Поводки и кольца

      Всё идет из детства. Если ребенок постоянно подвергается насилию, прикрытому добрыми намерениями, нет ничего удивительного в том, что во взрослой жизни он будет искать нового благодетеля.       Холодная вода привела в порядок растрепанные чувства Рюноске. Он отмыл пальцы от красных разводов крови, приложил какую-то мокрую тряпку к щеке, желая снять пульсирующую боль. Синяк точно останется, а Дазай не даст ему никаких заживляющих мазей. И ладно бы на нем зарастало всё, как на собаке, так нет же. Отметина будет беспокоить его ещё неделю, а то и дольше.       В любом случае это не сравнится с дракой вчера вечером. До сих болели рёбра и грудина. Дазай хотя бы знал, что лёгкие трогать нельзя, а белобрысый идиот бил как придётся.       Оглянувшись на проход, ведущий в мастерскую из ванного закутка, Рюноске удостоверился, что Дазай занят нарезанием бледно-желтого корнеплода, сидит спиной и оборачиваться не собирается.       Акутагава выправил из штанин рубашку и поднял на уровень груди, желая осмотреть живот. Что и требовалось доказать.       — Дазай-сан, — процедил Акутагава, но ничего больше не добавил.       Бледный и худощавый, да ещё и с тонкой кожей, на которой, как на холсте, остаются любые ссадины, синяки от грубых случайных толчков в людных местах и уж тем более «уроки» наставника. Что ж, Акутагаву теперь хоть в музей выставляй с таким набором желто-красных кровоподтёков по бокам, груди, животу да ещё и на лице.       Пока никто не увидел, Рюноске заправился, отряхнулся и надел свою чёрную мантию обратно. С ней он выглядел хоть не так болезненно.       Зеркала ведьма не любил и старался вообще лишний раз в них не заглядывать. Оттуда на него всегда взирал забитый и озлобленный подросток. Акутагава давно уже не чувствовал себя так, как выглядел. Полгода прошло в учебных заботах и следственных трясучках. Он устал и был рад, что всё закончилось благополучно.       Всклокоченные волосы Акутагава пригладил пятернёй, затем выправил пряди поседевших волос. Они хотя бы немного закрывали впалые щеки, а ещё лицо становилось будто уголоватее, острее, чем было без них.       На несколько секунд Рюноске прикрыл глаза, опираясь о край железной раковины руками. Его тело просило тишины, спокойствия внутреннего и внешнего. Акутагава сегодня ещё и спал мало и плохо. Всё боялся, как бы проклятый Эсхеллом фамильяр не убежал.       Стоило подумать о тигре, как только успокоившееся сердце снова стало беспокойно качать кровь вдвое быстрее необходимого. Ничего-то ему не надо, всем-то он доволен, все-то у него есть в жизни! И семья, как на блюдечке, благополучная и любящая, и друзья, которые беспокоятся и ценят. Эгоист несчастный. Что сделал этот мальчишка, чтобы без усилий получить всё это, будто в дар? Родился? Если дело касалось Рюноске, никогда никому не было достаточно одного его существования. Он был уверен, что даже сестра любит его за то, что он помогает ей с домом и частично счета оплачивает (остальное лежит на Гин); мать, которую почти упекли в дом «счастья» для душевнобольных, и подавно не могла испытывать бескорыстную любовь к сыну или хотя бы выражать благодарность. В голове у неё всё смешалось, от былой красоты и ведьминского таланта не осталось и следа. Женщина по привычке умывалась утром, глотала то, что предлагали дети в надежде облегчить её страдания, о которых она и понятия не имела (о выздоровлении речи не шло с самого начала, пусть Акутагава и не верил, пичкая женщину крадеными лекарствами какое-то время, пока та чуть не умерла от побочных действий одного особенно сильного зелья), потому, что велели, вязала бессмысленные шарфики и шапочки на размер детей десяти лет, вплетала бездумно в эти вещички магическую защиту от ушибов и водоотталкивающие чары, которые работали со сбоями и неправильно, а ночью расплетала нити, приговаривая что-то об ошибке в стежках. День за днём. Пошел второй год.       Когда маму по наводке неравнодушных соседей пытались забрать в лечебницу, Гин плакала навзрыд, цепляясь за пальтишко брата. Это был день, когда Рюноске впервые осознанно применил магию. Лекари разбежались, как крысы с тонущего корабля, во все стороны. Во второй раз человек, виновный в применении на нем магии, испугом не отделался. Но Рюноске не жалел о том, что сделал. Улыбка на тонких в трещинках губах сестры была ему лучшей наградой.       — Ну где ты там застрял? — послышался голос Дазая.       — Извините, уже иду, — ответил Рюноске, открывая глаза.       Изображение в зеркале оставалось беспристрастным наблюдателем страданий хозяина облика. Акутагава скривился, отворачиваясь. Честно говоря, он этого парня в отражении ненавидел.       Чтоб он сдох.

