Поводки и кольца

— Ну и куда ты идёшь? Ацуши тормозит так резко, что Акутагава влетает ему прямо в спину. Замешательство длится недолго, и парни отступают друг от друга на безопасное расстояние. Акутагава мгновенно сжимает руку в кулак, ощущая нагретый его собственным теплом металл кольца. Если тигр решит напасть, Рюноске будет готов. Но, вопреки ожиданиям, тот стоит неподвижно и буравит взглядом, которым, вероятно, можно сжигать на костре таких, как Акутагава. — Я же сказал, что ухожу. Зачем ты меня догнал? — а затем на его лице появляется самодовольная ухмылка. — Я был прав, да? Сказать на самом деле нечего. Акутагава не знает, как заставить фамильяра остаться, если тот так сильно этого не хочет. Дазай из тех, кто ждёт, пока ты получишь по лицу, а потом рассказывает, как правильно надо было делать. — На поводок тебя надо посадить, тигр, — шипит Акутагава, злясь сильнее, чем хочет показать. — Ты слишком много о себе думаешь. Порядком уставший от «ты слишком много» — подставьте любое слово про поведение и характер, Ацуши закатывает глаза и устремляется дальше по улице. Торжество играет в его глазах, он гордится собой и тем, что может противопоставить хоть что-то владеющему магией. — А ты слишком много болтаешь для мрачной средневековой старухи-магички. Акутагава открывает в возмущении рот, будто вцепится сейчас парню в глотку, и выдает: — Это европейская интерпретация ведьм и волшебников. Сколько у тебя классов образования, раз ты рассуждаешь абсолютно безграмотно и стереотипно? На улице пока никого нет, хорошо, если на часах есть хотя бы шесть утра. Район, где живет Акутагава, находится от центра города почти в часе езды. Местность не назвать безопасной, учитывая отношение местного немагического населения к владеющим дарами, но зато жильё здесь дешевое. Это лучше, чем жить в долг или впроголодь. Тем более, что у Рюноске есть сестра и мать, которым требуется его помощь, пусть они и не показывают, что нуждаются. Рюноске планировал перебраться в общежитие академии уже в конце марта, в безопасный для ведьм район. Ведьма ждал этого дня с того момента, как узнал, что обладает даром. По ступеньке он пробирался к этой мечте, и, оказавшись к ней так близко, никак не мог упустить удачу, что ужасно редко благоволила ему. Тигр должен быть с ним, служить и помогать. — Странно это слышать от того, кто зовёт себя ведьмой, а не от мажо, — произнёс Ацуши, пожав плечами. — Уже лет триста никто не называет нас мажо. Ты бы знал, если бы интересовался. Они проходят переулок, и перед ними вырастает небольшой парк, окутанный утренней дымкой росы. На ветвях плакучих ив покачиваются бумажные пожелания благоденствия. Кажется, совсем недавно прошел какой-то праздник, но Акутагава слишком редко интересовался жизнью обычных людей, чтобы знать, какой. — И с чего это я должен был интересоваться? — Ты не мог не знать о своей природе, — резонно замечает Акутагва. — Рано или поздно ведьма бы призвала тебя, тигр. — У меня есть имя, Акутагава, — мрачно произносит Ацуши, не комментируя слова Рюноске. — У тебя есть обязанность мне подчиняться. — Много хочешь. Буду звать тебя мажо, значит, раз не слышишь. — Я не мажо. — А я не тигр, но ты же игнорируешь это. Оба замолкают, вдоволь насытившись обществом друг друга. Каждый думает о том, как же отвратительно быть другим, но идут всё равно вместе. Акутагава не собирается отпускать Ацуши, пусть бы пришлось снова повиснуть у того на шее. Тигр — его гарантия и его пропуск в академию. Туда не берут неполноценных ведьм. Даже гения Дазая бы не взяли, если бы он пришел без Чуи, а что уж говорить об Акутагаве. Ацуши не против отделаться от назойливого ведьмы, но город он не знает, а заблудиться — проще простого. Акутагава как будто представляет, куда надо идти, вывести сможет, надеется Ацуши. В идеале необходимо найти порт, а дальше дело за малым — узнать, как попасть в Миядзаки. Денег у Ацуши с собой, естественно, нет, но у ведьмы есть наверняка. Если не добровольно, то силой добыть их получится. А затем его ждёт несколько часов путешествия по воде и теплая кровать дома. Пройдя через парк, в самой середине которого находится прудик с ранними пташками Йокогамы — утками, парни оказываются на перекрестке нескольких дорог. Ведомый чувством, что совсем скоро выйдет к воде, Ацуши выбирает улочку поуже и сворачивает туда. Они протискиваются в какой-то переулочек, а затем поворачивают ещё раз, и перед ними вырастают незнакомые постройки. Для Ацуши они априори неизвестные, но