Поводки и кольца

В старомодной забегаловке пыль не протирали будто несколько веков. Столы блестели от жира, пятен, оставшихся от сладких жидкостей, на них расцветали, словно на льде коньками, — царапины и зазубрины. Их ни в коем случае не хотелось касаться — никто явно не протирал поверхности и не собирался. Окна были узкими, пропускали настолько мало света, что свечи горели здесь круглые сутки. В самом тёмной углу, сливаясь с черно-красными, вызывающими приступ отвращения, обоями сидели Акутагава и Ацуши. Ведьма чинно и важно подносил к лицу горячую кружку с чаем и делал глоток, смакуя. Посередине стола находилась тарелка с половиной аппетитно пахнущего мясного пирога. Перед Ацуши нетронутым стоял его квас, но такой настойки, что больше походил на пиво, а оттого парень опасался его пить. Они бежали, пока Акутагава не стал задыхаться. Дальше пошли быстрым шагом, стараясь менять направление и не попадаться случайным прохожим на глаза. На ведьме всё ещё была его черная мантия, которая в моде только у магов, но он отказывался выбросить её в ближайшую мусорку, чтобы обезопасить их. Наверное, чувствовал себя совсем не защищенным в одной рубахе. Ацуши видел, что, оставшийся без остроконечной шляпы, Акутагава приутих, будто она давала ему какое-то чувство уверенности. Он и правда выглядел чуть менее высокомерным, когда позволял ветру трепать его чёрные волосы. Но стоило Акутагаве столкнуться взглядом со своим фамильяром, у Ацуши в голове мигом появлялась картинка, как тот стоит с вытянутой рукой над телом своего врага. Равнодушно сжимая пальцы, управляя болью, которую причиняет. А ещё они нигде не могли найти ни одной бочки с водой, чтобы Акутагава мог смыть кровь с лица, а Ацуши ополоснуться от грязи. Со стороны они, наверное, выглядели, как сбежавшие из-под стражи преступники. — Мы теряем время, сидя тут, — нервно шепчет Ацуши, видя, что Акутагава неспешно откусывает свой кусок пирога. — Мне надо домой. Терпение, с которым Ацуши переживает подобную медлительность, следует записать в его список достоинств, потому что очень чешутся руки. Останавливает фамильяра всего две вещи — нежеланный напарник спас ему несколько часов назад жизнь и только он знал, как выбраться к порту. Признаваться себе, что колючий страх сковывает язык, Ацуши не хотел, но впечатление, которое на него произвел Акутагава, теперь ничем не перебить. На самом деле он не знал, потерял ли Тачихара сознание или ведьма его убил. Тигр бы спросил, но прекрасно понимал, что не хочет знать. — Я не планирую выходить отсюда до заката. — Что ты будешь делать здесь двенадцать часов?! — восклицает слишком громко Ацуши, и несколько посетителей лениво оборачиваются на них, прерывая разговоры. Получив дозу пристального внимания, Ацуши понижает голос снова. — Мне надо на пристань, я не могу сидеть тут сложа руки. Чашка стукается о стол. Акутагава поднимает на тигра красные глаза. Разводы под ними смылись только частично: ребятам повезло набрести на какой-то тонкий городской ручеек перед самым пабом. — Нам надо залечь на дно. — Ты выпустил из себя всю жажду насилия сегодня, да, Акутагава? — язвит Ацуши, протягивая руку к миске с пирогом и отламывая от того кусочек. — Иначе я не понимаю, куда подевалась вся твоя храбрость. — Храбрость сравни скудоумию, я действую из холодного расчёта, — поясняет Акутагава, помешивая чай бамбуковой палочкой. В самом начале их скромного завтрака он осквернил несчастную крашеную воду несколькими ложками сахара. — На что ты рассчитываешь, сидя в этой дыре, позволь узнать? Ведьма отрывает взгляд от чая и устремляет его на Ацуши, вкладывая в это особый смысл, желание показать, как сильно его бесят подобные