Ноктюрн на флейте водосточных труб

Кажется, прошло уже достаточно, минут двадцать, а он до сих пор отлипнуть от чужого плеча не может, медленно, но верно слезы впитываются в ткань чужого пальто, а на место безысходности приходит банальная усталость. Слишком много произошло за этот день, чтобы оставаться в здравом уме. — Пойдем, машина уже приехала. Какая машина, куда его везти собираются?.. Хотя неважно, главное тепло чужих рук даже через куртку ощущать, слышать размеренное дыхание и чувствовать чертово внимание. Куроо так долго об этом мечтал. Мечтал найти того человека, с которым он не будет вынужденно сильным, не будет чувствовать себя одиноким и обделенным, который сможет принять его недостатки и слабости нежно, как свои собственные, и что-то ему подсказывает, что Цукишима именно такой, идеальный для него со всеми секретами, скрытыми за линзами очков. Он не видит, что происходит в чужой голове, какие чувства вызывает своим присутствием, вот только доверяет безусловно, будто знает, что не предадут. Не сделают еще больнее. Он сам обязан стать лучше, чтобы сделать его счастливым, по крайней мере постараться. Но не сейчас. Пока он не в состоянии даже самостоятельно идти, ноги ватные. Какая ему защита? Себя бы защитить. И вроде приемы знает, куда бить тоже, но отвечать боится. Злость неконтролируема, он помнит это и больше не позволит вырваться. Они встают вместе, Тецуро крепко слишком держится за чужое пальто. Холодно, а Кей теплый, точно плохим быть не может. Ведет бережно, не торопится, хотя за ожидание возьмут дополнительную плату, поглаживает пальцами по плечу и, кажется, говорит, что все в порядке будет. Да, может так и есть, но точно не сегодня, пока голова забита совсем не тем. Чувствует ли он сожаление? Нет, он давно мечтал о том, чтобы два человека, которые отравляли его долгое время, наконец либо ушли сами, либо их забрали на тот свет. Страшно ли ему? Да. Никто не возьмется в здравом уме ебаться с документами на опеку, еще и не каждому разрешат этим заняться. Кого он может представить в образе близкого человека и кого он точно не забьет молотком по старой памяти? В машине играет песня. Слишком знакомая, может Тецуро даже подпел бы, будь в состоянии, но молчит, утыкаясь носом в чужой ворот. А Цукишима может, как будто колыбельную напевает только для него одного. Куроо особенный. Важный для него. И совсем не важно, что песня далеко не про светлые чувства, Ариана может себе позволить открыто писать в текстах о близости. Он любит музыку, плеер в кармане постоянно носит, потому что на телефон много не скачать, но голос тихий, скрывающийся в его макушке, звучит намного лучше, чем все, что он слышал до этого. Ангелы точно на земле петь не умеют? Кажется, он нашел одного, под прикрытием правда, но у него получится снять чужую маску. Кажется, он почти засыпает, вот только машина останавливается и выходить приходится. Руки все еще сцеплены, как склеились, сигналы мозга в мышцы не поступают, чтобы пальцы наконец разжать и отпустить бедного Кея. Ему ведь тоже не особо легко, руку сломал все-таки, может на работе тяжело было. Он точно не обуза? Не мешает? Не лишний? Его пустят к себе на ночь? Он, котенок брошенный, теперь даже своего угла иметь не будет до тех пор, пока квартиру не получит. Придется снова заниматься документами. А старый дом, куда возвращаться не хочется, наверняка службы найдут куда применить. Почистят, уберутся и с молотка пустят какой-нибудь маленькой семейке, и заживет все новой жизнью, а Куроо старым останется с бесчисленным количеством шрамов и синяков. Пластыри заботы не смогут залечить их полностью. Обувь с него стягивают, куртку еле-еле тоже, вот только на секунду руки расцепить удалось, все равно в следующий момент он снова облепляет Кея, не давая и шагу свободно сделать. Не отпустит. Страшно. И холодно. — Тебе нужно сходить в душ, а я пока чайник поставлю, хорошо? — ведут в душ, вот только совсем раздеваться не хочется. Кофта старая тепло сохраняет, а под горячими струями он