Акутагаве, который где только не был, когда исследовал свой район, становится неуютно. Он никогда не забредал так далеко вглубь. Тигр ощущает кожей напряжение ведьмы: Акутагава рядом идет притихший, изучающе оглядывающийся по сторонам. Тут пахнет сыростью и тленьем, кирпичи прогнили, обнажая черные крошащиеся зубья зданий, а по углам валяется мусор. Заброшенное и забытое. Даже крысы не жалуют это место. Прохладный ветерок треплет челки юношей и те зябко ёжатся, почти одновременно. — Надо возвращаться, — говорит Акутагава, сводя к переносице редкие брови. — Ты заведёшь нас в могилу. — Не знал, что ты такой трусишка, — хорохорится Ацуши, покрываясь мурашками. — Дело не в трусости, — мгновенно парирует Рюноске. — Я живу не в том районе, чтобы просто разгуливать по чужим улицам. Мрачные тени ложатся на лицо ведьмы, когда он стаскивает с головы шляпу и швыряет в сторону. Ацуши оглядывается на отлетевший головной убор, а затем с подозрением косится на Акутагаву. — Знаешь, мы ещё не настолько хорошо знакомы, чтобы раздеваться. Шутки время от времени спасают от скуки, неловкости и даже смерти. Ацуши шутит, чтобы не бояться, ведь действия Акутагавы, что впился в другой конец улицы своими глазами-гвоздями, пугают. — Заткнись, — шепчет он, стоит Ацуши попытаться открыть рот, чтобы узнать, что здесь происходит. Ведьма держит у лица палец, а затем жестом показывает Ацуши за спину. Там стоит человек.

***

Мысленно Ацуши простился со своей жизнью уже очень давно, ещё дома. Он родился в начале мая, когда природа должна была цвести и радовать глаз, но в тот день температура едва достигала нескольких плюсовых градусов. Было по-настоящему холодно, на деревьях покачивались листья, что не успели до конца раскрыть свои бутоны. Внезапное похолодание было способно убить их. Ацуши тоже мог погибнуть, оставленный на пороге детского дома, закутанный в тонкую ткань, но его вторая ипостась пробудилась, покрыв новорождённого согревающим мехом. Мальчик потом долго раздумывал, не из-за этого ли он был оставлен своими родителями? Не был ли мех на ребенке главной причиной? Или дело все-таки в чем-то другом? В семь лет Ацуши понял одну простую истину — тот, кто способен хотя бы в теории причинить другим вред, никому не нужен. Неоднократно он оказывался в одиночестве, стоило только узнать кому-то, каков юноша в гневе. Зрачки его чернели, становились змееподобно узкими, волоски на руках обретали цвет и густели, ногти удлинялись, внешне сильно начиная напоминать когти. Несмотря на то, что Ацуши всегда был быстро отходчивый, безобидный до чертиков в человеческом обличии, другие все равно его боялись. Да и много ли надо детям — пара страшилок на ночь да прямое доказательство существования подобного монстра, и вот, ты изгой общества. В девять Ацуши узнал о ведьме, которая обязательно призовет его. Он принял это, как принял свою природу фамильяра, но время шло, а ведьма все никак не находилась. Друг или подруга, которого он так жаждал, не являлся, и Ацуши просто бросил эту идею. Если он не нужен ведьме, то и ведьма не была ему нужна. Мальчик не знал, что ведьма сам ещё слишком маленький, чтобы найтись. А потом стало уже не до этого. Когда мальчику исполнилось одиннадцать, его самая заветная мечта стала явью. Ацуши взяла к себе пара, у которой было несколько неудачных попыток рождения собственных детей. Они пытались до последнего, но уже седина окрасила их волосы, а ребенка все не было. Решение взять себе сына они принимали долго, осознавая, что, возможно, уже не успеют вырастить кого-то, однако кого-то уже подросшего и лишенного родительского тепла и любви с большим удовольствием окружат добротой и заботой. В приюте их внимание привлек одиноко сидящий вдали ото всех мальчик, чертящий на песке иероглифы и тигрят коготком. Они переглянулись. Уже двадцать лет вместе — эти люди понимали друг друга без слов. Не остановила их ни его тигриная сущность, ни возможные будущие проблемы с почти нулевой социализацией. Будущие родители выбрали Ацуши, как если бы он действительно родился у них — случайно. Они не выбирали, а просто почувствовали, не побоялись, и Ацуши спустя время был готов рани них на всё. Фамилия Накаджима — это фамилия отца. Настоящего, того, кто воспитал, любил и заботился, а не того, кто оставил в самом беззащитном состоянии, которое только может быть у человека. Ацуши простился со своей жизнью ещё в приюте, но потом он обрел дом, который терять не был намерен. Родители, что подарили ему новую жизнь, стали для него всем.

