Ноктюрн на флейте водосточных труб

— Куроо…

Ты доставляешь только боль.

— Куроо!

Ты недостоин жизни, это ты должен был умереть, а не он.

— Посмотри на меня и положи чертов нож! — Терушима стоит совсем близко, в дверном проеме, но ближе не подходит. Боится. Его. Правильно делает, Тецуро не может быть хорошим, та темная часть, что так долго скрывалась внутри, ходила в тени добродушного простого парня вырывается наружу. Он чувствует, как чешутся лопатки. Вырастают черные крылья, наступает черед Одиллии блистать на сцене. Рукоять ножа все еще призывно холодит ладонь, но направлена конкретно на руку. Кожа побледнела, пусть это и не сразу заметно на смуглом тоне. Страх. Он хочет все закончить, но боится сделать первый шаг.

Давай, Тецуро, дальше будет облегчение…

— Только попробуй, — Теру тоже страшно, но бешенство в чужом голосе звучит отчетливо. Когда этот идиот еще был таким злым? Наверно, никогда. Другу нужна помощь, другу нужно видеть, как он исчезнет, растворится, перестанет быть проблемой навсегда. Без него будет лучше. — Если ты порежешь себя, я сделаю это тоже. В себя приводит только звук очередного ножа, вот только лезвие теперь направлено и в чужую руку, прямо поперед браслетов и памятных нитей. Юджи любит такие вещи носить, вот та черная, растянутая немного это подарок на новый год, общая нитка на троих. Друзья все-таки, вместе всегда, не разорвутся связи просто так… — Тебе ни к чему это, это я виноват, я- — Прекращай жалеть себя и отпусти уже все, что было! — Это нечеловеческий крик, заглушающий собственный голос в голове. Тишины нет, но змей, нашептывающий о начале конца, становится все тише и тише, не боится, нет, силу чужую чувствует и власть. Теру важен, Теру рядом, даже если не понимает, что происходит. — Даже если ты умрешь, то к чему это все приведет? Сделаешь больно Дайчи, нам с Бокуто, своему ненаглядному, Ушиваке. Тебе оно надо? Шаг. Снова шаг. Нож с руки переводят на чужую грудь. Кончик упирается прямо в дыру меж ребрами, одно неверное движение и насквозь пройдет. Нет, нет, нет… — Если ты уйдешь, уйдем и все мы. Ты уже не один, бро, и никогда им не был, — они всегда были рядом, и в горе, и в радости, как в клятве свадебной, только обязательств особых у них не было никогда. Они просто команда, самый лучший отряд, который мог бы быть… Кто он такой, чтобы забирать себя из их жизней. — Мне… — нож падает из рук и со стуком падает на пол. Он не в порядке однозначно. Ему нужна помощь. Асуна раскрыла все те раны, что так бережно зашивал и заклеивал Тецуро, и сейчас он один точно не справится. — Я позвонил Цукишиме, на сегодня прогулка отменяется, тебе мозги вправить надо, — только сейчас Терушима выдает нервные нотки в голосе. Испугался, хотя а как иначе? Со смертью обычно не шутят, и Куроо… ведь правда был готов сделать это. Если бы не друг, то… — Поблагодаришь потом, а пока отдыхай. Нам твоя сестра нужна. Это же из-за нее тебя так ебнуло? Он никогда не был один.

***

— Ты утверждаешь, что голос в твоей голове убеждал тебя сделать это, я правильно понял? — слишком неловко говорить о том, что чувствуешь, с тем, кого любишь. Особенно если этот человек психолог. Тецуро на диване в чужой квартире сидит и подушку обнимает покрепче, стараясь мысли в кучу собрать. Все еще не понял, что хотел сделать. — Да. Это… не впервой. Давно уже, так, по мелочи возникает иногда, когда тяжело становится, — а Кей ведь все записывает, анализирует, Куроо себя кроликом чувствует подопытным, ведь не как с возлюбленным общается, а как со специалистом. Напрягает. Но чужая кофта на плечах медленно, но верно помогает прийти в себя. Все же нож был лишним, сестра того не стоит, пора разобраться с тараканами в своей голове. — Ты… действительно хочешь знать причину? — Хочу. Не как психолог. Как твой человек, — не возлюбленный, не парень… Цукишима умеет подбирать слова, как минимум, еще одна причина любить его еще больше. Ладонь чужая на щеку ложится, поглаживает мягко, словно внимание привлекает, завораживает, заставляет смотреть в лицо напротив неотрывно, искать ответы на все вопросы. Без слов. Как всегда, молчание значит для них больше. Но он должен рассказать обо всем сам. Словами. — Я причастен к смерти дедушки. Напрямую. Она знала об этом и знала, куда бить. Ей нужна квартира, а я… — а нужен ли был Асуне хоть когда-то брат? Такой непутевый, со своей тенью и тайной большой, разъедающей душу насквозь, но разве он не достоин любви? Разве она не должна была ценить его? — Давай в следующий раз. Мне уроки делать нужно. Всю правду целиком он снова пережить не сможет.