вопросы. — Жду, когда они нападут не на тот след и потеряют контроль над городом. Как я уже говорил, в сумерках властвует нечисть. Постепенно пирог уменьшается до одного кусочка. Наученный приютом, Ацуши по привычке интересуется: — Будешь? Не поднимая головы, Рюноске замирает, а затем отвечает отрицательно, и паренек запихивает хлеб в рот. Какой бы противной не была окружающая их обстановка и каким бы странным общество постоянных посетителей, что наблюдали за юношами исподтишка, готовят тут достойно. И Ацуши, и, судя по умиротворенному лицу, Акутагава остались довольны. — Ладно, — соглашается в итоге Ацуши, не до конца понимая, какая на самом деле опасность им грозит. — А потом тогда что? Рюноске пожимает плечами, затем делает последний глоток чая и отставляет посуду в сторону. — Надо найти Дазай-сана, он разберется. — Мне казалось, что ты более самостоятельный, — бурчит Ацуши расстроенно. Он думает о доме, о свежей выпечке, в сто крат вкуснее здешней, о своем отце, которому точно нужна помощь в стекольной мастерской и о своей коллекции ракушек на полке. Ацуши нестерпимо сильно хочется вернуться, лечь на большую тёплую кровать, накрывшись пушистым одеялом, закрыть глаза и послушать, как на окне переливаются лёгким звоном ветряные колокольчики, которые он сделал своими руками вместе с папой. Где-то там, на другом конце страны, его ждали. Парень знал, что родители волнуются, хоть и имеют представление о его природе, возможно, догадываются, где он и с кем. Но необходимо было как можно скорее прибыть в Миядзаки, затем — несколько часов в префектуру, в любимую деревню. А там его с радостью встретят. С улыбкой Ацуши вспомнил ещё одного человека, который будет ему ужасно рад. Кенджи жил по соседству, занимался садоводством и огородами, помогал на пашне, был самым милым солнышком и хорошим другом Ацуши. — Чему ты улыбаешься? — спрашивает Акутагава, выводя своего фамильяра из раздумий. Все это время он наблюдал за Ацуши, старательно делая вид, что его интересует деревянное оформление задней стенки, но это было, похоже, лишним. Сидящий напротив парень погрузился в собственный мир так сильно, что ничего не заметил. — Я вспомнил о моем друге дома. Он очень обрадуется, когда я вернусь, — тут же произнес Ацуши, уже заранее догадываясь, какими словами ему ответят. И Акутагава, не изменяя самому себе, кинул: — Разве я тебя отпускал? На этом их зарождающийся дружеский диалог был окончен. Ацуши ощетинился, покрываясь шерстью, Акутагава сложил руки на груди, демонстрируя кольцо. Хрупкое равновесие понимания и зачатки доверия, которые начали пробиваться из-за столкновения с Ящерицами, погибли, как от мороза. Рябь злости пробежалась по ведьме и фамильяру, они снова перешли в глухую оборону своих собственных интересов. — Я думал ты сообразительнее, тигр, — с презрением цедит Акутагава. — У тебя нет документов и денег, нет никаких связей в этом городе, кроме меня. Каким образом ты попадешь домой? Сил сдерживать гнев у Ацуши больше не было. Он корил себя за слабость и злился, что надеялся найти понимание в этом человеке. Нет, не так. Ведьмы — не люди, это нечисть, место которой под замком! Они не ведают пощады, у них нет моральных ориентиров. Акутагава расправился с тем парнем, не моргнув и глазом, будто отнимать жизни для него — будничная забота, с которой он разбирается так же часто, как пьет свой противный чай. — Значит, я пойду пешком, буду есть коренья, ягоды и фрукты, которые найду, пить воду из ручьев и луж, но не стану сидеть и ждать, пока ты привяжешь меня к столбу или запрешь в своей жуткой белой комнате! — Нет, не пойдешь, потому что твоё место здесь, со мной. — А иначе что? — взвился