Ноктюрн на флейте водосточных труб

«Собирайся вечером потеплее. Я зайду около семи.»

«Куда?»

«На каток пойдем.» Лед это особая романтика, по крайней мере, в голове Тецуро он обязательно ассоциируется с большими синяками, румянцем на щеках и диким жаром после дня, проведенного на улице в сугробах в курточке промокшей. Это особая часть детства, почти первая любовь (ах, если бы его взяли в секцию хоккея…), теперь и место особое для его парня. Цукишима в любом виде самый красивый, по крайней мере для Куроо, но вот его Кей, рассекающий по льду, особой грацией пленяющий зрителей на трибунах стадиона, в мечтах выглядит еще лучше. Просто невероятно. Коньки приходится забирать со старой квартиры, не додумался перевезти раньше с еще кучей коробок. Надо будет их домой к Ушиваке все же забросить, они же хорошие, пару лет назад купленные, чтобы с Бо и Теру гулять ходить. Что может быть лучше догонялок с разбитыми коленями и обмороженными ладонями? Наверно, ничего, ну или пока ничего. Наверняка с Цукишимой ощущения будут другие, как минимум, торопиться они не будут, верно? Просто азы вспомнят вместе, полчаса покатаются, а после Куроо потащит его до ближайшего магазина за чем-нибудь горячим, замерзнет же окончательно без этого, у Кея и так всегда руки холодные. Нужно не забыть шарф и перчатки. Не себе. Ему. Медленно, но верно все воспоминания снова закрываются, чувства наконец удается задушить и зарыть поглубже, в этот раз максимально, чтобы никто и никогда достать не смог. Сестру Куроо старательно не вспоминает, при каждом намеке на ее появление в мыслях внимание перевести пытается. Количество шагов до перекрестка значительно важнее, чем она. Имени у нее теперь нет. И не будет больше. — Опоздал на пару минут, — Кей устал за день, сразу видно, голос слабый, веки чуть прикрыты, спасает ситуацию только улыбка мягкая но незаметная простому наблюдателю. Куроо в мелочи всматривается, тишину чужую слушает и все понимает. — Прости, обязательно в следующий раз прибегу пораньше, — опять немного опоздает, и оба это знают и смеются оба. Прошло всего несколько недель с того момента, как они стали парой, но уже сейчас связь чувствуется. Искренняя взаимная влюбленность, кажется, так называется то, что наполняет Тецуро. — Тебе все в прокате возьмем? — Да, говорил же, на лед не вставал давно, — и это они исправят, по крайней мере, такое маленькое свидание подозрений не вызовет, а положительных эмоций будет достаточно. Главное начать, помочь Кею вернуться. Раз сам справиться со своими тараканами не можешь, значит другим помогать нужно, да, Тецуро? Снег хрустит по-новогоднему. Сейчас бы уже огни бенгальские, Голубой огонек по телевизору и под бой курантов желания загадывать. И этот Новый Год должен быть лучшим за все время, по крайней мере рядом есть те, кому не все равно, а под утро первого числа не придется возвращаться в прогнившую изнутри квартиру и ловить подарки в виде очередных синяков. Все будет иначе. Рядом с Цукишимой у него есть свой дом. На залитой коробке почти нет людей, только один охранник-дедушка лопатой снег нападавший со льда убирает, туда-сюда ездит. Хорошее начало. Тецуро завязывает шнурки привычно быстро, уже вскакивает и на каток забежать готов, вот только замечает чужой ступор. Пальцы Кея не двигаются совсем, держат только за кончики, но натянуть и бантик завязать не могут. Страшно. Но не для него. Куроо только молча ладони чужие убирает в сторону и сам коньки завязывает, про себя наслаждаясь чужим видом. Это не его хоккейные, мягкие, а крепкие фигурные, совсем, наверно, как раньше. Где их только в прокате нашли? Вновь переплетаются пальцы, и он Цукишиму в сторону льда тянет ненастойчиво. Понимает, что это тяжело. Вот только старший оказывается то ли смелее, то ли просто поддался секундному порыву, но выходит на лед значительно быстрее. Пусть не едет сразу, энергию и ощущения впитывает, но вышел. Пора доставать камеру. На лицо Кея падают одинокие снежинки. На фото это заметнее всего. Тот только спустя время начинает двигаться, отталкивается сначала одной ногой, потом второй, ускоряется и делает пару простых кругов по всему катку, чтобы потом, видимо, медленно, но верно вспоминать все то, чему учился в детстве. Куроо взгляда оторвать не может. Не таким себе его представлял, сейчас Цукишима будто уязвимым стал, более хрупким, чем обычно, словно сам частью льда стал, и никакой жизни внутри нет. Слезы медленно катятся по чужим щекам. Жаль, нельзя прямо сейчас прикоснуться к ним, объектив камеры не отпускает и позволяет Тецуро смотреть только через маленькое окошко. Это чужая встреча с прошлым, ему вмешиваться в нее нельзя. — Ты в порядке? — только и может соскользнуть с губ, прерывая повисшую тишину. — Да. Теперь точно да, — Слезы моментально впитываются в перчатки, а на тонких губах вновь появляется улыбка. — Я скучал.

