Ноктюрн на флейте водосточных труб

Сон не дружит с болью. Время подбирается к двум часам ночи, за окном начинает светать, но тело не позволяет мозгу отключиться. Хочется просто заснуть и забыть обо всем до утра, чтобы собрать остатки себя, отскрести с того скрипящего пола сознание и вновь продолжить жить до следующих синяков и ран, но Куроо просто не может. Что-то в этот раз пошло не так. Приходится не ворочаться, лежать исключительно на спине и едва открытыми глазами пялиться в потолок. Без света в комнате старшей дочери Савамуры на нем видны следы когда-то светящихся в темноте звездочек. Он тоже мечтал о таких, даже заглядывался порой у прилавков магазинов на инопланетные корабли и большие (слишком большие даже для детской комнаты) буквы и фигурки, а после все равно отходил и шел за чем-то более нужным. Ему не купят в тринадцать лет, или сколько ему тогда было. Он сам по себе. Один под пластиковыми звездами вместо неба и под сопение лежащей рядом Юкиэ. Почему ей повезло с отцом, а ему нет? Кажется, бессонница продлится еще долго. Стоит подышать свежим воздухом… И немного расслабиться. Тецуро предпринимает пару попыток подняться, лишний раз не сгибаясь, но терпит неудачу. Слишком больно растягивать это «удовольствие» и стараться быть аккуратным, поэтому приходится встать на ноги одним рывком. И тут же пожалеть об этом, но сжав зубы приходится и дальше быть максимально тихим. Здесь пол не скрипит, звона стекла не будет никогда, значит и играть нужно по чужим правилам. На стопы быстро натягиваются гостевые мягкие тапочки. Так будет еще тише, будить кого-то совсем не хочется. Он ведь здесь все еще гость. Путь на балкон снова лежит через кухню. Там, между упаковками чая и еще какими-то пакетами, спрятана одна пачка «на черный день». За последний год это, кажется, четвертый блок сигарет. Слишком много этих черных дней! Хорошо, что об этом маленьком тайнике знают только Дайчи и его жена. — Тецу… — тихий, совсем заспанный голосок отрывает от лазанья по полкам в попытке нащупать блок. Мэй, самая младшая в этом доме и уже заснувшая на момент его случайного визита, тут же тянет руки к Куроо для объятий. Для ребенка-дошкольника это всегда важно. Вот же… Приходится немного вымученно улыбнуться и тут же поднять малышку на руки, позволяя ей путаться пальчиками в примятых густых волосах на затылке. Слишком уж она похожа на маленького котенка, которому невозможно отказать, и любят ее все безусловно, так искренне и нежно, что… Черт, он завидует этому маленькому солнышку. — Ты чего проснулась? — Пить хочу, — может жажда и сильная, вот только детская усталость не позволяет даже отстраниться от плеча «старшего брата». Приходится собственноручно наливать воду в стакан со смайликами (у Мэй есть целый собственный набор посуды!) и буквально всунуть в чужие ладошки, а после под чмоканье детскими губами унести ее обратно в кровать, где с заботой накрыть одеялом и дать для объятий большого слоненка. На потолке в детской уже целая вселенная. Вселенная, где нет места для грусти и боли. Ему нужно скорее выйти. Наконец, спустя несколько минут шуршания и пару раз сорвавшихся с губ ругательств, из потерянной пачки вытягивается последняя сигарета. Двадцатая. Этот месяц был богат на плохие события, как ни странно. Нужно будет положить сюда новую, с кнопкой, чтобы жизнь хоть немного была слаще… А может вообще пора бросить и перейти на метод саморазрушения поэффективнее. Говорят, сахар самый легкодоступный наркотик. Может лучше быть сахарным торчком, а не пропитанным дымом насквозь неудачником? На балконе холодно, сентябрь по ночам совсем не греет, благо, оставленная заботливо Дайчи кофта понемногу спасает. Если бы Куроо мог сказать хоть что-то, то первым делом выдавил бы, что не справляется, что надоело вертеться в колесе нужды и верить в лучшее. Он хочет поскорее проиграть, чтобы все закончилось… А потом старается выдохнуть с дымом все сомнения и мысли. Лучше не думать и ничего не чувствовать. Так будет проще. «Завтра выпьем?»

«Какого черта, бро, три утра. Заебал!»

«Спи уже»

Но пока весь город и даже друзья будут спать, он будет смотреть на единственное, что дает надежду. На небо. Не потолок с противным желтым светом от пласмассы.

«Послушайте!

Ведь, если звезды

зажигают —

значит — это кому-нибудь нужно?

Значит — это необходимо,

чтобы каждый вечер

над крышами

загоралась хоть одна звезда?!»

