Поводки и кольца

      Всю жизнь Ацуши считал, что обязан хорошим слухом своей второй, не человеческой половине. Звук капели за окном, мешающий спать перед рассветом, перешептывания детей в приюте и даже звук поставленного стакана на кухне в ночной тишине дома. Если Ацуши напрягал всё внимание, он мог отчетливо различать малейшие шорохи.       Падение же Акутагавы после удара Дазая стало для него пугающей неожиданностью. Они с Чуей успели отойти всего ничего — до коридора, ведущего в зал.       — Его же ударили, да?       Чуя останавливается вслед за Ацуши и лениво разворачивается, складывая руки на груди. На лице его читается усталость.       — Да. За дело.       Тот даже не отрицает. Будто это в порядке вещей, будто бить кого-то — это нормально. Ацуши не понаслышке знает, каково это оказаться на месте груши для битья и не иметь возможности защититься. Парень ощетинивается и делает выпад в сторону рыжего фамильяра:       — За какое ещё дело у ведьм принято избивать? Так нельзя!       И только он хочет кинуться обратно, распахнуть дверь и задать этот же вопрос старшей ведьме, как его удерживают за руку и дергают, чтобы остановить.       Не ожидавший почувствовать такую силу в невысоком Чуе, Ацуши оступается и чуть не падает. Только чудом ему удаётся сохранить равновесие. Фамильяр Дазая притягивает Ацуши к себе и сквозь зубы произносит:       — Ты туда не пойдешь.       — Вы не можете мне приказывать, — пусть Ацуши и старается показаться настроенным решительно, но в душе начинает сомневаться, что спорить с Чуей хорошая идея.       — Знаешь, парень, у меня нет никакого желания тебе приказывать.       — А что это тогда? — кивает Ацуши на руку фамильяра на своём запястье.       Пальцы размыкаются, и Накаджима притягивает руку к себе, потирая покрасневшую от чрезмерно крепкой хватки кожу. Теперь можно вернуться в мастерскую Дазая, но Ацуши продолжает стоять на месте, будто ожидая разрешения Чуи.       — Ты, конечно, можешь сейчас вернуться, — произносит Накахара, ловя протестующий взгляд двухцветных глаз, — но подумай о том, каково будет Акутагаве предстать перед тобой вот так.       На секунду шок отражается на лице Ацуши, подкидывая ему разной степени жестокости картинки происходящего, но парень старательно прячет испуг обратно.       — Как это — вот так?..       — А как обычно происходят наказания? Я был пару раз на подобных… разговорах. Если сейчас вмешаешься, представь, какое это будет для Акутагавы унижение. Ты его и так не сильно-то уважаешь, судя по всему, а после такого и подавно не будешь. — Чуя хмурит брови. — Не стоит твоему ведьме знать, что ты в курсе о таких методиках в его воспитании.       Накаджима хмурится и отводит взгляд. Человек, подобный Акутагаве, слишком горд, чтобы принять помощь, да ещё и от своего фамильяра. Очевидно, что, если Дазай влепил тому пощечину или сбил с ног чрезмерно сильным ударом, то Акутагава там явно не в полный рост и с прямой спиной. Для тигра, понятное дело, ведьма должен выглядеть величественно, так, словно никто и ничто не может его сломить. Акутагава всё их недолгое знакомство из кожи вон лез, чтобы казаться сильным и несокрушимым. Очевидно, что вмешательство фамильяра в сугубо личные разборки наставника и ученика нежелательно, преступно глупо. А для Акутагавы ещё и обидно. Ацуши не был готов ставить под сомнение авторитет своей ведьмы, который тот так старательно выстраивал.       — Он защитил меня сегодня, — тихо говорит Ацуши зачем-то. — Не могу же я просто бросить Акутагаву.       Чуя быстро оказывается рядом, кладет руку на опущенное плечо парня и медленно направляет в сторону гостиной.       — Тут нет врагов, чтобы бросать его, — замечает Чуя, похлопывая Ацуши. — Дазай хоть и кажется придурком, но знает, что делает.       Ацуши слышит лишь ещё один удар, а затем оказывается слишком далеко, чтобы различать звуки за закрытой дубовой дверью.       — Избиение — это не выход.       — Методики Дазая кажутся спорными, но они всегда работают. А Акутагаву полезно время от времени приводить в чувство.       Ацуши категорически не согласен, но молчит, не желая продолжать перепалку.       В приюте детям хотелось развлечений, какого-то праздника, который бы разнообразил их однотонные будни. До появления ребят постарше, Ацуши был среди тех, кто загонял в угол худощавого мальчишку или девчонку и дергал их за одежду, за кожу, за волосы… Не больно, но до слёз все равно обидно. По ночам, когда приют погружался в долгожданную безопасную тишину, Ацуши бывало долго не мог уснуть. И тогда горькие мысли заполняли его голову. Он думал о том, что все было бы иначе, если бы мама и папа не бросили его или если бы дети были добрее. Ацуши размышлял, что мог бы решительно отказаться от травли, встать непробиваемой стеной между слабыми детьми и высказать однозначное «нет» любому виду унижения… А затем он понимал, что в таком случае вся детская ненависть перекинется на него, а это означает, что встать на его защиту будет некому. Бесконечная петля жестокости. Или ты, или тебя.       Забавно, что Ацуши даже с такой покорной сильнейшим философией не избежал участи предмета насмешек и выплескиваемой злости. Оказавшись в конечном счете самым младшеньким, да к тому же странно покрытым мехом, Накаджима из волчонка превратился в овцу. Причем самую что ни есть паршивую, потому что ему самому было от себя тошно. Каждый удар он принимал, как должное наказание за свое равнодушие к слабым. И за то, что он фамильяр без ведьмы, способной его защитить. Во всем Ацуши винил себя и по ночам теперь думал о том, как здорово было бы не рождаться вовсе.       Дом Дазая и Чуи состоял из двух этажей и чердака. На первом был главный зал, гостиная (более уютная для проведения вечеров в дружеской компании), кабинет, столовая в теплых тонах и ванная. Одна из боковых лестниц вела в подвальное помещение, где и находилась мастерская. Другая поднималась на второй этаж. Там были спальни Чуи и Дазая, гостевые комнаты и библиотека, откуда открывался прелестный вид на внутренний сад с фруктовыми деревьями. Сейчас, правда, весна только начиналась, поэтому даже листочков как таковых видно не было.       Навстречу фамильярам выскочила опрятно одетая девчушка и низко поклонилась.       — Доброе утро! Господин Накахара, вам и вашему гостю накрыть завтрак?       Ацуши, в жизни не сталкивавшийся с прислугой, поклонился девушке, чтобы не показаться невежливым.       — Доброе утро.       — Кланяться не обязательно, — прокомментировал Чуя и обратился к замеревшей от неожиданности прислуге. — Кохаку, сегодня без завтрака, просто чай. Мне как обычно, а Ацуши…       Замешкавшись, Ацуши чуть не выпалил что-то среднее между «чай» и «кофе», но в итоге собрался:       — А можно кофе, пожалуйста? Если вам не сложно, конечно.       Кохаку кивнула и снова поклонилась.       — Напитки будут готовы через несколько минут.       В гостиную сквозь большие окна проникало холодное солнце. Оно бросало свои лучи на гладкую полированную поверхность стола, на книжные полки, где аккуратной семьей прятались среди тяжелых томов цветы, и на картины, с которых на Ацуши взирали какие-то важные маги и ведьмы. Обратил внимание парень и на теплые ковры, устилавшие каменный пол. Таких у него в деревне, например, не было. Ковры всегда означали, что хозяева дома — это состоятельные люди, у которых были полноценные завтраки, обеды и ужины и, как оказалось, ещё и служанки. И это ещё Ацуши не приглядывался к книжным полкам. Конечно, он понимал, что Дазай и Чуя явно не бедствуют, но ковры утвердили его в мысли, что те живут далеко за чертой того, что юноша привык называть богатой жизнью. Захотелось присесть и провести по мягкому ворсу. Интересно, такая же мягкая на ощупь его шерсть?..       — Никогда ковров ручной работы не видел, что ли? — прервал размышления Ацуши слишком резко Чуя.       — О, просто, я слышал, что такие достать нелегко.       — Это правда, — кивнул Чуя, усаживаясь в кресле с высокой спинкой. — Полгода я за ним гонялся. Хмырь один не хотел продавать, но я умею быть убедительным.       Переборов желание сесть прямо на пол, Ацуши приземлился на краю диванчика и уставился на Чую. Тот задумчиво почесал подбородок и перевел взгляд на фамильяра:       — Слушай, а тебе есть хоть шестнадцать?       — В мае будет, — кивнул Ацуши. — А что?       — Акутагава тебя всего на пару месяцев старше, получается? — усмехнулся Чуя.       — А когда у него? — чисто из вежливости спросил Ацуши.       — Позавчера был. Ты, считай, его подарок.       Повисло молчание, прерванное стуком каблучков Кохаку. Она легко открыла дверь бедром и поставила на столик поднос с чаем и кофе. Аромат свежесваренного напитка тут же разнесся по комнате, наполняя Ацуши предвкушением чего-то прекрасного. Чуе же пришлось носом уткнуться в свою чашечку с чаем, чтобы полной грудью вдохнуть травянистый запах.       Кохаку удалилась так же внезапно, как и появилась. А Чуя, запихнув в рот булочку с повидлом, вскочил вдруг с кресла и стал обыскивать полку с книгами.       На стол прямо перед Ацуши грохнулся объемный том, на обложке которого витиеватой надписью значилось: «История Салема: с древности до современности».       — Открывай главу об учебных заведениях и ищи Салемскую Академию ведьминских и волшебных искусств, — скомандовал Чуя и отправил в рот кренделек в сахаре.       Ацуши послушно отодвинул от себя кружку кофе и принялся листать, сверившись с содержанием. На первой же страничке его встретил прорисованный до мельчайших деталей замок, с традиционными для японских строений коньками крыш — карахафу. Ацуши завороженно провел рукой по картинке, будто хотел ощутить холод древних камней и остроту черепицы. Это было пятиэтажное здание с драконами (очевидно, это уже немного приукрашено) и сакурами, изображенными на стенах. Тут же представилось, как бриз с залива легко проникает в окна, растрепывая бумаги с записями, просит обратить внимание на природу, раскинувшуюся за пределами учебных классов.       На подробной истории создания академии Накаджима решил не останавливаться и сразу долистал до факультетов.       — Раньше не было нашего факультета, — произнес Чуя, заглядывая через плечо Ацуши. — Обязанность обучать своих фамильяров лежала на ведьмах, с чем они, разумеется, справлялись хуже, чем плохо. Всего лет тридцать назад Юкичи Фукудзава предложил ввести отделение для нас, чтобы и мы получали нужные для жизни знания.       Ацуши внимательно выслушал, благодарно кивнул и вернулся к книге.       Действительно, всё, как сказал Чуя. Всего в академии было три факультета: ведьминский, фамильярский и магический. Два первых были объединены, а вот последний стоял особняком, почти не пересекаясь с ведьмами. Очередное нововведение от Фукудзавы — смешанные группы. Раньше обучаться могли только юноши и девушки, если они были фамильярами парней, сейчас же учились и те, и другие вместе. Наверное, просекли, что ведьмами в Европе не просто так называли именно женщин. Студенты жили на территории академии и находились под постоянным присмотром профессоров и учителей во избежание несчастных случаев, которых, судя по ссылке на труд некой Рику Онды был не один десяток.       Мысленно Ацуши сделал пометку у себя в голове найти и прочесть эту книжку. Он был большим любителем загадочных историй, связанных с магией. Пять баллов, если все спаслись, и десять, если кто-нибудь испустил дух.       В одной комнате жили парой ведьма и фамильяр, дабы «упрочить связь между душами, скреплёнными судьбой». Естественно, это прекрасное правило не касалось разнополых связанных, это отмечалось особенно, будто автор хотел почеркнуть нравственность, которую блюдут студентки академии. Подумалось, если бы кому-то действительно было надо, разные комнаты никого бы не остановили.       — Получается, я с Акутагавой буду жить? — захотелось удостовериться, что информация в книге актуальная. Но вообще в тайне Ацуши надеялся, что нет. Видеть недовольную рожу ведьмы двадцать четыре на семь не хотелось.       — Да, как и я жил. Приходилось терпеть придурка Дазая почти круглые сутки… Он ещё и девок водил чуть ли не с улицы, я сто раз пожалел, что не прирезал его во сне, когда мог, — с усмешкой поделился Чуя.       Вот и подтвердилась мысль о том, что разные комнаты никак не способствуют сохранению нравственности.       Ацуши удрученно вздохнул и вернулся к тексту, водя, как в начальной школе, пальцем по столбикам иероглифов.       Чуя же долил себе чай и в очередной раз стянул с тарелки угощение. В этот раз мармелад в сахаре.       Обучение длится всего четыре года, причем на регулярной основе производятся отчисления тех, кто не может освоить программу академии. Неужели ребят просто бросают на произвол судьбы, хотел было возмутиться Ацуши, а затем прочел:

«Дважды в учебный год проходят отборочные экзамены, на которых юноши и девушки демонстрируют свои умения, исходя из этого составляется ранг. Ребята, оказавшиеся в этой таблице ниже проходной черты, подлежат отчислению. Салемская Академия является одной из трёх самых престижных учебных заведений для юных одаренных, поэтому студенты обязаны показывать высокие результаты в учебной деятельности. Для тех, кому программа освоения предметов не под силу, существует система перевода на любое вакантное место в школах среднего звена по выбору студента. Несмотря на то, что преподаватели прикладывают все возможные усилия для успешного завершения курса обучающимися, отчислений избежать не получается. »

      — Я думал, что в академии, как в школе! Нельзя отчислять… — произнес Ацуши, вглядываясь в изображение стандартной комнаты общежития.       — На нашем курсе отчислили всего три пары, так что они больше пугают, — отмахивается Чуя. — У тебя кофе не остыл ещё?       — Ещё нет! — резво отзывается Ацуши и хватается за кружку так, будто фамильяр может у него отобрать напиток. — Накахара-сан, я всё хотел узнать… А зачем нам ко мне домой?       Вместо ответа Чуя тычет в томик:       — Ищи раздел «поступление».       Предполагается, что ребята окончили среднюю школу и имеют аттестат об образовании, который прикладывался к другим документам, таким как: паспортная книжка, лекарские рекомендации и результат вступительных испытаний.       — Вступительные испытания? — Ацуши защебетал, демонстрируя радость. — Так я же совсем ничего не знаю! Я просто не пройду, и тогда…       Чуя захохотал, напоминая очень громкую птицу вроде чайки.       — Забудь про это. Испытание для Акутагавы, а уж он, уверяю тебя, сдаст его на отлично.       Погрустнев, Ацуши вздохнул. Пора уже смириться, что никто его никуда не отпустит. Он полагал, что не один такой особенный, кто предпочел бы сидеть дома с родными, а не в чужом городе с малознакомыми людьми. Если бы фамильяры сдавали экзамены перед зачислением, то поступивших в конечном счете было бы в разы меньше. А так ответственность целиком и полностью на заинтересованном в прохождении испытания лице — на самом ведьме.       Видя, что Ацуши до сих пор не понимает, почему к нему проявлена такая доброта, что аж домой отпускают, Чуя великодушно разрушает его надежды:       — Мы так и поняли, что тебе нет шестнадцати, а это значит, что требуется разрешение на поступление от твоих родителей. Плюс, тебе нужны будут деньги на одежду и на учебные принадлежности. Ты же не думал, что мы с Дазаем будем это оплачивать? — улыбается Чуя и выглядит при этом по-доброму. Не так, словно хотел обидеть. — Захватишь ещё из дома любимую книжку или памятный портретик, если захочешь понастальгировать в дождливое воскресенье. Ну и, разумеется, мы не изверги, чтобы оставить тебя без всякой связи с родственниками. Расскажешь им всё, адрес дашь, куда письма отправлять и средства на твою жизнь в большом городе, простишься по-человечески.       — Спасибо, — произнес Ацуши, опуская взгляд. — Но тут ещё одна проблема. У меня нет аттестата об образовании. Я был сначала в… ну, не важно. Сейчас я на домашнем обучении нахожусь, поэтому мне ничего такого не выдавали.       — Но ты ведь умеешь писать и считать? Не просто же картинки разглядываешь, — чуть поддается вперёд Чуя, кивая на книгу.       — Да, конечно!       — Тогда всё в порядке, с бумажками разберемся.       В отличие от Дазая, слова которого доходили до других с какой-то горчинкой, Чуя был приятным в общении парнем. У него был глубокий голос, мягкий, если он хотел кого-то в чём-то убедить и срывающийся на высокие ноты, если Накахаре приходилось спорить с Дазаем. Тот выводил его из равновесия хуже завывающей ночью бездомной собаки. В остальном Чуя производил впечатление хорошо образованного юноши, внимательного к другим людям и искреннего в выражении своих эмоций. Дазая же даже с натяжкой искренним назвать не повернулся бы язык. Ацуши не чувствовал в его действиях реальной заботы, зато буквально ощущал, как умело тот вертел ножами-словами, чтобы задеть Акутагаву, довести до белого каления Чую или вывести из себя Ацуши (что у него не получилось, а потому Накаджима понравился старшей ведьме).       — А если меня не отпустят? Я живу в деревне, там нужна моя помощь, особенно сейчас, весной.       Чуя кивнул, допил свой чай и отставил в сторону чашечку. На тарелке, где лежали вкусности, уже ничего не было. Ацуши ничего так и не успел стянуть.       — Отпустят. У них не останется выбора, ведь, не забывай, что с Акутагавой ты крепко повенчан самой магией…       — Не говорите так! — вспыхнул Ацуши, захлопывая книгу. — Ничего подобного!       Старшему фамильяру смешно, а вот Накаджима гневно теребит штанину, нервничая. Ему вообще не нравится думать о себе и Акутагаве как о чем-то совместном. Нет никакого «мы», они не команда, не друзья и уж тем более не близкие. Максимум, на который может рассчитывать Акутагава после всего, что наговорил, это быть напарником в обучении. Естественно, за неимением лучшего названия для подобного вынужденного союза.       — Чем ты недоволен? — спрашивает Чуя. — Это всего лишь такой же мальчишка, как и ты.       — Самодовольный, высокомерный и с неуёмной жаждой власти! — рвётся наружу сердце Ацуши. — Жестокий и равнодушный! Глупый!..       — А вот тут ты торопишься, — спокойно останавливает Чуя, поднимаясь на ноги. — Совсем не глупый. Не будь у Акутагавы в детстве столько препятствий к получению знаний, он бы ни в чем не уступал Дазаю в том же возрасте. — Он пожимает плечами. — Я так считаю, но мой ведьма, естественно, не согласится с этим.       Ацуши поднимается следом за Чуей.       — Чуя-сан, а Дазай-сан тоже обещал посадить вас на поводок? В этом ум проявляется? Мне мерзко от него! — Кажется, всех слов, которые знает Ацуши, будет недостаточно, чтобы выразить неприязнь к ведьме. — Разве я ему личное имущество? Разве я должен терпеть подобное?       Мой, мой, мой! Это голос Акутагавы, до безумия яростный. Ацуши слышит в нём желание обладать. Хочется сжать кулаки и закричать, срывая голос: «Я не твой! Слышишь? Не твой, и вообще ничей больше!». Юноша стискивает зубы, сдерживаясь.       — Эта дурь пройдет, когда повзрослеете. А не пройдет, выбьешь из него, как это Дазай делает. Никто в академии тебе не расскажет, но запомни, что фамильяры всегда физически сильнее своих ведьм.       В глазах у Чуи больше ни капли доброты. Это рабочий совет, но он так далек от того, который бы Ацуши принял с благодарностью. Что Накахара, что Дазай, они оба решают проблемы, полагаясь на пустое насилие. Чей кулак тяжелее, тот и прав.       И злость тут же давится, кашляет и замирает где-то на дне сердца погрустневшего Ацуши.       Он думает о том, что не быть жестоким и жаждущим власти в таких условиях, наверное, самоубийственно глупо. А Акутагава, как говорит Чуя, далеко не глуп.