Ацуши, вскакивая со стула и упираясь кулаками в стол. — И меня убьёшь своей чёрной магией? — сорвалось с языка и улетело. Фразы — не почтовые голуби, вылетит — не поймаешь. От осознания сказанного Ацуши округлил глаза, но добавить ничего не сумел. Язык будто прилип к нёбу от страха за ответ. Слова прошлись ножом по коже Рюноске, пустили кровь, которая на деле оказалась совершенно обычной, ничем не отличимой от человеческой — красное месиво клеток, гоняющих кислород. Где же чёрная поганая кровь ведьмы, о которой столько говорят? — Он… — Акутагава запнулся, выбитый из колеи, — он жив. Я лишь обезвредил его. Ацуши не поверил, развернулся и зашагал на улицу. Второй раз за день ведьма видел спину своего фамильяра, отчаянно сопротивляющегося судьбе. И в этот раз Акутагава, разочарованный в себе и в нём, остался на месте, сверля в чашке и крошках на тарелке взглядом дыру. Если Ацуши так хочет — он может идти, куда ему заблагорассудится. Пусть пересекает весь остров ради возвращения в жизнь, которая не будет стоить ни гроша. Ради Вышних, разве Акутагава не может самостоятельно освоить магические знания, научиться варить зелья и шить вещи, которые будут отражать проклятия? Мечту поступить в академию можно оставить на помойке с такими же отходами его мыслительных желаний, как и хорошее здоровье, полноценную семью и верных друзей. Даже фамильяр не хочет иметь с ним ничего общего, чего уж говорить о тех, с кем Акутагава не повязан нитями загадочной Девицы Фатум. Вопрос только, как его терпит Дазай-сан. Жалкого, не способного справиться с такой элементарной задачей — установить связь с фамильяром, бесполезного, как ведьму, что может только калечить других людей. Давно пора дать Дазаю-сану более умелого, ловкого и перспективного ученика. Он тратит время наставника и ничего не может дать взамен. Акутагава сжал кулаки, посмотрел на серебристое кольцо — единственную оставшуюся дорогую вещь в его жизни. Другая лежит сейчас в грязном переулке, соблазняя крыс прогрызть там дыру; можно не рассчитывать её вернуть. Возможно, его место на угольной шахте. С его здоровьем он не протянет там и нескольких недель. Достойная кончина для недостойного члена общества. — Оплати счёт, ведьма. Засиделся ты у нас что-то, — послышалось грозное со стороны барной стойки, и Акутагава без вопросов достал кошелек. *** И стоило ему только вынуть деньги, как на его плечо легла чья-то теплая ладонь. Акутагава вскинул голову, готовый сражаться, и встретился взглядом с пронзительными небесными сферами глаз Чуи. Тот мягко улыбнулся и сел на стул, не касаясь стола руками. Позади послышался веселый и уверенный голос Дазая, который спрашивал у барменши, не будет ли чего-нибудь пожевать, а заодно, судя по звону монет, оплачивал счёт Акутагавы и Ацуши. — Как вы меня нашли? — спрашивает Акутагава, чувствуя неловкость от того, как близко к нему сидит Чуя. Он будто специально пододвинул стул впритык, с учётом того, что оставалось ещё одно свободное место напротив. Там ещё десять минут назад был тигр. Где он теперь — Фатум знает. Чуя расслабленно фыркает: — Тебя нашли? Хах. — Разве… — Чуя прерывает. — Не так и сложно с воздуха. Дазай зашёл к тебе утром узнать, как дела, а ни тебя, ни фамильяра уже не было. Мы решили подстраховаться, и я отправился осматривать окрестности. Не зная, как много мог увидеть Чуя, Акутагава не решается спрашивать о Ящерицах. Он надеялся, что они не стали гнаться за ними и не сидят сейчас в засаде, ожидая, пока ведьма останется в одиночестве. — Одного не пойму — вы почему сюда притащились, а не в наше обычное место? Речь шла о трактире, где ведьмы были постоянными и желанными гостями. Одно из немногих