Ноктюрн на флейте водосточных труб

Они крадутся тихо, едва слышно шлепая голыми влажными стопами. Измазанные в крови ноги плетутся безвольно, как будто по ведению большого и злого демона из старых сказок, зацепляются за порог, забираются в комнату и ищут. Его одного. По дыханию, обрывкам запаха пота и страху. Куроо знает, они питаются им, это их самое любимое лакомство еще с давних лет, с самой первой встречи капель крови с руками. Ладони расцарапаны, но не гостями, просто ногтями, впивающимися прямо в кожу. Те скорее холодными руками щипают душу, норовят вытащить из тела поскорее и опустошить уставшее от жизни тело. Тецуро слышит их шепотки. Убийца. Монстр. Ужасный сын. Такие достойны только смерти. Жизнь и правда таким, как он не нужна. Как бы хорошо внезапно ни случилось, что-то низменное будет тащить обратно во тьму. Тут страшно, шумно, но все еще привычно, как было все эти годы. Пластинка звучит все громче, шепот меняется на ужасный крик, вечернее солнце совсем гаснет, оставляя только свет фонарей, съедаемый метелью. Слышны разговоры родителей и звон стекла. Отец точно наливает рюмку, а мать неаккуратно ставит бутылку рядом со строем абсолютно таких же. Они там, в соседней комнате, напротив двери комнаты Тецуро, сидят привычно и пьют до беспамятства, стараясь заглушить боль по греху сына. Живые. Неидеальные, местами ужасные, но… Все еще родители. Когда-то любившие, пусть и сменившие милость на гнев и синяки. Все еще нужные для маленького мальчика, засевшего внутри избитой груди. Приятно. Но шум становится все сильнее, рвет барабанные перепонки и больше походит на один протяжный нескончаемый вой. Ветер за окном, кажется, подтягивает собственные ноты в эту песню безумия, свистом прорываясь сквозь неплотные окна и забирает тепло. Снова и снова, вызывая дрожь. Можно бы встать, закрыть окна одеялом и снова погрузиться в полный мрак бесовского хаоса, вот только ноги как будто отнялись, а ладони не оторвать от ушей. Так хотя бы немного тише и… привычнее. Колени подтягиваются к телу в надежде сохранить хотя бы крупицы тепла, а мысли дотянуться до куртки почему-то не возникает. Она на кровати, совсем близко, если считать длину рук. Он ее не видит. Не может раскрыть глаз и встретиться с тысячей кровожадных взглядов, мечтающих забрать его с собой. Страшно. Нехорошо. Совсем нехорошо. Нужна помощь. Скорая, божественная, любовная, черт возьми, хоть какая-нибудь! Он знает всех поименно в комнате, помнит голоса прошлого, даже одежду родственничков, за глаза ненавидящих ужасного ребенка, но не может представить, что это может прекратиться, что кто-то распахнет комнату, выпустит сухую тишину собственных криков и заполнит чем-то светлым. Целым солнцем. Кей говорил, что он его заслуживает, как и быть счастливым. Его голос тут тоже есть, правда тише остальных, только шепчет, что даже сейчас, на самом дне, в самой худшей части Куроо, его любят. Как остальных людей: хороших и плохих, смелых и не очень, молодых и глубоких стариков. Что звезды зажигаются и для него тоже, как у Маяковского, не убирают чернь с неба, но делают ее мягче. Шепчет и ладонью мягкой ведет по замерзшему лбу, как будто целует, забирая страхи и голоса с собой куда-то далеко. Универсальное лекарство от всех болезней, какое стоило бы разлить по бутылкам и отдавать за бесценок, чтобы мир стал лучше. Хочется увидеть его снова, как в первую встречу влюбиться в ангельский свет, но уже с другим чувством. Не быть просто рядом. Скорее принимать все заскоки, ждать с работы подольше и каждую неделю вытаскивать на свидание хотя бы до ближайшего ларька с фастфудом, потому что это уже должно быть больше, чем влюбленность и простая помешанность на чужом присутствии.

Но стоп, подождите!