стопроцентно расклеится, защита падет, снова слезы польются, а он сильным должен быть. Мальчики не плачут, даже если слишком. Цукишима настойчив, пальцами по волосам ведет. Он должен. Пальцы медленно расцепляются, холод сходит, конечности двигаться начинают. Оставляют одного. Это как же, надо руки целиком поднять, чтобы раздеться? Тяжело. Кей понимает, возвращается и с пижамой, и стянуть почти всю одежду помогает. Без слов. Кажется, для них молчание значит больше. Поблагодарить бы за помощь, да язык к небу прирос, ни слова сказать не может, но Цукишима понимает, глазами в последний раз проходится, а после выходит из ванной. Стало значительно холоднее, не спасает даже душ. Куроо глаза закрывает, совладать с собой пытается. Попытка не удается. Нужно скорее выбираться, снова к теплу прижаться, но в этот раз никуда не отпускать. Черный, две ложки сахара. Кей внимательный, запомнил, видимо, сразу же. Становится все теплее, а усталость ощущается более отчетливо. Это все магия? Ладонь чужая в руке холоднее стала, будто ему все отдает, не жалеет средств, чтобы на ноги поставить. Завтра будет лучше, определенно, а пока только и остается в кружку заглядывать и медленно выпивать все, что есть. Вкусно, кажется, чай непростой, с добавками. Сладкий, и Тецуро уверен, что Цукишима на вкус ничуть не хуже. Не бывают хорошие люди противными, а старший определенно хороший. Лучший. Ближе уже нет никого, и Бокуто с Терушимой не в счет. Не те это отношения, ровесники все-таки. — Время позднее, — и правда, пора спать, глаза уже слипаются. Его снова ведут в комнату знакомую. Диван один, кому-то опять придется спать на полу, вот только в этот раз Куроо против чужого мнения не пойдет. Вымотан, устал, только лечь поскорее хочет. Цукишима садится и за собой утягивает, кладет головой на колени. Совсем как с котенком обращается, еще и по волосам жестким поглаживает. Хозяин. Возлюбленный. Укрывают плечи одеялом невыносимо заботливо, продолжая медленно убаюкивать. Телевизор на фоне ни капли не мешает. — Спасибо, — это все, на что хватает сил, но в этом простом шепоте весь Куроо, маленький, неловкий и доверчивый до жути. Кей в его кругу, рядышком, уходить никуда не собирается. Можно наконец успокоиться. В последний момент, перед тем, как заснуть, он слышит такое же тихое, но самое сильное, что только может быть. — Я рядом.

***

Кровь. Много крови. Бешеный взгляд таких знакомых глаз. Его глаз. Мать стоит неподалеку с диким оскалом, отец упирается ножом прямо в грудную клетку, наслаждаясь скатывающимися на пол каплями. Нет света и тепла. Одна сплошная темнота, разрываемая лишь светом чужих глаз. Тецуро чувствует медленно, но верно подбирающуюся к горлу боль, хочет закричать, но даже рот открыть не может. Паника. — Ты никогда не избавишься от нас, — шепот пробирается в голову, оскверняет самые укромные уголки сознания. Это неправда, ложь, большая ложь. Просыпайся! Он подрывается с дивана, бешено оглядываясь по сторонам. Все в порядке, никакой опасности нет, за окном светает, грудь цела. Черт, кажется, он вчера слишком переволновался. Обычно спит как убитый по объективным причинам, а тут вдруг подрывается со страху и больше уже не заснет. Сердце бьется слишком часто. Нужно успокоиться. А что он вообще на диване делает? Его же должны были на пол положить, как и всегда, мол нечего пользоваться случаем и хорошую жизнь на вкус пробовать, а после в голове медленно воспоминания в стройный ряд выстраиваются. Привезли его сюда после больницы, в душ засунули, чаем напоили и убаюкали на коленях. Цукишима сделал это для него?.. Черт, надо поблагодарить что-ли или извиниться, все же он бык тяжелый, тащить его наверняка тяжело было, а расклеившийся Куроо Тецуро тяжелее, чем ебаная пирамида египетская. Это ж сколько он проблем доставил. Внезапно в поток мыслей втискивается запах. Приятный аромат горячей еды. Блины? Омлет? Самый лучший мужчина? А может все сразу? Лучше не мучить свое воображение и взбудораженный желудок и все узнать, пол правда