«Ты — предназначена мне»

Мать говорит, когда еще существует в их доме: в Индии есть любовь к Богам, к семье и к своему долгу. Любви к себе — нет. Поверь мне, мое солнце, тебе лучше быть здесь. Амале Кхан девять. Она пытается понять, как так можно существовать, потому что в Лондоне все говорят только о любви к своему выбору, своему человеку, и жизни — тоже своей. Приставка «я» существует везде и пронизывает каждый твой день и каждое принятое тобой решение. Иначе не может быть. Сначала ты. Потом семья. Потом друзья и, только после этого, долг. Бога в этом списке нет. Амала относится к нему как к абстракции, с которой нужно считаться, но не любит, не чествует, не признает. (Свой долг не отдает) В Индии, когда ей двадцать пять, то есть в сейчас, Амала напрягается по ощущению внутренней непринадлежности. Даже не так — по ощущению самообмана. Но вот только вопрос: ее обманывала мать Калькутта или она саму себя? Кто именно лжет? (Кто именно тебе врет?)

***

У Амрита янтарные глаза. Они такие глубокие и яркие, что она теряется в первую встречу сначала от того, как прямо они на нее смотрят, после — от улыбки, нахально растянувшейся на его лице. Она бросает ему вызов. По наитию и своему существу. Бросает его ярко, легко и не отступаясь. Бросает, не осознавая последствия. Бросает, потому что иначе не чувствует и потому что знает, что он этого от нее не ждёт. Тот, кто привык к поклонению перед собой, любит, когда перед ним не преклоняются. — Продолжай, — слишком жалобно, так не устанавливают требования, так просят. И она умоляет. Он рывков тянет ее на себя, входит в нее до основания, и Кхан чувствует, как заполняет ее гребаное нутро. В Индии не принято так фривольно трахаться в чужом доме. В Лондоне бы он имел ее везде, где только сказал. Однажды попробует. И войдет во вкус. Сейчас — она его раж. Одна рука забирается в кудрявые мокрые волосы. Она льнет к нему, зажмуривается, вскрикивает. Скулеж прорывается сам собой, его хрип вторит заполняющим комнату звукам. (Потом у него спросит, оказавшись с ним наедине в саду, когда пальцы случайно окажутся под его шелковой гранатового цвета рубашке: — Хочешь меня? Ответ не успеет прозвучать вслух, губы Амалы произнесут его без него: — Хочешь. Она знает, что угадала, по глазам. Один шаг. Оказаться настолько близко, что можно было бы ощутить натянутую ткань штанов, — А если хочешь, — пауза. Долгий взгляд, — значит, бери. Бери. Будет говорить ему всегда. И брать сама.) Мир приобретает фокусировку, и в ней она видит, как он уходит на балкон. Большая спина (исчерченная ее ногтями — красными полосами на темном фоне — выглядит так сексуально, что почти больно) тяжело вздымается и опускается. Она смотрит на него. Оценивает. Накинет ткань сари легко к себе на плечи. Прикрыла грудь — и достаточно, сильно не будет заморачиваться с тем, чтобы все привести в первозданный вид. Первозданного вида — нет. Как многие девушки в Индии дают мужчинам на первом свидании? А как многие, при этом, сбивают с них смесь? Амала облизывает губы, поправляет волосы и подходит к нему сзади. Майхтуна внизу не трогает. Что происходит с той девушкой — ее не волнует. Ладонью пройдется мягко по его спине. Вдоль по рисункам, оставленным после себя. Потом развернется. Потом он отведет ее к автомобилю. Что-то скажет Шехару. Кхан салютует ему на прощание и отворачивается. В автомобиле запах свежего апельсина, пряностей и сандала. От Малы — веет секс. Дубей и есть секс. Потом она откидывается на кожаное сидение и молча смотрит в окно. Ей хочется спать. Но она говорит: — В Посольство, Шехар. Пожалуйста, — добавляет, пожалуйста, ведь по праву рождения каждый заслуживает вежливость к себе. Интересно, Амриту когда-нибудь преподавали такой урок? В какой-то момент Амала понимает, что они поворачивают не туда. — Шехар, вы пропустили нужный поворот. Ничего, но на следующем будьте внимательны, я вас очень прошу. Она ощущает нарастающее беспокойство, но это скорее легкая паника, чем реальный вопрос. Ей хочется верить, что она достаточно внятно все объяснила. Что ее услышали. Что сделают, как было сказано. (Велено. Она — Басу. Они должны подчиняться ей) — Шехар! Я сказала: повернуть. Вы меня не расслышали? — Мне повторить? — Разверните автомобиль! — ЧТО ВЫ ДЕЛАЕТЕ? Амала Кхан дергает ручку двери, психует, и движется к нему. Шехар тормозит так резко, что ударяется о сидение впереди. — Какого, блять, черта? — кто ты такой, чтобы не слушать, что я скажу? Я заставлю тебя заплатить. Он открывает дверь. Она хочет выйти, но пропитанная странным раствором тряпка оказывается у ее лица. — Вы поплати…— продолжение не договорит. Оно останется витать в воздухе, Шехар отмахнется. Зря. Амала и правда заставит его ей заплатить. (За неповиновение. Неуважение. Спор) (Никому не позволено противиться Басу)

***

Амала. Амала. Амала! Что?... Сознание постепенно возвращается к ней. Она медленно открывает глаза, все раскалывается, тянет, болит. Яркое солнце мешает сфокусироваться взгляду. Где она? Что произошло? Кто это?... Амала? Голос кажется ей знакомым. Она слышит еще. И тут понимает всё. Кхан так резко садится на постели, что вскрикивает от боли и дергается, когда Дубей делает шаг к ней. Злость накатывает так же сильно, как и тошнота, вперемешку с отчаянием, страхом и непониманием от произошедшего. — Какого черта, Амрит? — зеленые глаза смотрят на него с нескрываемым осуждением. Она снова отодвигается. Отворачивается. Делает недовольный вздох.