***

Уже с утра все небо затянуто противной серостью, готовится разлиться дождем по дворовым улицам, и вместе с темнотой и холодом Куроо вновь ощущает боль. Все же стоит на будущее привязывать себя за руки и ноги к стенкам кровати, чтобы не переворачиваться на ребра снова, иначе этот день сурка с долгим заживлением и новыми травмами никогда не закончится, но это хотя бы служит самым простым доказательством, что он все еще что-то чувствует. А жаль. Кажется, он проспал все мыслимые и немыслимые будильники и уже должен бы сидеть за партой в школе, может быть благополучно досыпать положенное под бормотание учителей, но, видимо, его решили пожалеть. Кровать со стороны Юкиэ заправлена, а на тумбочке лежит записка с таблетками. «В следующий раз провонявший ляжешь на чистое постельное белье — получишь. Любим. p.s. Мэй хотела сказать спасибо за то, что было ночью. " От такой даже малой заботы на губах появляется улыбка. Это и правда его семья, и в довершение ударов по вниманию к Куроо, как к сыну, как только удается по-нормальному открыть глаза, рядом с посланием обнаруживается чистая одежда. Пара штанов и кофт тут остались по рекомендации жены Савамуры, не более (еще бы Куроо был таким назойливым, что собрался перевозить свои вещи), но здешняя одежда всегда приятнее к телу. Может дело в нормальном порошке или еще в чем-то, но после такого весь последующий день становится немного лучше. Совсем немного. На целых десять процентов по шкале от «пиздец» до «с пивом покатит», что тоже весьма неплохо, вот только жаль, что придется одеться так только на пару часов, до возвращения в школу. Там все еще требуется форма, и всем плевать, что белые рубашки теряют нормальный вид даже от одного неправильного дыхания в их сторону. Приходится снова играть по чужим правилам. Спустя целых десять минут холодный душ и едва заваренный чай, чтобы согнать остатки сонливости (как никак четыре часа сна это очень мало), Куроо нехотя выходит из уже родной квартиры и снова, по привычке оттягивая момент, возвращается домой. У него все еще есть обязанности, а еще где-то в перерывах между болью и злостью возникает совесть, которая просто не позволяет сбежать из этого проклятого места, в котором жизни для него не будет никогда. Там все еще родители, как минимум, просто люди, о которых нужно немного позаботиться, чтобы не квартира осталась в целости, чтобы они просто существовали и не сдохли где-нибудь в гостиной, и прочие мелочи. Почему он все еще человек, а они уже нет? Эти нелюди все так же выбивают лампочки с площадки на этаже, все так же не закрывают входную дверь, как будто предоставляя круглосуточный доступ собутыльникам, а еще привычно оставляют в коридоре ровный ряд бутылок. Тецуро уже выработал систему за столько лет: если этикетка сорвана, значит водка дорогая, где-то в районе ста рублей, но если бумага цела, а бутылка еще и мутная, то это даже не водка. Это невесть что, мешанина на паленом спирте с кучей примесей, после которой эти рожи будут блевать, как котята, еще целый день после. Что ж, вчерашний день оказался совсем ужасным, стоит быть аккуратным, чтобы не наткнуться на невольно оставленную на полу лужу. Он крадется по старым доскам, не снимая случайно надетых вчера тапок. Так значительно проще будет, если вдруг что, сбежать прямиком на улицу. Все равно ни мать, ни отец не осилят ступеньки, а только кубарем покатятся вниз, и Куроо успеет спастись. До собственной комнаты добраться нетрудно, собрать рюкзак и переодеться для школы тоже, а вот с голодом все обстоит значительно хуже. Путь на кухню проходит через так ненавистную гостиную, в которой наверняка валяются два тела, то красных, то синих, в зависимости от дня, но это не самое главное. Пока родители спят проблем значительно меньше, вот только кислый запах может сковать сильнее, чем руки отца. С этим справиться просто невозможно, закрывать глаза и привыкать к этому как-то неправильно… Остается только бороться. Каждый день. Каждую минуту нахождения в этой квартире. И все же сбросив забитый наполовину рюкзак ближе к двери и перекрестившись на всякий случай (если Бог хотя бы был когда-то, то должен ему помочь), уже в носках Тецуро скользит по стертым деревяшкам, стараясь лишний раз даже не дышать. Внезапно от усталости пробуждается детский азарт. Сейчас он больше походил бы на какого-нибудь исследователя в джунглях, который пробирается сквозь заросли для того, чтобы поймать в кадр какого-нибудь… А кто вообще водится в джунглях? Львы или тигры? Никаких знаний из старых энциклопедий в голове не осталось. Выбиты, видимо, разбросаны по углам, прячутся под тяжелыми шкафами, боясь окружающей злости. А может он сам во всем виноват? Внезапно все мысли прерывает предательский скрип. Оступился. Сейчас сразу отправится наказание за нарушение порядка..... Но из-за закрытой двери гостиной доносится только сдавленное мычание и на редкость понятный бубнеж. Спят. Значит очередная расправа сдвигается на неопределенный срок. Теперь есть смелость пролететь по полу быстрее и тут же запереться на кухне. В холодильнике находятся яйца и какие-никакие сосиски. По вкусу первородная кошатина, но когда карман становится все меньше, а счет за электричество ползет вверх, выбирать особо не приходится. На скорую руку на сковородку набрасывается завтрак, но для чайника нет условий: свист разбудит всех в этом чертовом доме. Приходится довольствоваться простым кипятком из-под крана.