мест, работающих не только ночью и не только для не-одарённых. В «Волчий цветок» стекалось всё магическое сообщество, и наиболее логичным решением было бы отправиться туда, однако адреналин в крови у Акутагавы так разошелся, что он никак не мог сообразить путь. А потом они и вовсе потеряли возможность ориентироваться, когда сломя голову бросились бежать. — На нас напали, Чуя-сан, времени было мало. Чуя цокнул, недовольно закатив глаза, а затем крикнул через плечо Дазаю: — Ну где ты там застрял? Неси уже что-нибудь! — Раскомандовался! А ну помалкивай там! — ответил наставник за спиной у Акутагавы. — Сначала у нас викторина, а потом уже завтрак. Меньше всего Акутагава ожидает увидеть Дазая, держащего Ацуши за волосы, когда тот наконец появляется у их столика. Он был уверен, что сейчас придётся оправдываться за своё одиночество. Тут же новыми красками заиграла фраза Чуи, что нашли Акутагаву с воздуха. Парень быстро сложил два и два: речь шла о фамильяре. Почти грубо усаживая Ацуши на единственное свободное место, Дазай выглядит напряженным. Показательно беспечным. На деле — уголки рта недовольно опущены, а брови приподняты. Акутагаве неприятно осознавать, что он умеет вот так считывать по лицу настроение, но такова была его жизнь, она требовала подобных навыков. А Ацуши же выглядит как человек, с трудом подавляющий злость вперемешку с обидой. Притащили обратно, как котёнка, унизительно — за волосы. На несколько секунд Рюноске даже теряет дар речи, просто тупо пялится на фамильяра. Их глаза встречаются, и Акутагава тут же бросается изучать содержимое своей пустой кружки. — Ну что ж, начнём! — говорит Дазай, растягивая губы в улыбке и без малейшей брезгливости упираясь ладонью в стол. — Ацуши, ты совсем дурак? Тот не поднимает головы от сложенных на коленях рук. Сдерживается, чтобы не вспылить. Дазай не похож на Акутагаву, который в общем-то и не знает точно, как применять свою силу. Наставник действует не тонко и не аккуратно. Дазай вообще никогда не отличался терпеливостью и глубоким знанием психологии. Видя, что Ацуши молчит, он с нажимом продолжает давить: — Тебе вроде ясно сказали, что от ведьмы отходить нельзя? — Акутагаве становится тоже стыдно. Ему говорили, что необходимо наладить связь, попытаться найти точки соприкосновения, но вместо этого ведьма предпочел поцапаться с фамильяром, несколько раз поругаться с ним и чуть не позволил попасть в плен к Ящерицам. Славное начало дня. — Ты знаешь, что могло произойти, если бы Чуя вовремя тебя не заметил? Ацуши щелкает языком, но ничего не отвечает. Только глаза его огромные светятся недобрым огоньком, будто предупреждая: не будите зверя. Акутагава хотел бросить и свою горсть муки в общий хлеб, но вовремя сдержался. — Чуя, — мягко зовёт Дазай. — Прогуляйтесь с Акутагавой. Наверное, тигрёнок слишком стесняется своего ведьму, чтобы отвечать на мои вопросы? Ацуши тут же оживает и кидает Дазаю в лицо, бесстрашно скаля зубы: — Нет! Ладно, — он кладёт локти на стол и бурчит. — Я знаю, что мог умереть, но это другая ситуация — Акутагава позволил мне уйти. И вообще, я же сказал, что сбегу, силой меня не удержите. И угрозами смерти тоже. Вызов был брошен, и Дазай мгновенно помрачнел. Аура у него была не из самых приятных. Рюноске не представлял, чувствовал ли её Ацуши так же ярко, как он, но судя по тому рвению, с которым тот отказался оставаться с Дазаем наедине, пугал его непредсказуемый старший ведьма сильно. Кажется, что даже сильнее возможной смерти. Однако не съязвить было, по мнению тигра, кощунством, и он съязвил. Странный винегрет храброго и глупого. Сам Акутагава перечить наставнику бы не рискнул. — Без Акутагавы ты труп, — Дазай