***

— Отойди за мою спину, — командует Акутагава, чуть нагибаясь. — Это Ящерицы. И Ацуши мысленно набрасывается на того с вопросами. Кто это? Почему его стоит бояться? Что вообще происходит? Почему ты, чёрствая корка хлеба, просишь встать за тобой? Разве не задача фамильяра защищать хозяина? А хозяин здесь ты. Назойливыми мухами непонимание роится перед глазами Ацуши, когда тот отступает за худощавого ведьму. К ним приближается всего один парень, а их, стоящих в обороне, двое. Бояться его кажется нерациональным, но из-за напряженного компаньона Ацуши нервничает. А затем он краем глаза замечает какое-то движение на карнизе слева. Щурится, стараясь убедить себя, что это всего лишь дворовая кошка, каких в таком большой городе миллионы, однако кошка отращивает длинные человеческие ноги и перемахивает на другую крышу, будто ей это ничего не стоит. Совершенно бесшумно. Чувствуя себя законченным параноиком, Ацуши бросает взгляд на соседние крыши и чувствует, как в груди заходится сердце. Фигуры в капюшонах облепили не только карнизы, но и оконные впадины, засели тенями в углах зданий, слились с ночью даже при свете дня. — Вышние… Их тут человек десять, — шепотом произносит он, еле шевеля языком. — Семь, не считая Тачихару, — чеканит Акутагава, сжимая в кулаке кольцо, которое выдает его с головой даже без шляпы. — Как же тупо. Я забыл оставить шляпу, когда побежал за тобой. — Что с ней не так? — Ведьм не жалуют, особенно таких, как я, чёрных. С Дазай-саном и ночью я могу спокойно носить её. С наставником никто не связывается, с ним безопасно, а в темное время суток властвуют ведьмы, поэтому шляпы, выдающие во мне одаренного, разрешается носить. Ацуши недоумевает, продолжая следить за прыжками по крышам темных фигур: — Разрешается — кем? Почему днём нельзя? — Днём город принадлежит обычным людям. Выделяться, как владеющий магией, считается провокацией. — усмешка появляется на лице Акутагавы, который уже может разглядеть пластырь на лице главаря. — Я бросаю им вызов тем, что ношу ведьминскую атрибутику. Неужели я считаю себя неуязвимым? Выделяюсь. Красуюсь. Нарываюсь. Какая откровенная чушь. Ацуши бы рассмеялся, если бы услышал эту историю у себя в городе. Но тут, видимо, были совершенно другие, отличные от их, порядки. Какой смысл вообще ненавидеть ведьм? Разве они чёрные кошки или цифры «4», приносящие неудачи одним своим существованием? Фамильяр был уверен, что от соперничества никому лучше не станет. — Но ты же сейчас без шляпы? Акутагава зарычал: — Она валяется вон в том углу. Он видел меня. Вышние мне свидетели, если будешь задавать такие глупые вопросы, я тебя прикончу. — Хэй, ведьма! Не раньше, чем это сделаю я! — послышался бодрый голос. — Встань в очередь! — от переизбытка страха Ацуши высунулся и уставился прямо на какого-то, видимо, босса местной банды. — Этот начал ещё с утра обещать, а тебя я вижу впервые. Смех раздражает и наводит на неприятную догадку, что этот человек чувствует себя абсолютно безнаказанным. И она подкрепляется вполне реальными причинами. — Какой дерзкий! Ты неместный, что ли? Накаджима выбирает молчание. Меньше известно твоему врагу — меньше шансов, что он найдет болевые точки. Приют за пару лет научил его жизни больше, чем школа учит за десяток. Рыжий парень кидает взгляд на Акутагаву и обращается к нему с насмешкой: — Не люблю повторять дважды, Акутагава. — Мы уже уходим, Тачихара. — Как же так? Я не планировал расставаться с дорогими гостями так рано. Парень наклоняет голову