холодный, медленно подкрасться не получилось, он запрыгивает на табуретку сразу же и ноги поднимает. — Доброе утро, — тянет Куроо, взглядом прожигая чужую спину у плиты. Красивый, всегда такой на самом деле, но в такой домашней атмосфере Цукишима выглядит еще лучше. В тысячу раз лучше. — Может помощь нужна? — И тебе доброго, вскочил ты рано. Еще и хрипит немного, да что ж за идеал! А можно он тут навсегда останется и будет чужой голос слушать всю жизнь? Пусть это маловероятно, Кею наверняка еще один геморрой нахер не нужен, оформление опеки это дело гиблое, наверняка куча бумажек и беготни, а он занятой, он серьезный и на такие мелочи точно размениваться не будет. — Да так, кошмар приснился. Привычное уже, можешь не беспокоиться, — лучше напиздеть, чем снова беспокойство вызывать, внимания и так ему уже отвалили, теперь осталось только все возвращать. Кажется, раз Кей молчит, то помощь не нужна. Значит… — Тебе перед школой стоит уйти домой, ты не можешь прогуливать, даже если произошло несколько неприятных событий подряд, — это его выгоняют сейчас? После всего того, что было, это звучит… грубо что-ли? Он ведь доверял, жался вчера, как котенок, к чужому боку отпускать не хотел, а теперь его снова хотят на улицу выбросить. Становится холоднее. — Ты просто сделал то, что должен был? — Именно так. Не рассчитывай на повторение. Завтракают они в тишине, редкое пение птиц только не позволяет загнаться и снова все свои грехи начать перебирать. Где он прокололся, в какой момент ошибся? Цукишима неравнодушен тоже, он не тупой, замечает многое, но к чему весь этот цирк? Чтобы не обольщался? Так он и не смеет, наверняка это последние дни, когда он может видеть Кея так, дальше отправится в интернат время до совершеннолетия доживать. Никто его не возьмет, пора это признать уже и вырасти наконец. — Хватит крутить вилку, ешь уже, — и правда, от напряжения по одному месту водит и зубчиками то тарелке елозит. Есть совсем не хочется, грустно как-то. Он лучше пива навернет с грусти. Никто же не обидится, что он почти полную тарелку оставит? — Спасибо, я не голоден, — пора сваливать, чужой мир и порядок снова не нарушать. Надо вернуться домой и вещи собрать, в школу пойти, а после снова в сервис, Дайчи все рассказать, но про детдом не говорить, заволнуется еще. А еще стоило бы подумать, кто в органы наводку дал на предков и поговорить. Кому там не лень ему жизнь еще больше поганить? Пижаму стягивает чужую, краем глаза замечая в зеркале опухшие глаза и следы от давних ударов. Затянулось все, зажило, но не уйдет никогда, забыть он не сможет. Может это и к лучшему? Предков нет, квартиру дадут, а год он нормально среди отморозков переживет. Около лет десяти терпел и тут перетерпит, не маленький уже. Всего год… — Ты, когда спишь, сворачиваешься, как котенок, ноги подгибаешь, чуть не упал с дивана пару раз, — Цукишима в дверном проеме это не самое нужное сейчас. Он же есть должен был, кофе свой пить, разве нет? Или просто углы сгладить пытается, чтобы себя мудаком не чувствовать? — Свою наблюдательность и любезность засунь себе в задницу, я уже ухожу, больше ни разу не помешаю. Злится. Обоснованно даже, понять, наверно, каждый сможет. Он Цукишиму как предателя воспринимает теперь, писать меньше будет, но это пока, все равно через пару дней перебесится, и все снова в норме будет. Так ведь? Куртку Тецуро из чужих рук выдергивает и спешит кеды скорее надеть, чтобы пулей вылететь из квартиры, но его останавливают у самой двери. — Я вызвал такси до твоего дома. — На маршрутке доеду. — Пять утра, Тецуро, мозг включи, ничего не ходит все спят. — Значит пешком дойду. Решил заботу показывать, мистер Цукишима? Так уже поздняк метаться, — язвит он и наконец дверь открывает, тут же нажимая кнопку вызова лифта. Дома будет лучше, хотя бы давить не будет никто, сам справиться. Правда уже в салоне смс приходит. Короткое, но емкое. «Ушивака». Даже искать никого не пришлось, героя-спасителя уже выдали его же соплеменники. Их ждет серьезный разговор.