показал простым и лаконичным жестом, как перерезают горло, но Ацуши держал оборону. — Я знаю, но… — Тогда какого Тёмного Эсхелла ты пытаешься сбежать, м? — Дазай кривит губы. Недоволен, разочарован. В разговор вклинивается Чуя, спихивая Дазая в сторону: — Ацуши, ты ведь знаешь, кто я такой? Мальчишка поднимает взгляд, а затем качает головой. Конечно, откуда ему, деревенщине, знать о ставшем легендарным дуэте? Акутагава тихо вздыхает. — Меня зовут Чуя. Чуя Накахара. Дазай Осаму — моя ведьма, а я — его фамильяр. Так уж сложилось. И, знаешь, я ведь тоже был не в восторге от того, что меня вырвали из дома и заставили, простите Вышние, спать под потолком в виде птицы! Доверие малость растапливает холод встречи, Ацуши чуть менее враждебно и опустошенно смотрит на Чую, пока тот рассказывает. Всё-таки перед ним такой же пленник обстоятельств. Фамильяр доверится другому фамильяру куда охотнее ведьмы. С ведьмами этот трюк тоже проходит, такова уж природа магических отношений. — Правда? Почему вы спали под потолком? Чуя хмыкает, бросая насмешливый взгляд на свою ведьму. — Этот придурок забыл, видишь ли, о том, что у меня есть человеческая форма. На полу спать было холодно, поэтому я выбрал перекладину под самой крышей. — Тебе предлагали кровать… — возражает ведьма, надувая губы. — С твоей тушкой в комплекте?! Нет уж, спасибо большое! Теперь Ацуши вроде как даже улыбается. — И да, в первую неделю я очень сильно хотел свалить. И даже припрятал нож на случай, если Дазай окончательно задолбает меня. Но не пригодилось, как видишь… — Да, — вмешивается Дазай. — убийство твоего ведьмы — это единственный путь к освобождению, Ацуши. В голове старшего ведьмы тут же рождается план, который Чуя бы назвал «просто худшим из худших», но Дазай уверен, что сработает. Он ловко вытаскивает откуда-то из-под одежды кинжал и протягивает приглашающе рукояткой к Ацуши. Тот бездумно берет холодное оружие и теперь удивленно смотрит на Дазая. Ведьма спокоен и больше не злится, в глазах, что сияют карим шоколадом, танцуют мёртвые заблудшие души. Улыбаясь, тот выглядит почти очаровательным. Если бы только не… — Вперёд. — Дазай! — кричит Чуя, теряя над ситуацией контроль. — Дазай-сан! — шепчет Акутагава, не понимая, что происходит. — Убей Акутагаву, — наставляет Дазай будничным тоном. — И мы с Чуей отведем тебя на пирс. У Акутагавы с собой кошелек, так что доберешься до своей деревни без приключений. Так как? Ацуши смотрит фиалковым полем в своих глазах на Дазая, а затем на побледневшего Акутагаву. Не то чтобы этот самодовольный хвастун и впрямь испугался, но сама мысль о возможном убийстве… Что ж, этот вариант был одним из самых простых, похоже. Сложно ли воткнуть в грудь живого существа остриё? Совершенно нет. Лишать жизни может быть так просто, куда труднее, чем поддерживать её. Когда работа в поле заканчивалась, Кенджи и Ацуши шли во фруктовый сад, чтобы немного расслабиться и поболтать, не отвлекаясь на слепящее солнце, которое, наверное, питало какую-то личную обиду на парней, а поэтому так жарило. К вечеру температура воздуха падает и даже дышать становится легче. Там, в этом саду, растет яблоня, которую Ацуши посадил будучи ещё ребенком. По сравнению со стройными вишнями его собственное деревцо выглядело кривым, но Ацуши всё равно любил его. Кенджи каждый раз хвалил, отмечал, как похорошела яблоня под чуткой заботой друга, и ничего другого не оставалось — приходилось Ацуши смущенно покрываться румянцем. Никогда парень не жаловался на вредителей, на отсыхающие ветки, на скудный урожай или на то, как много дереву требуется воды каждый день. Год за годом дерево становилось краше, потому что нашёлся