Его здесь быть не может. Это все те же демоны подделывают реальность, дают иллюзию спасения и божественной помощи. Наверняка хотят поймать его на самую простую наживку и забрать. Используют светлый образ только чтобы запутать. Он не клюнет на это. — Не подходите ко мне! Не врите! — на ноги поднимает импульс, он же ведет двумя широкими шагами до подоконника. Свист становится сильнее, а по телу снова проходит дрожь. Холодно. Совсем как внутри. Он нащупывает неубранные осколки бывшего стекла ногой. Стопой задевает край, вмиг оставляя порез на мизинце. Убирать последствия семейных разборок всегда было слишком тяжело. Благо, сейчас эта оплошность может сгодиться. — Тецуро, это я. — Никакого тебя! Вы все врете! Используете его! — они слишком много оставили проблем в детстве, теперь Куроо им просто не позволит победить себя. Старые шрамы заросли чешуей, нерушимой броней, способной защитить от любого удара. Он сильнее всех иллюзий. Нужно их просто убрать. Игла соскакивает с пластинки, крики становятся громче, а Тецуро стопами чувствует, что он «Цукишимы» его отделяет совсем немного. Он не видит, но чувствует каждой клеточкой эту комнату, собственную темницу, оставившей глаза и уши даже после переезда. — Умрите все и сразу! Рука сжимает снова неровный большой осколок, а рывком два шага проносятся в секунду. Даже замахиваться не нужно, просто пробить что-то ценное, вроде сердца. У демонов же оно все еще есть? Всего лишь одно ровное попадание и иллюзия должна развеяться, они все поймут, что им нечего с его взять, не запугать окончательно. Нужно всего лишь попасть… Звуки стихают в момент. Тишину рвет только метель, наблюдающая сквозь дырявое окно. А Куроо снова видит капли крови. Чужой. Цукишимы. Настоящего. Он никогда не промахивался. Чужие руки всегда были красивыми, ровными, словно выточенными из камня, но вечно холодными и слишком бледными, как будто замерзшими во льдах на целую вечность. Они прекрасны в каждой незначительной мелочи, только сейчас, когда по ним разливается тонкими струями кровь, все восхищение утихает, выпуская наружу только страх и ненависть. К самому себе. Капли падают на пол, и оторваться от их падения Куроо не может. Слишком красиво и единственно понятно среди происходящего вокруг. Кап-кап. Он снова навредил, снова повелся на те голоса, снова показал свою самую худшую сторону, правда в этот раз на месте напротив не абы кто, а любимый человек, самый лучший на свете, не достойный таких ран. Осколок заново падает на пол, а ноги относят обратно к подоконнику. Подальше от того, кто дорог, чтобы лишний раз не оставить еще большие раны. Кап-кап. Капли заливают весь пол, пробираясь в временем проетую щель, где скопилась многолетняя пыль и грязь. Она — сам Тецуро, живет вместе с ним в этой комнате и не сможет уйти даже после жесткой химии и капитальной уборки. Она въелась так глубоко, что не достать никогда, не вернуть свежесть и чистоту. Куроо грязный, как она, и вряд ли достойный хоть чего-то. Он не может приносить радость, все еще существует только потому, что слишком живучий, и- — Тецуро, — а голос Кея все еще мягкий, понимающий, влюбленный в грязь, от которой надо просто избавиться. Он подходит медленно ближе, боясь спугнуть, но Куроо ужимается в угол и закрывается заново, зажмуривается так, чтобы не видеть ни капли света, и просто молится всем богам, чтобы просто избавились от него. Убили. Вычеркнули. Дали жить тем, кто достоин лучшего. — Тецу- — Не подходи ко мне, — шепот слишком истеричный, чтобы делать вид, будто все в порядке, ладони начинает потряхивать от напряжения, а на щеках появляются мокрые дорожки от первых несдержанных слез. — Я наврежу тебе. Тебе нужен кто-то лучше, не я. Ты заслуживаешь счастья. А он сам нет. От этой простой высказанной истины становится все еще хуже, а тихие всхлипы превращаются в большое рыдание навзрыд, слишком детское для быстро повзрослевшего Тецуро. Задушенный еще давно ребенок выбирается наружу, выливая все накопившееся за последние годы: боль. отчаяние и ненависть. Они жили в нем все это время, проедали черную дыру изнутри, отравляя едва зародившуюся хрупкую уверенность, что все может быть хорошо. Они позвали его сюда. Сквозь дрожь чувствуются объятия. Цукишима все еще здесь с порванной кожей рук и слишком большой силой для тридцатилетнего. Он невозможный супергерой, таких не бывает, только они могут оставаться рядом после произошедшего и шептать куда-то в волосы, что все можно решить, что Куроо молодец и ему просто нужна помощь. Большая, черт возьми, помощь, раз возлюбленного-психолога не хватило! Минута, две, три, чувства постепенно заново затихают, оставляя после себя только покрасневшее и опухшее лицо вместе с заложенным носом. Тяжело, как будто внезапно заболел. Душу можно разве простудить? Точно не те, что удерживают в объятиях Цукишимы. Любовь, кажется, совершенно не может болеть и держится изо всех сил за того, с кем хорошо. — Я люблю тебя, Тецу, ты заслуживаешь намного большего, чем может представить. Куроо молчит, пытаясь восстановить дыхание, а после медленно поднимает на ноги и себя, и Кея и ведет в сторону кухни, где все еще осталась аптечка с перекисью и парой бинтов (Вакатоши был прав, забирать ее отсюда не стоило), заматывает чужие руки без лишних слов, но мыслями накладывает более действенные пластыри на ладони, наполненные любовью, пусть неправильной, но все еще самой лучшей. Кей не спешит вырываться, только позволяет все еще подрагивающим рукам заматывать раны, наверняка думает, что Тецуро идиот, раз спасает его, а не себя. Может и правда пора попробовать все решить не самым привычным способом? — У тебя ведь есть друзья-психологи практикующие? — Ты готов поговорить обо всем открыто? Это будет непросто. — Ты стоишь того, чтобы хотя бы попробовать. Ведь если звезды зажигаются- — Значит это кому-то нужно, — наконец в этом доме появляются улыбки, а их тепло расползается по всем дальним уголкам, не очищая все полностью, но даруя большую надежду, что завтра будет лучше и легче. Правда ведь будет?