* * *

      — Дальше я сам, — произнес Дазай, отодвигая Рюноске в сторону.       Сквозь получившееся варево можно было без проблем разглядеть дно котла. Скорее всего, этого хватит только на два или три перемещения, вряд ли больше. По рецепту, которому следовал Акутагава, пока помогал наставнику, последним пунктом значилось смешивание этой жидкости с очищенной водой в соотношении один к трём. Дазай не доверил это щепетильное дело юному ведьме и взялся сам отмеривать.       Пока они ждали, когда закипит зелье, Дазай обратил внимание на надорванный рукав, пришитый Акутагавой наспех и недостаточно ровно из-за отсутствия хорошего освещения.       — Как закончим, — сказал ведьма, — дам тебе какую-нибудь свою старую. Всё никак выбросить не мог собраться. Тебе в самый раз будет.       Подобная забота была странной, как и всегда. То ли Дазая всегда кидало от ненависти до приязни, то ли Акутагава вызывал в нём столь противоречивые чувства. В любом случае, хорошо пошитая, пусть и не новая мантия пришлась бы кстати. Рюноске подергал рукав и удостоверился, что нитки начали расходиться. Все-таки не зря пошивом одежды занималась сестра, а не он.       От нечего делать Акутагава стал всматриваться в заговоренные украшения, дожидавшиеся своего часа в шкатулках и ящиках. Больше всего юноше приглянулась брошь с чёрным камнем. В ней не было ничего примечательного, всего лишь круг со свисающими капельками-блестяшками, обрамленный такой же чёрной оправой. Прекрасно осведомленный о том, что трогать магические артефакты, свойства которых тебе неизвестны, нельзя, Акутагава лишь полюбовался и продолжил дальше осматривать броши и серёжки.       Часы пробили полдень, когда Дазай закупорил последнюю, третью бутылочку.       — Даже раньше часа дня управились, — обрадованно сказал он. — Хорошо, что у меня уже были заготовки, а то провозились бы.       Акутагава ничего не ответил, смотря на старшего из-под полуопущенных ресниц.       За собой всегда необходимо убирать рабочее место — это одно из самых важных правил, которые надо было усвоить любому владеющему магией человеку. Некоторые настойки имели свойство выветриваться, отравляя воздух, а растения, предпочитавшие темноту, которые вытащили на время изготовления зелья, не терпели и лишнего часа на свету. Да и нужно понимать, что самому приятно возвращаться на чистое рабочее место. Собственно, именно Дазай проговаривал эту истину Рюноске, когда только знакомил его с методами работы в лаборатории. До сегодняшнего дня, правда, он никогда не подпускал ученика к своему святилищу. Не желая, видимо, видеть Акутагаву дольше положенного, Дазай отправил его в гостиную к Чуе и Ацуши, не забыв напомнить, чтобы тот тщательно вымыл руки и ополоснул лицо. Рюноске делал сегодня грязную работу — перемалывал семена тиса, которые после прохождения нескольких очищающих от яда обработок Дазая стала, наконец, применима как ингредиент зелья. Зная из своей ботанической книги, что сок опасных растений лучше не оставлять, Акутагава сделал, как велели, а затем вышел в коридор, тихо прикрыв за собой дверь.       В большом хорошо освященном зале он столкнулся с девушкой-служанкой, которая поклонилась и вызвалась проводить господина в гостиную к Накахаре-сану.       — О, Акутагава! — весело крикнул Чуя, стоило ведьме только появиться в уютной комнате с камином. — Вы уже закончили?       — Господин Накахара, — склонился Акутагава, принося тем самым извинения за утренний инцидент с неуважением. — Зелья приготовлены, Дазай-сан просил передать, что необходимо отдать распоряжения насчёт обеда.       