человек, которому было не все равно. Оставить деревце без должного внимания было все равно, что убить его. В минуты, когда хотелось бросить всё, Ацуши вспоминал о словах отца: «Лишить кого-то жизни займет всего несколько секунд, но сколько потребуется времени, чтобы восстановить потерянное?». И с новыми силами принимался за работу. Ацуши всегда ставил жизнь на первое место, несмотря ни на что. Кто он такой, чтобы решать судьбу ведьмы? Действительно, убийство — самый простой путь, не требующий даже моральных усилий, достаточно воткнуть нож меж ребер. Вряд ли физически слабый парень, такой, как Акутагава, успеет получить необходимую помощь, просто истечет кровью и оставит этот мир. Только жить с многотонным якорем вины за отнятую жизнь Ацуши, а не Акутагаве. Да и в конце-то концов, слишком много чести! Руки человека, что вырастил целый сад, не запачкаются несмываемой грязью убийства. Клинок ложится на поверхность стола. Ацуши выпрямляется, улыбаясь уверенно и уже без капли страха о своём будущем. — Я не буду этого делать. Чуя кладет свою маленькую ладонь на спину тигру и поглаживает. Дазай без комментариев забирает обратно свой нож, а плечи Акутагавы чуть опускаются. Никто не заметил, как сильно он напрягся, и дело было вовсе не в страхе за свою жизнь. — У тебя был выбор, Ацуши! — тянет имя фамильяра Дазай, ухмыляясь. — В любом другом случае уйти от Акутагавы нельзя. — Почему? Я не понимаю, — говорит Ацуши, обращаясь больше к Чуе, чем к ведьме, и умудряясь при этом игнорировать Рюноске. — Такова природа фамильяров, — мягко отвечает на вопрос Чуя. — Не сразу, но через несколько недель ты бы стал превращаться в тигра гораздо чаще. Со временем контролировать это ты бы не смог и менее, чем через год, одичал. Ты нужен ведьме для защиты, ведьма тебе — для сохранения рассудка. Пусть мы и считаем, что наша первая ипостась — человеческая, животное одерживает над нами верх. От таких объяснений легче не становится. Ацуши снова ловит меланхолию и ощущает, как по венам разгоняется разжижающее чувство обиды. Повязанный с противным Акутагавой, не способный избавиться от него никак иначе, кроме убийства. — Я тоже не горю желанием с тобой возиться, — впервые с того момента, как они поругались, Ацуши слышит голос Акутагавы. Его ведьма даже не смотрит на него. — Как только я закончу академию, можешь валить на все четыре стороны. — Но это же невозможно? — восклицает Ацуши. — Чуя-сан сам только что… — Оказывается, что ты вовсе не безнадежен! — перебивает парня Дазай, обращаясь к встрепенувшемуся от этой похвалы ученику. — Ты просто охренительно безнадёжен! — Дазай! — орёт на него Чуя, вскакивая с места. — Иди проверь, что там с заказом. И, не дожидаясь возражений, за руку стаскивает почти не сопротивляющегося Осаму со стола и толкает прочь. — Ни минуты без херни словесной, не слушай его, Акутагава, ты правильно говоришь. Но слова Чуи для молодого человека не стоят и медяка по сравнению с «охренительно безнадежным» комментарием от наставника. Рыжий фамильяр легко кивает Ацуши и поясняет: — Если не найдете общий язык, то можете пройти ритуал разделения, как у меня с Дазаем. Этого идиота я терпел почти шесть лет, прежде чем мы достигли нужного уровня. И Ацуши задаёт самый логичный из возможных вопросов: — Но если вы так сильно хотели разделиться, то почему сейчас всё ещё вместе? Как раз в этот момент на столе появляется пышущая жаром и специями жареная курица и два салата с хмельными напитками для старших. — Приятного аппетита! — говорит Дазай и, спихнув со стула какого-то полусонного посетителя за соседним столом, принципиально садится между Чуей и Ацуши. Ответа тигр так и не услышал — все принялись за еду.