и взирает теперь исподлобья. На нём короткая зелёная куртка с мехом какого-то пушного зверька, грязная белая кофта и чёрные брюки. Он весь кажется расслабленным, владеющим ситуацией, но Ацуши наблюдает за выражением его лица, языком тела и замечает, что губы у Тачихары поджаты, руки спрятаны… он напряжен. Он боится. — Отзови своих ящериц. Мы не представляем угрозы, — продолжает вести переговоры Акутагава, невольно защищая Ацуши позади себя. Внутренне он убеждён, что не хочет потом лечить тигра от побоев и с того света тоже доставать не подписывался. Но, несмотря на увещевания и просьбы Акутагавы, холодное лезвие мягко касается кожи на шее Ацуши. Он сглатывает, испуганно скашивая глаза. Когда фамильяра влекут в сторону от Акутагавы, он кричит: — Это ловушка! А дальше его хватают за горло, сжимая до хрипа, тяжёлым ударом заставляют упасть на землю и прижимают лицом к мокрым и холодным камням. И, чувствуя на своей спине давление чужих пальцев, обернутых в перчатки, Ацуши запоздало понимает, что в такое состояние его поставила девушка… Акутагава на его крик реагирует, но запоздало. Ему надо было решить, как встать, чтобы видеть главаря и не подставиться самому под нож. Когда он оказывается в нужном положении, Ацуши уже лежит, собирая щекой грязь с улицы. — Похоже, что выбора у тебя нет, ведьминская дрянь, — из голоса пропадают мало-мальски заигрывающие нотки. Страх трансформируются в ненависть, а власть над ситуацией позволяет теперь демонстрировать её открыто. Тем временем Ацуши двигает лопатками, оценивая, как сильна его соперница. На секунду давление ослабевает, будто ему дают возможность глотнуть воздуха, а затем в спину утыкается колено. Абсолютно точно девичье. Ацуши старается адекватно оценивать свои силы, и он даст сотню золотых, что неизвестная проиграла бы ему в битве. Но предусмотрительная девушка держит кончик ножа у шеи Ацуши, недвусмысленно намекая, какие последствия могут быть, если пленник дернется. Остаётся скрипеть зубами — пускать кровь Ацуши не очень хочется. — И зачем это? — подаёт голос Акутагава. — Изобьёшь? Тачихара качает головой, пряча торжествующую улыбку. — Глупая, очень глупая ведьма… Какой прок от твоей разбитой головы и выбитых пальцев? — в неприятных, острых глазах плещется злая радость. — Ты нужен живым. Здорово, что ты пришёл сам, не пришлось тащиться в эту убогую халупу. Но Акутагава молчит, на провокации не ведётся. Тачихара бесится от этого, ему хочется слышать отчаяние в попытках откупиться. Но ведьма не скулит, как делают другие несчастные, перешедшие дорогу Ящерицам, он вообще ничего не делает. И это выводит. — Наверное, ты хочешь узнать, что нам от тебя надо? — продолжает настаивать бандит, приближаясь к Акутагаве и надеясь получить хоть какую-то реакцию, но ответом ему служит тишина. — Ты что, оглох? Они оказываются очень близко друг к другу, и Тачихара, почувствовавший, что Акутагава беззащитен, хватает его за ворот рубашки, намереваясь ударить по лицу. Ацуши не видел, что случилось. От земли отразилась яркая вспышка, тут же окутавшая ребят чёрно-красной пеленой. Боль в спине резко пропала, девушку-наёмницу будто сбросило с него волной. Не теряя ни секунды, Ацуши вскочил на ноги и ринулся к Акутагаве. В нескольких метрах от того лежал ничком лидер Ящериц. Лицо его было залито кровью. Он держался за глаза и истошно кричал. Ведьма стоял над ним, словно каменное изваяние, величественный памятник из мрамора и одновременно — божество. Неприкасаемое, недосягаемое, могущественное. На