«Тебя где носит? Тут математичка снова хочет тебя к директору отправить.»

«Я блять надеюсь, что ты в порядке, бро.»

Бокуто волнуется о нем. Приятно. Пусть и от Терушимы остается пара сообщений в общем чате, но самые первые попадают прямо в раненое сердце, а опухший значительно глаз в момент закрывается полностью. Все от улыбки. «Как всегда. Передайте, что я забегу к ней в конце дня. Сейчас немного не до этого.» Сейчас немногословно, с остатками порушенной гордости, но… как-то важно поделиться всем лично, когда все будет чуточку проще, а обстановка не будет напрягать любым случайным звуком. На часах уже почти десять утра. Нужно поторопиться, иначе его синячки будет обрабатывать слишком нежная бабушка, которая каждый раз, стоит только Куроо появиться на пороге травмпункта, норовит упасть в причитания о молодости, волнении и еще чем-то. Сейчас ему не нужна жалость. Нужны крепкие мужские руки и холодный разум.

***

— О причинах я уже не спрашиваю. Только в очередной раз попрошу быть аккуратнее, — голос у его спасителя, маленького (сомнительно называть шкаф под два метра малюткой) волшебника всегда спокойный, белый халат не ослепляет своей яркостью, а в каждом чужом шаге Куроо чувствует уверенность. Ушивака всегда такой: собранный мастер своего дела, который не полезет на словом в карман и в душе копошиться не будет. Простой молчаливый врач, который, кажется, выглядит несуразно в этом старом кабинете в окружении спирта, зеленок и бинтов. Ребра перематываются теперь уже по-хорошему, на синяк на скуле мягкими прикосновениями накладывается очередной слой «Спасателя», а фингал быстро закрывается повязкой. Все медленно возвращается на свои места. Маленькая желтая аскорбинка в довершение их очередной встречи окончательно убивает все намеки на злость и сожаление. Хотя бы ради Вакатоши стоит терпеть все это, чтобы в этом кабинете вновь наслаждаться таким драгоценным вниманием. Ушиджима уже не просто врач. Он большой друг. — Я могу работать в ближайшие дни? Знаю, мы уже говорили об этом, но я не могу просто взять перерыв на… неделю? Сколько повторный перелом вообще заживает? — Мой ответ тебе не понравится, но если ты все же решишь снова пойти в сервис, будь аккуратен. Хотя бы пару дней воздержись от больших нагрузок. Они оба знаю, что вечером же Куроо схватится за инструменты и пойдет работать как всегда, сжимая зубы и надеясь на припрятанные ампулы обезболивающего где-то в столе Савамуры. Может быть Вакатоши мог бы настоять, с криками запретить тяжелые нагрузки на месяц точно и разорвать их тонкую связь, тянущуюся уже несколько лет, но он, кажется, знает, что это ни к чему не приведет, поэтому спокойно усаживается за стол и заполняет мелкий отчет, хотя казалось бы, имя Куроо Тецуро, дата рождения и характер травм уже должны быть известны каждому в этом отделении. Остается только надеть скрывающую повязку майку, застегнуть белую (самую белую из всех, что были дома) рубашку и уже направляться к двери, привычно махнув рукой на прощание, вот только весь план срывает только одно имя. — Ты знаком с Цукишимой? Спокойствие тут же прекращается, а к рулю большого корабля встает паника. Они знакомы? Как Ушивака, его родной Ушивака, может быть знаком с самым лучшим мужчиной на планете? Он же не будет рассказывать о его синяках и прочих ранах? Он же смолчит обо всем лишнем, чтобы не рушить едва сносный образ Куроо? Он же не предаст? — Расслабься, я не собираюсь говорить о твоей истории с ним. Просто так сложилось, что мы учились вместе, а ты часто во время осмотра поглядывал на его фото. И правда, сам себя раскрыл. — Можешь вообще не упоминать меня, если будешь писать ему? — То, что я достаточно часто вижу тебя, тоже не стоило говорить? Блять… — Да, об этом стоило молчать, но я разберусь как-нибудь. Постараюсь, по крайней мере. Наконец получается одеться, потуже затянуть шнурки и закинуть в рот несчастную аскорбинку. Кислота тут же ударяет по рецепторам, заставляя сморщиться. Акт еженедельного насилия над собственным языком, Тецуро, это именно он. Под сдержанную улыбку Вакатоши и привычное «Надеюсь, ты будешь появляться здесь реже», получается выйти из кабинета и вновь выбраться на улицу. Теперь все же придется (как и почти в любой день) направиться в школу. Небо очищается, белеет местами, вдохновляюще выпуская на асфальт пару солнечных лучей. Это радует, и Куроо с остатками былого азарта прыгает по бордюрам с надеждой, что сегодня будет лучше, чем вчера… Все обрывается.

«Ты часто бываешь у Ушиджимы.»

«Нам стоит поговорить об этом?»