, стонет сдавленно и гортанно), полностью расплывается перед глазами, она понимает, что он смотрит на нее. Амала Кхан и не подумает отводить взгляд. Амрит Дубей тем более не станет этого делать. Его рука забирается в волосы Яшви, он ее дергает на себя, входит еще грубее, но думает не о ней. Мелькнёт мысль: — думаешь, как вместо нее под тобой буду я? Его телу тоже становится жарче. Мысль: — думаешь, как стонать буду я? Мысль: — ты врезаешься в мою задницу, я оборачиваюсь на тебя и кончаю, выстанывая твоя имя хрипя? Стоит глаза девадаси начать различать силуэт в темноте, Кхан покинет зал. И храм тоже покинет. Ее будет трясти всю обратную дорогу домой, и она так и не сможет понять, от чего именно: от вожделения или желания его убить. Откуда в ней эта злость? (И жажда. Откуда в ней эта жажда?) У Амрита Дубея будет ответ и на этот вопрос.

***

На встречу она соглашается потому, что хочет узнать больше. Так себе объясняет, почему нервничает и почему ждёт. Не предвкушает. Естественно. Зачем ей предвкушать? Но сари надевает красивое. Одно из самых, что будет у Чауханов. Все еще пытается разобраться с тем, как именно его нужно натягивать на себя, но постепенно приноравливается, хоть и отдает предпочтение обычной одежде. Англия, все-таки, упрощает этот процесс.

***

Они встречаются с Амритом, и Кхан натягивает вежливую улыбку. Воспитание есть воспитание. Но последнее их взаимодействие (если это можно было так и назвать), она хорошо запомнит. На всю жизнь. — Не хотела прервать процесс. — но прервала. — Отвлечь тебя или девадаси… Заставить тебя смотреть на меня. Но опять отвлекла. Амала улыбается невинно, будто ничего не произошло, но в голове все еще вспышками горячее мужское тело, сильные руки, капли пота по торсу… Шлепки, разносящиеся эхом, тени на стенах. Стоны. Могли бы быть её стоны. Игнорирует практически все, что он говорит. Ведет плечом. Пытается сохранять спокойствие. Плохо выходит. Его рука возле ее талии. Она ощущает телом, как остаётся всего пара сантиметров между ними. Чуть левее — и он коснется ее. Смотрит — и чувствует, как он хочет намотать ее прядь волос; вжать сильнее в стену; вжать в себя. Дышать становится тяжелее, она пытается сфокусироваться на чем-то другом. Его глаза мешают увидеть что-либо еще, ощущение, что в ловушке, но выбираться из ловушки не хочется. Язык едва поворачивается, чтобы сказать: — Впечатлена. Великая Мать против многонациональных участников? — это укол. Он отходит. В мире снова появляется что-то кроме него. Ей снова хочется спросить у него: что это? Почему это происходит со мной рядом с тобой? Хочется: потянуть его на себя, пальцами забраться под ткань, ощутить крепкий пресс, повести ниже, дразнить. Хочется: сплетать языки, вжиматься по-блядски сильно, забраться в кудрявые волосы и натягивать их. Хочется: вниз, а потом выше, оставлять следы от губ на ногах, внутренней стороне бедер, слышать гортанный сдавленный хрип. Ничего из этого нет. И не будет. (Считай) — Ты все знаешь, и меня поражает, что при этом совершенно не хочешь мне помогать, — Амала прикусывает нижнюю губу, идет следом за ним. — Если ты не имеешь к похищению посла никакого отношения, то кто? Хочешь сказать мне, что что-то могло произойти здесь без знания Дубеев? Пауза. — Вы же «ведущие», черт побери. Все, что я вижу — как всё в Калькутте подчиняется вам. Не лги мне. Голос требовательный. Немного становится выше. Нервозность рядом с ним приходит вместе с этим странным желанием оказаться ближе. Амала легко трясет головой, чтобы Амрит не заметил, как пытается скинуть с себя наваждение. После сцены в храме напряжение всегда рядом с ней. Дубей дошел тогда до своей кульминации, смотря ей в глаза. Она — нет. Они заходят в магазин. Кхан рассматривает поразительной красоты ткани, ловит что-то на бенгальском, но незнакомом ей, и продавец выходит из магазина. — Почему он ушел? — бровь поднимается вверх. Амрит поживает плечо. Она чувствует, что он ей врет, но лишь закатывает глаза. — И что же? Решил меня одеть? Как мило. Это сарказм. Он поймёт. Показывает, как ей встать. Нагло смотрит на него. Встает. вытягивает немного руки, он примеряет ткань, вердикт гласит «идеально», Амала хмыкает. — Как скажешь. Ей все равно. Пока он не говорит «Раздевайся. До белья. Ты видела меня голым. Я прошу меньшее. Давай уже, сделай одолжение». — Тебя много кто видел, — пухлые губы Кхан расплываются в ухмылке, полностью отражающей типичную его, — поверь мне, там не было ничего нового. Сначала хочет сказать: уходи. Потом думает: кому из нас будет хуже? Она стягивает с себя сари, простыми движениями (снимать это куда легче, чем надевать), и красивая ткань падает на пол. Он отодвигает ее ботинком. Она остаётся в белье. Ты же этого хотел? Ну так смотри. Тонкое полупрозрачное белье черного цвета. Ей идет. Он накидывает первый слой сари на нее. Движется уверенно. Тогда, в храме, тоже был таким. Они пересекаются взглядами, его руки не касаются ее кожи — но даже там, где мог бы, будто остаются следы. Опускается вниз, опирается на колено, снова обвивает, ткань ложится совершенно, облегая ее подтянутое тело. Амала пытается думать о чем угодно, кроме него. Думать об Англии. Киллиане. Киране. Лиме. Думать про трупы. Думать про Посла. Думать о Клифаграми. Думать. Думать. Думать. Но мысли все затухают, как только запах вишни и черного шоколада добирается до нее. Он обволакивает, тянет к себе, эта сладость заполняет ей рот… Инстинктивный шаг назад — зря — его пальцы касаются голой кожи на талии. Маленький оставшийся открытый участок тела. Вспышка такая яркая, что ослепляет. Она дёргается, становится снова жарко, и от этого жара ей только хуже. Но когда видит, как туманятся следом его глаза и теряется в лице Амрит, испытывает облегчение. И улыбается. — Потому что красивое я люблю. Это про сари. В его глазах читает: моему рту идет твой язык. Удержится, чтобы облизать губы, но в ответ будет: думаешь? Покажи. — Я хочу ответы. Амала Кхан улыбается. Теперь знает, что ей не нужно будет ему льстить. — И ты мне их дашь. Да? Ладонь коснется его груди. Да. Я сделаю так, что это будет одно только да.

***