Чуя выслушал и махнул рукой в сторону замершего на диванчике Ацуши, случайно оказавшегося в его поле зрения.       — Ну, понятно. Возьми Ацуши с собой, сходите на кухню вместе. Мне тут надо ещё кое-что закончить, — и вернул взгляд на разложенные перед собой листы.       Ацуши не смог удержаться от вздоха. Он отложил книгу, запомнив, что остановился на странице с перечислением традиционных праздников, которые отмечали в Салеме.       Акутагава же свёл брови к переносице, не прокомментировав то, что веревочка для вызова прислуги висела совсем рядом и не нужно было отправлять его и фамильяра, как своих личных слуг, за другими своими слугами.       Оказавшись снова в зале, Рюноске понадеялся, что встретит сейчас ту девушку и не надо будет возиться с Ацуши. Но судьба никогда не была к нему благосклонна.       — А ты… эээ… Ты знаешь, куда нам идти? — прервал гробовое молчание тигр, встав прямо напротив Акутагавы.       Тот одарил его одним из своих фирменных ненавидящих взглядов и вдруг с удивлением понял, что тигр больше не в светлых одеждах, выданных фамильярничим, а в качественной хлопковой рубашке с воротом и в штанах из плотной бурой ткани.       — Это у тебя откуда? — спросил он, указывая пальцем сверху вниз.       Ацуши будто тоже впервые увидел, во что одет:       — А, это Чуя-сан мне дал поносить, пока форму мне не выдадут. Я, знаешь, на земле лежал, пятна так и не отошли. Видимо, эстетические чувства Чуи-сана страдали…       Никаких улыбок, пусть хоть весь исшутится. Акутагава не позволил себе даже уголки губ приподнять в ответ на попытку фамильяра разрядить обстановку.       — Прости, кстати, вот за это, — не видя ответной реакции, Ацуши потянулся к рукаву мантии ведьмы, но Акутагава резко отшатнулся, как если бы его пытались ударить.       — Оставь, — сказал он, поправляя ткань.       Накаджима опустил руку и спрятал за спину, не зная, куда ещё тогда её деть.       Он промолчал, не сказал ничего насчет красной скулы ведьмы и тот был ему за это благодарен. Акутагава подумал, что Ацуши, наверное, и не заметил никаких радикальных изменений: все-таки челюсть и нос болели благодаря взбесившемуся тигру, но на задворках сознания ведьма понимал — все-то Ацуши заметил, просто оказался либо слишком вежливым, либо ему было просто все равно, что там произошло с Рюноске.       — Нам туда, — показал в противоположную от мастерской сторону Акутагава.       — Ты был уже здесь? — спросил Ацуши, нагоняя ведьму.       — Нет.       — Значит, наугад ищем.       Ответа не последовало.       Сначала они заплутали, вышли к двери, ведущей на задний двор, пришлось вернуться. Зачем из залы попали в коридор, а после и к двери, ведущей в подсобные помещения. Акутагава шел первым, поэтому он и вошел первым. Они и правда попали на кухню. Над огнём стояла полная женщина, помешивающая, ну прямо как Дазай, подумалось Рюноске, какое-то приятно пахнущее блюдо.       — Здравствуйте, — поздоровался Акутагава, надеясь привлечь её внимание. — Скажите, когда будет готов обед?       Однако та была, похоже, слишком увлечена приготовлением, чтобы расслышать голос ведьмы. Помимо кипящих вокруг кастрюль, которые сильно шумели, повариха ещё и напевала что-то себе под нос.       — Прошу прощения! — как-то чересчур возмущенно повысил голос Акутагава, шагая внутрь, но вдруг его схватили на локоть и ловко отодвинули в сторону.       Парень даже не успел возмутиться, как Ацуши проскользнул мимо и оказался прямо перед женщиной.       — Ох, голубчик, ты что тут делаешь? — защебетала дама, отвлекаясь от готовки и откладывая поварёшку. — Я совсем тебе не заметила.       — Добрый день! — к удивлению Рюноске Ацуши склонился перед дородной женщиной в поклоне, как перед какой-то аристократкой. Не будь женщина и так красная от царящей на кухне духоты, она бы точно покраснела от смущения. — Мы пришли узнать насчет обеда. Хозяева просят подавать.       Хихикнув, повариха засуетилась:       — Милый, у нас обед всегда в половине первого, если Осаму и Чуюшка дома.       — А вы правы! Сейчас ведь только-только двенадцать стукнуло.       — Да, — улыбнулась повариха, потрепав рукой Ацуши за щеку. — Передай этим оболтусам, чтобы ждали. Не готово ещё ничего!       Что ж, видел бы кто-то Акутагаву сейчас, он бы точно расхохотался. Ведьма вытаращился на тигра и на женщину, как на восьмое чудо света. Какая-то служанка назвала Дазай-сана и Накахару-сана мало того, что по имени, так ещё и обозвала. Не зло, конечно, но где уважение, которое эти двое требуют от Акутагавы и Ацуши? Так просто позволять поварихе говорить о себе в подобном ключе. Если у Акутагавы и будет когда-то дом со слугами, он ни за что не позволит такие вольности!       — Хорошо, спасибо большое, госпожа! — кланяется, как дурак, Ацуши и отступает к Рюноске.       Тот всё ещё находился в состоянии шока, поэтому не сразу отреагировал на тихое: «пошли».       — Ну какая милая кухарка! — восхищенно сказал Ацуши, когда они оказались за дверью. — Прямо как госпожа Юмаки. Она тоже всегда накормит, причем нельзя отказаться от добавки! Расстраивать госпожу Юмаки себе дороже.       — Ты зачем мне это рассказываешь? — спрашивает недовольно Акутагава. Он в жизни эту госпожу Юмаки не встретит, ни к чему ему знать, можно ли у неё съесть вторую порцию в гостях или нет.       — Так ты же слушаешь, почему бы и не рассказать! — совершенно беззаботно отвечает Ацуши и смеется.       Подобное поведение Акутагаве непонятно и чуждо. У него никогда не было близких знакомств. Вся его жизнь ограничивалась семьей и редкими разговорами с одноклассниками. И то, редко когда инициатором был он.       — Зачем ты полез? — не понимает Акутагава. — Я же с ней говорил.       — Здравствуй, неизвестная мне женщина, очевидно старше меня! Сейчас же отвлекисть от своих дел и ответь на мой вопрос: когда собираешься подавать на стол! Мы тут вчетвером ждём уже, голодные, как драконы, — парадирует Ацуши глухой голос напарника, наступает на растерявшегося Рюноске, выпятив согнутые пальцы, как когти, да к тому же со зловещей усмешкой хмурит брови.       — Перестань кривляться, тигр! — требует Акутагава, не имея ни малейшего понятия, как успокоить фамильяра.       — А то что? — улыбается Ацуши, усмехаясь. — Перестань ворчать, мажо. Пора уже возвращаться.       — Ты меня бесишь! — шипит Рюноске, толкая очередную дверь.       — Какой ты бука, — никак не угомонится Ацуши. — Смотри не испачкайся ядом.       На светлой рубашке Акутагавы следов крови мало, почти не видно, но он все равно запахивается в мантию, чтобы Ацуши не увидел. Беспомощность бесит.       Мальчишки замирают, оказавшись в зале. Они не одни. Спиной к ним — высокая фигура старшего ведьмы, рядом с ним Чуя. Дазай что-то говорит, но очень тихо. Ему кивают в ответ, возражений не слышно. А затем Чуя поднимает руку и убирает что-то с лица Дазая, может быть, прядку волос или листочек, прилипший к коже. Старший на полпути вниз перехватывает руку своего фамильяра и возвращает на щеку, наклоняя голову.       Акутагава продолжать вглядываться не желает. Он разворачивается и распахивает дверь, через которую они только что пришли. За ним следом залетает Ацуши. Шуток и подколов больше не слышно. Оба неуверенно прячут глаза.       — Они что?.. — тихо произносит Ацуши куда-то в косяк двери.       — Заткнись. Я ничего не видел, — отрицает Акутагава.       — Но Дазай-сан…       — Заткнись!       — Ладно, молчу, не бесись только, — заканчивает таки свою реплику Ацуши.       Они стоят в тишине. Акутагава прикладывает ухо к щели в двери и только тогда, когда слышит удаляющиеся голоса наставника и Чуи, позволяет себе выдохнуть и отворить дверь, проверяя.       В зале больше никого нет, можно без страха кого-то в чем-то скомпрометировать выйти.       Решив, что общаться с Ацуши себе дороже, Акутагава быстро преодолевает расстояние до гостиной и стучится. Спустя несколько секунд его нагоняет фамильяр.

* * *

      Акутагаве бросают обещанную черную мантию. Рюноске натягивает её на свои плечи, стараясь не спешить.       Обед начинается ровно в двенадцать тридцать с салата, щедро приправленного соусом, похожим на сметану. Ацуши сначала стеснительно ковыряется в помидорах и огурцах, но потом смотрит на Дазая, выковыривающего руколу, на Чую, щедро солящего и так солёный салат и на неприхотливого Акутагаву, которого в салате устраивает всё, и начинает уплетать вилку за вилкой. Затем приносят рамен со свининой и рисовые булочки. Дазай снова чем-то недоволен и бурчит под нос:       — Просил же без лука, госпожа Ёсимото…       — А я просил с луком, — говорит Чуя, усмехаясь. — Госпожа Ёсимото любит меня больше, очевидно же.       Дазай не злится, просто одаривает фамильяра взглядом в-следующий-раз-в-супе-окажешься-ты и возвращается к своей тарелке.       Обед проходит более, чем спокойно. Ацуши пытается ловить взгляд Акутагавы, потому что ему до странного хочется, чтобы тот тоже искал его внимания, но тот спокоен. Даже не отрывается от тарелки. Вероятно, безумно увлечен красным перчиком, кто ж его знает?       Первым заканчивает Дазай, отодвигая полупустую тарелку. Съел он недостаточно, по мнению Ацуши, но судя по довольному выражению лица ведьмы, он так же не считал.       — Итак, ребятишки, — говорит Дазай, растягивая гласные, — пройдемся по нашему плану.       — Мы решили, — перехватывает инициативу Чуя, очевидно перебивая, — что в гостях у Ацуши вы пробудете три дня.       Слышно, как Акутагава давится, но старается как можно скорее откашляться и тут же кидает:       — Три дня? Зачем, Накахара-сан?       — У нас дела появились, — отвечает Дазай за своего фамильяра, откидываясь на спинку стула. — Скажи спасибо, что не пять.       Акутагава опускает глаза в тарелку и с меньшим энтузиазмом наматывает на вилку лапшу.       Ацуши ощущает какой-то странный укол несправедливости. Если бы вопрос был задан им, вероятно, ответ был бы совсем другим. Что ж, надо попробовать, чтобы убедиться.       — У нас не очень большой дом. Акутагаве придется спать на полу в моей комнате, скорее всего. Не будет ли достаточно одного дня?       Парень видит, как Дазай смачивает горло чаем, а затем понимающе кивает.       — За Акутагаву не переживай, он привычный к этому.       Снова укол в сторону ведьмы. С какой целью? Ацуши не может понять и поджимает губы. Наверное, только слепому не видно особое отношение Дазая. Ацуши подобное слишком хорошо знакомо. В детдоме тянуться к старшим было нормально, почти естественно. Они и защитить могут, и сами наподдают, если где накосячишь. Однако с ними все равно было безопасней, чем одному. Дазай — наставник Акутагавы, по сути своей главный защитник и учитель. К чему было такое открытое пренебрежение и показательная нелюбовь — не ясно.       — Я тебе дам зелье, надо будет применить его в конце третьего дня. Как все закончат с едой, я покажу тебе, как открывать портал, как его поддерживать и как потом закрывать. Не справишься — будешь добираться на свои средства морем. Всё ясно?       — Да, Дазай-сан, — покорно ответил Акутагава, пряча за ладонью нижнюю часть лица.       Наставник расплылся в улыбке и стал качаться на стуле, кидая в Чую какие-то шутки. Тот неохотно отбивался, будто его разморило от сытной пищи. Если бы не напряжение, которое сквозило между Ацуши и его ведьмой, у фамильяра тоже получилось бы насладиться едой.       Три дня вместе с Акутагавой… И о чем только думал Дазай? Они же переругаются, подерутся и разнесут полдеревни. Если ведьма станет упираться, не будет слушаться Ацуши в его собственном доме, то придется предложить ему место в хлеву как ночлег. Потому что самое меньшее, чего хотелось Ацуши — это доставлять руганью неудобства родителям. Им же придется без предупреждения кормить лишний рот. Семья Накаджимы была не самой бедной, однако лишними средствами все равно не располагала.       За отведенные три дня Ацуши планировал как можно больше успеть по хозяйству. Он несколько месяцев откладывал починку ножки кресла, давно не смазывал двери, чтобы не скрипели, а ещё не мог собраться убрать пыль в своей комнате. Он уже мог представить недовольное лицо Акутагавы: «самому не противно жить в такой грязи?», разве что Накаджиму мало интересовало мнение ведьмы. У Кенджи придется одолжить футон, чтобы куда-то положить Акутагаву. Сам Ацуши редко принимал гостей и очень сомневался, что у них есть какая-нибудь раскладушка для нежданного гостя.       Стоило подумать о всех неудобствах, которыми будет сопровождаться отъезд Ацуши, и постараться сгладить их. Самому собрать все нужные вещи, деньги для учебников и одежды взять у себя из копилки, а не просить родителей, подумать о работе в Салеме, чтобы вообще никак не стеснять родителей. Ацуши ведь сильный, он может вечерами разгружать повозки или помогать на стройках. Как бы стыдно не было признавать, с учебой у фамильяра никогда не складывалось, поэтому интеллектуальная работа ему не грозила.       Акутагава встал вслед за Дазаем, положил сложенную салфетку на стол, сложил стопкой посуду и рядом — столовые приборы. Аккуратность в деталях.       Прежде, чем отправить ведьму и фамильяра в Миядзаки, Дазай вручил Акутагаве несколько учебных книг и мешок со своей одеждой на смену.       — Не на отдых едешь. Готовься к вступительным, — произнес наставник твёрдо.       — Буду готовиться, спасибо, — сдержанно ответил Акутагава.       Чуя же великодушно подарил Ацуши книгу по истории Салема. Ту самую, с картинками.       — Большое спасибо! Это очень дорогой подарок, — совершенно искренне поблагодарил Ацуши, кланяясь в пол.       — Пустяки, — отмахивался Чуя, однако выглядел крайне довольным собой. Для него этот фолиант такая мелочь, а Ацуши будет чувствовать себя счастливо еще несколько дней.       Следующий этап — открытие портала.       — Так как только Ацуши знает, куда нам надо переместиться, следует использовать его лабиринты памяти, — наставлял Дазай, подзывая к себе Накаджиму. — Мне требуется контакт с кожей человека, чьими лабиринтами я хочу воспользоваться. Ты ещё не умеешь входить в них, а уж тем более искать нужную информацию, но именно это и надо сделать прямо сейчас.       Ацуши подумалось, что Акутагаве к его сосредоточенному виду не хватает только пера. Казалось, что тот готов был записывать за Дазаем слово в слово хоть кровью по коже. Но занятый своими вещами и вынужденный держать вещи Ацуши, Акутагава внимал молча и неподвижно.       — Ацуши, руку. — парень послушно вкладывает свою ладонь в широкую руку с длинными пальцами Дазая и тут же закрывает глаза. — Сейчас тебе надо представить свою деревню. Чем больше деталей, чувств и воспоминаний связано с этим местом, тем проще мне будет открыть портал.       Первым делом Ацуши вспомнился запах фруктового сада в самом цвету. Он вспомнил домик родителей, в который каждый раз возвращался с таким удовольствием после долгого дня. Лицо матери — доброе, лучистой и ласковое. Лицо отца — мягкое и добродушное. Раньше папа брился, но сейчас опустил бороду, находя удовольствие в уходе за ней. Как-то раз Ацуши даже дарил ему набор для бритья, изготовленный в городе на заказ. Целый сезон деньги на него копил! Безумно хотелось порадовать и в итоге получилось…       — Не отвлекайся, Ацуши, — мягко прервал вдруг поток мыслей Дазай. — Вспомни дома соседей, дорожки и деревья.       Ацуши принялся прокручивать в голове знакомый маршрут от храма к дому, по которому ходил каждые выходные.       И тут Дазай запрокинул голову, влил в себя зелье, поморщившись от горьковатого вкуса, вытянул свободную руку и стал выводить фигуру с углами пальцами. Чем дольше он колдовал, вызывая в пространстве искры, тем менее острой по краям становилась фигура. Будто из прямоугольника делают овал, стирая углы.       — Обожаю, когда он так делает, — не без ноток восхищения в голосе прошептал Чуя сам себе.       — Колдует? — не менее восхищенный, переспросил Акутагава.       — Выпендривается, — смеется Чуя. — Знает, что выглядит Эсхелл как горячо…       Растерянный, Рюноске постарался абстрагироваться от Чуи и внимательно следить за тем, как именно Дазай обтесывает волшебство.       Круги стали размашистыми, а затем плавными, точно выверенными. Старший ведьма последний раз очертил окружность и замедлился.       — Деревня Миядзаки, — произнес он, а затем выбросил руку, будто пронзая пространство.       Все четверо отпрянули прочь, когда портал загорелся ярким солнцем, хлынувшим из деревни. Ацуши засмеялся, впервые в жизни столкнувшись с настоящей магией.       — Акутагава! — зовет Дазай. — Портал закрывается сразу, как ты теряешь концентрацию. Так что не вздумай отвлекаться! Порвет иначе и тебя, и тех, кого ты переправляешь.       Технически подобные порталы можно использовать как оружие. Акутагава прекрасно различает предупреждение и наставление. Так вот, слова про разрыв были наставлением.       Чуя, не теряя времени, подхватывает под руку Акутагаву и направляет его в портал.       Стоит только Рюноске оказаться в облитом солнце городке, как он теряет всю свою напускную серьезность. Глаза его распахиваются, а руки сами собой крепче прижимают к груди врученные вещи. Он всю жизнь прожил в серых, грязных местах. Насколько же прекрасен пейзаж без тесных улочек, прижимающихся друг к другу зданий с потрескавшейся краской. Акутагава и не подозревал, что может так дышаться. Легкие его запели, получив долгожданный кислород. Ведьма прикрыл глаза, погружаясь в звуки природы, которая только-только очнулась от зимней дремы. Акутагаве хорошо и так спокойно…       Дазай со смешком кивает на Акутагаву, ловя взгляд Ацуши. Тот вежливо улыбается, но не испытывает желания высмеять своего ведьму.       Каждому нужно хотя бы несколько минут, чтобы побыть наедине с собой. Ацуши понимает чувства Акутагавы. Много лет назад он и сам с благоговением подставлял лицо солнцу, счастливый, что страшные помещения для содержания детей в приюте навсегда остались позади.       Да. Ацуши понимает.