***

«Акааши Кейджи». Табличка на двери кабинета слишком простая для детского центра, где на стенах нарисованы персонажи мультфильмов, а в холле звучат песенки про алфавит. Она белая, без лишних деталей и даже навевает на мысли, что у любого психолога она будет такой же. У Кея, к примеру, тоже простая, как и визитки, на которых удобно оставлять послания. Но тут напряженно. Может потому что пара шагов отделяет его от решения или проходы здесь слишком узкие и светлые, больше похожие на белую тюрьму, но панику и напряжение все еще сбивает рука Кея, незаметно для остальных посетителей держащая за палец. С ним все легче, он панацея почти от всех бед, жаль только что в голову Тецуро забраться не может и все расставить по полочкам и не зайдет вместе с ним в кабинет. Это будет личная борьба. — Я заберу тебя через полтора часа и отвезу домой. Ко мне или к Вакатоши решишь после, хорошо? А как иначе? Выбора все равно нет. Тишина холла прерывается, с диванчика тут же приходится встать и, бросив последний взгляд в сторону любимых глаз, скрыться в кабинете. Дольше нельзя, появятся сомнения и еще большие страхи. Ему просто стоит наконец сделать это. — Куроо Тецуро, верно? — у психолога за столом напротив все такой же знакомый выбеленный халат и уважение во взгляде, правда голос стирает все сходства с Цукишимой. Этот мужчина (по крайней мере, за 25) учтив, но не считает нужным срываться в топящую мягкость и все еще держит легкий холодок на самом краю. Мастер. Хорошо, что они не были знакомы раньше. — Да, — Куроо усаживается на предложенное кресло, с легким подозрением косится на карточки на чужом столе и расставленные по углам книги вперемешку с игрушками. Им все это понадобится? Что вообще тут делают люди? — Я… короче, я волнуюсь, ни разу у психолога не был и совсем не знаю, с чего начать. У вас есть какие-то подсказки или около того? — Начните с самого начала. Это будет самым правильным вашим решением, помимо прихода сюда. И он набирает смелости в легкие и начинает долгий рассказ.