секунду Ацуши показалось, что он узрел Вышнего в человеческом, нет, в ведьминском обличии. Рука Акутагавы была направлена прямо на скулящего Тачихару, сломлено покачивающегося из стороны в сторону на земле. На пальце сиял магический камень, прямо изнутри озаряя переулок неестественно ярким светом. Под этим свечением выделялись острые скулы и глубоко посаженные темные глаза; падающие на бледное лицо прядки выбеленных волос делали профиль аристократичнее, но с тем — ведьма казался ещё более болезненным, чем обычно. Осанка, непозволительно прямая для человека, большую часть времени находящегося в согнутом положении над учебниками, убийственно мёртвый взгляд, раскрытая ладонь с тонкими пальцами… Акутагава выглядел прекрасно. И вместе с тем пугающе смертоносно. Стоило Ацуши сделать шаг к нему, Акутагава бросил: — Стой на месте. Я создал «болевой шторм», он перекинется на любого, кто окажется слишком близко. И Ацуши остался стоять. Плащ Акутагавы приподнимался под воздействием сквозняка и магии, что питала и пожирала его жизненные силы. Одарённые в лицо гордились своим положением, наедине с собой — проклинали. За силу необходимо что-то отдать, пусть самую кроху. Но магия брала, не спрашивая, и стоила ведьмам дорого. Жизненная энергия — меньшая из валют, на которую принято было менять дар. Многие платили жертвами среди близких им людей, напитывая тёмную и светлую силы мощью, что не была доступна больше ни одному живому существу. По лицу Акутагавы стекали кровавые слёзы, но он не отрывал взгляда от Тачихары. Его стойкости оставалось только восхититься и, противореча сам себе, Ацуши восхищался. Контраст алых каплей на бледном лице, холодной мраморной кожи и горячих струй, свертывающихся на щеках. Пугающее было притягательным. Это противоречило самой сути тигра. Ацуши был ослеплен, он чувствовал, как крутятся в голове шестерни, как лихорадочно соображает его мозг и как вид такого ведьмы меняет в его сознании установки, формировавшиеся годами неустанных повторений. Он поверить не мог, что это все тот же парень, который кричал «моё!», обращаясь к нему, буквально несколько часов назад. Если бы Ацуши узрел его в той лавке, применяющим магию, вряд ли бы ему хватило духу напасть. Он был бы уверен, что ведьма не оставит от него и мокрого места. Рюноске защищался и защищал, использовал свой дар самым мерзким, но самым действенным способом — для устрашения. Победа была за ними, но какова для Акутагавы была её цена? Когда Тачихара перестал стонать, потеряв от боли сознание, юноша опустил руку с кольцом и огляделся. На ресницах застыли капли крови. Прямо за Ацуши, всего в паре метров, стояла фигура в чёрном. Металл блестел в её пальцах, волосы, чёрные, как сажа, разметались по лицу. Акутагава повел плечом, разминая мышцы, а затем снова направил кольцо в сторону врага. Ацуши смекнул быстро, уйдя с траектории полёта заклинания и присоединяясь к Акутагаве, получив, наконец, относительную безопасность. Теперь спина их обоих была прикрыта: тигр бегал глазами по крышам, Акутагава контролировал наемницу. — На счёт три мы бежим в сторону главной улицы, — говорит ведьма так тихо, что Ацуши больше додумывает, чем слышит. — И... Три! — срывается с губ и тонет в нарастающем грохоте. Заклинание — маленькое черное облако — устремляется к девушке, которая мгновенно пригибается и начинает отступать в тень. Занятая собственным спасением, она не успевает заметить, как ведьма и фамильяр исчезают в остроконечных улицах Салема.