***

Цукишима держит за руку крепко, будто уверен, что прямо сейчас Тецуро полетит в сугроб. Да, идти по дорожкам после получаса на льду, как минимум, неудобно, словно земля из-под ног уходит, но оно того определенно стоило. По крайней мере, на карте памяти в камере остались прекрасные кадры, которые просто обязаны занять свое место в рамках на полках дома. Кей же не будет против такой затеи? — Не улыбайся так ярко, меня слепит, — Куроо не останавливается, знает, что старшему это нравится. Нравится наблюдать словно невзначай, нравится касаться скрытно, нравится открытым быть и чувствовать ту забытую влюбленность. Влюблялся ли кто-нибудь еще в это произведение искусства? Определенно, да, но вызывали ли они в чужой груди такие же чувства? Хочется верить, что нет, и дело даже не в «единственный и неповторимый». Просто Тецуро Кея хочет счастливым сделать. Навсегда. Каким сам никогда не был. — Только если позволишь угостить тебя кофе, — ладонь падает на чужое плечо, как будто по-братски. Цукишима чуть выше, даже если в подошвах ботинков еще дополнительный сантиметр, и даже в таком положении может в глаз носом уткнуться. Чуть-чуть напрягает. Тецуро привык быть высоким, парней и девушек на руках таскать, все такое, а тот пусть и хрупким бывает, но все еще высокий, как Дядя Степа почти. — Только если платим пополам. — 80 на 20. — Не с тем торгуешься. Пополам и едем ко мне. — Ах ты!.. Берут глинтвейн. Подразумевалось, что кофе внезапно оказался слишком вреден, но все понимают, что Куроо просто захотелось немного теплого градуса. Бариста сердечки на стакане Кея оставляет, вместе с этим вызывая в груди Тецуро злость и детскую ревность. Правда, каждому посетителю с красивыми руками и аху..... восхитительными очками она это делает? Тычок в ребра отрезвляет и заставляет слегка натянуто улыбнуться. Видимо, она что-то заподозрила. «Она рисует их всем, расслабься» Что, правда всем? Только когда стакан в руках оказывается, Тецуро замечает не сердечки, а звезды, рассыпанные по всей крышке и короткое «Приятного вечера». Хорошо, убедили, ревность безосновательна. Видимо, от чувств нахлынувших и заполнивших сердце Куроо совсем настрой потерял. Его же любят, когда он уверенный, может ласковый, как котенок, но не когда ревнует к каждому столбу, который на его ангела свет пускает. Дурак… — На тебя вино теплое плохо не повлияет? — конечно, нет, все будет в порядке, по крайней мере раньше и печень справлялась с большим, и сознание хватку не теряло, и таким градусом они не пользовались даже для разогрева. Вино для красивого вечера, свидания со свечами или какого другого праздника. У него же цель была намного приземленнее, а напиться можно и более простыми вещами. — Даже если повлияет, ты же остановишь меня, верно? Идут они до дома медленно, потягивая непринужденно глинтвейн и ощущая странное, но такое желанное тепло внутри. Пусть и не от чужих ладоней. Последствия настигают уже в лифте, когда скрипучие дверцы смыкаются и есть пара десятков секунд, чтобы получить тепло более приятное, человеческое. Куроо переплетает пальцы с Кеем, взглядом с чужими глазами сразу встречаясь, и огонек на дне зрачков замечает, маленькая спичка в темном лесу, но он-то знает, что за таким следует. Большой пожар, поглощающий все деревья вокруг, сжигающий заживо, но Тецуро не сопротивляется, только больше в огонь смотрит. Цукишима не хищник, но успел изголодаться. На пороге тут же прижимают к стенке, даже вдохнуть не получается, Кей слишком настойчив. Такому порыву противиться просто невозможно. Куроо молнию на куртке тут же расстегивает и шапку дурацкую сбрасывает. О ценности вещей они успеют подумать потом, сейчас же все валится на пол, в том числе и куртка Цукишимы. Все остается возле порога вместе с ботинками, а чужие ноги крепко обвиваются вокруг талии. Да, то, что нужно. Тецуро ладони тут же под водолазку чужую запускает, пальцами пробираясь все выше, оглаживая все, до чего может дотянуться. Кей красивый, правда как из камня выточен, из сказки вышел, а теперь его невинную душу совращать решил. Вот же… Диван ощущается внезапно. Это же он должен был нависать сверху, разве нет? Вот гад, спрыгнул за секунду и теперь прижимает нагло к кожаной обивке, будто так и надо, а Тецуро и сделать вроде ничего не может, увлечен процессом. Какие все-таки у Кея вкусные губы… — Остановись, пожалуйста, — может он только выдавить. Возбуждение уже не спрятать, в голове мысли абсолютно порочные, но… разве так должно все случиться? — Не думаю, что сейчас хороший момент для этого. — А кто сказал, что я хочу тебя сейчас? Я всего лишь поцеловал тебя, а ты уже подумал о большем? — шепот у Цукишимы сладкий, как мед, тянется и отпускать не хочет, обволакивает целиком, а тот ведь и не останавливается, губами по шее проходит, еще больше мурашек пуская, чтобы потом резко отстраниться. — Ты слишком много хочешь, Тецуро. Все будет, но не сразу.