***

— Ты винишь себя? — голос Кея звучит подозрительно спокойно. Видимо, еще не осознал, что натворил Тецуро, не видит его истинное лицо, залитое родной кровью, не чувствует ужаса, охватывающего его каждый раз, стоит вспомнить о том, что натворил. Имеет ли он хотя бы шанс искупить свою вину? Конечно, нет, совесть не отпустит до самой смерти, лицо дедушки помнить всегда будет, а сожаление никуда не денется. Если бы только было возможно все вернуть назад… Пальцы чужие в волосах путаются, мягко по макушке гладят, касаясь изредка подушки. Хорошо, что темнота ночи скрывает легкий румянец, коснувшийся щек Куроо. Все же неловко ощущать заботу, когда совсем недавно (полдня прошли незаметно, по крайней мере так показалось) все воспоминания вернулись, а боль, копившаяся так долго внутри вырвалась наружу. — Мне страшно, — шепчет Тецуро хрипло. Пара слезинок сбегает с уголка глаза вниз, тут же впитываясь в наволочку. Никто их видеть не должен, даже Кей, самый близкий, самое важное, что есть сейчас. — Я боюсь ранить тебя, как его когда-то, боюсь не успеть остановиться, боюсь- — И это нормально, абсолютно нормально, Тецу. У каждого есть свои скелеты в шкафу, своя тень, но она только часть тебя. Ты и Одетта, и Одиллия, ты встреча темного и светлого, ни плохой, ни хороший, — объясняет образно, но так просто, будто ребенку маленькому вложить в голову пытается. Такое внимание льстит. Он не достоин этого. Это к Цукишиме взгляд в ночи должен быть прикован, это для него все должно быть хорошо, для него Куроо должен быть сильным, стеной нерушимой, а не наоборот. Слабак, никак не изменился с того времени. — Ты Куроо Тецуро, который влюбляет в себя и достоин ответной любви. Да, ты достоин быть любимым. — Пора спать. Сердце бьется чаще. Совсем как живое. Шрамы магическим образом затягиваются, а заснуть получается гораздо быстрее.

***

— Спасибо вам, — срывается с губ совсем неожиданно. Середина большой перемены, мужской туалет и едкий дым, поднимающийся прямо к потолку и скрывающийся за форточкой. Не место для откровений, что и читается в глазах друзей напротив. Имеет ли он право думать, что они дали все для него бескорыстно? Какие гарантии есть, что они не поступят так же, как и сестра? — За все, что делали. И простите, что проблемы доставляю. — Мы почти одна семья, бро, вот как мы тебя бросить можем, м? — Бокуто звучит уверенно, будто правду говорит, не скрывает ни капли, да и нити их черные носит, правда не на руке, на рюкзак прицепил. Дорожит, не только Терушимой, но и… таким, как он. Еще успеет разочароваться, Куроо всегда накосячить может, будь то работа в сервисе или… — Сосна, я белка, прием, кончай уже думать. Расслабься, — легко ему говорить… Хотя нет, не легко, он прекрасно помнит страх и злость в чужих глазах, помнит их в блеске лезвия ножа. Такое просто так не забыть, не пережить. Как он вообще в глаза Тецуро смотрит без отвращения? — Если у тебя сестра крышей поехала, не значит, что все вокруг тоже ебанулись, сечешь? Нет. Не сечет. Как бы ни хотел, слова Асуны в голове засели, и никак их не вытравить оттуда. Страшно от боли потерять контроль, страшно снова совершить ошибки непоправимые и вновь остаться одному. Теперь точно. Почему она так с ним поступила? Телефон призывно вибрирует на подоконнике, высвечивая знакомый номер. Фотография на контакте Ушиваки глупая до безумия, сделанная на скорую руку, но все еще сохраняющая свою нотку обаятельности. Отец хорош.

«Я поговорил с твоей сестрой. Она больше не вернется»

«Почему?»

«Почему что?»

«Почему поговорил?»

«Потому что я больше никому не позволю тебя обидеть.»

Сердце снова пропускает удар. Это выстрел в упор без шанса промахнуться, вот только силы пули не хватает, чтобы пробить его насквозь. На панцире остается только царапина, черный лебедь на время ушел на покой, но не исчез навсегда — Не хотите сегодня отдохнуть у меня? — и Теру, и Куроо знаю, что это за отдых по мнению Бо. Но только с удовольствием соглашаются. Он не вспомнит все, что происходит в этот вечер, сколько выпил и в каком состоянии умудрился набрать Ушиваку, но четко ощущает, как приятная духота квартиры сменилась холодным уличным ветром. Темно, наверно, уже часов одиннадцать вечера, автобусы не ходят. И как они домой пойдут? Куроо бережно несут прямо до машины. Ах да, точно, Ушивака же умеет водить. Не растресет его так в пути, что придется заблевать все коврики? Все же выпито достаточно. — Домой или к Цукишиме? — Домой, — не хочется, чтобы Кей видел его таким. Сам же говорил о вреде алкоголя, сам же пьян и точно хороший вечер для самого лучшего человека на планете не организует. Сейчас нужно только поспать и херни по пути не натворить. Звучит не так сложно. Ровно до тех пор, пока отец говорить не начинает. — Почему напился? — будто он сам понять не может. Знает же все, наверняка сестра все рассказала… и о том, что он скрывает в том числе. — Скорее даже почему решил, что это выход? — Потому что я не знаю, как с этим быть дальше, — бить не может, его бить тоже, остается только самый доступный способ. Напиться и ненадолго забыть обо всем. Повисает молчание. — Я понимаю тебя, даже если ты думаешь, что это не так, — и Тецуро не верит. Как это, Ушиджима, который врач хоть куда, ему едва ли не жизнь спасал, и плохим оказался? Невозможно. — До больницы у меня была одна задача — выбивать деньги с должников. Именно выбивать. Сколько крови было на моих руках, я уже не вспомню, да и делать этого не хочу. Главное, что сейчас я сделал все, чтобы перекрыть то, что, я делал, хорошей работой. У каждого преступления есть своя цена, и ты свою уже давно отплатил, но отпустить до сих пор не можешь. Пора перестать винить себя. Тецуро молчит. Не верит, что действительно достоин.