Глава 10
3 августа 2025 г., 17:33
В комнате повисла гнетущая тишина. Казалось, что каждый посторонний звук стал слишком громким, даже шорох помятой рубашки на плечах Азирафеля, который застыл напротив, растерянно глядя на Кроули. Их взгляды были устремлены друг на друга, словно в ожидании чего-то важного, но никто не решался произнести ни слова. Мысли беспорядочно метались в поисках выхода, но в этой вязкой тишине они лишь запутывались, как невидимые нити, связывающие их вместе в этом напряженном моменте и привнося неясность и тревогу.
— Ну, смотря какой именно смысл ты вкладываешь в это понятие, — прищурившись, пространно ответил Кроули.
— Тот, кто принимает наркотики — наркоман, — однозначно произнес Азирафель, подавленно взглянув на пакетик с белым порошком, и отложил его на джинсы.
Кроули отвел взгляд, задумчиво прикусив нижнюю губу. Он понимал, что может с легкостью солгать. Запутать Азирафеля сотней самых разнообразных теорий, выстроить длинные объяснения с глубоким экскурсом в историю, где каждый факт был бы тщательно подобран, чтобы скрыть правду. Ведь пока он даже не признал, что этот порошок является именно наркотиком и можно просто превратить все в шутку, подтвердив, что это средство от головной боли, бессонницы или похмелья. Но когда Кроули вновь поднял глаза и встретился с открытым, доверчивым лицом Азирафеля, то его сердце отчаянно сжалось от осознания того, что близкий ему человек не заслуживает обмана.
— Так это все же … наркотик? — вновь тихо спросил Азирафель, прерывая его размышления.
— Да, — вздохнув, решительно произнес Кроули. Он резко приподнялся и сел, упираясь спиной в изголовье кровати.
— Но… но зачем это тебе? — Азирафель низко опустил голову, почти прижимая подбородок к груди, и раздосадовано глядя исподлобья.
Если бы Кроули был у себя дома, то он обязательно закурил бы, позволяя дыму медленно подниматься к потолку, словно это был его способ укрыться от пытливого, внимательного взгляда, который сейчас неотступно следил за ним. Но вместо этого он лишь высоко поднял брови и обвел глазами комнату, пытаясь отвлечься от настойчивого внимания Азирафеля. Он продолжал нервно прикусывать губы, выдавая свое внутреннее напряжение, и старался подобрать правильные слова.
— Скажем так, — сдержанно произнес он, снова глядя в настороженные серые глаза, — это то, что помогает мне справиться со сложной психо-эмоциональной ситуацией, с которой часто связана моя работа, а иногда и моя жизнь с ее бешеным графиком. Бывает сложно поддерживать определенный уровень работоспособности, когда смена на съемках длится по восемь-двенадцать часов, а ты просто уже не в состоянии адекватно реагировать на происходящее.
— И как часто тебе это требуется? — спросил Азирафель, нахмурив брови.
— Время от времени, — неопределенно ответил Кроули, пожав плечами.
— А давно ты… принимаешь? — Азирафель коротко кивнул в сторону пакетика с порошком.
— Достаточно давно, чтобы научиться контролировать свое состояние, — произнес Кроули, внимательно глядя ему в лицо.
— Вчера, когда ты приехал ко мне, ты был… — Азирафель поджал губы и запнулся, не зная, как выразиться точнее.
— Под дозой? — подсказал Кроули. Азирафель торопливо кивнул, — да, под минимальной. И только лишь для того, чтобы просто подняться с постели и начать хоть как-то функционировать. Ну, ты же и раньше видел меня с утра, обычно я совсем не в форме.
— А после, когда мы занимались с книгой и рисунками, ты …. — Азирафель вновь сделал вынужденную паузу, явно не владея необходимым сленгом.
— Хочешь спросить догонялся ли я? — коротко усмехнулся Кроули. Азирафель снова кивнул. — Нет, мне этого не требовалось. Мы пили много кофе и были заняты. Так, что если бы не твой чувственный порыв, то я мог бы проработать с набросками еще достаточное время. В общем, бывают такие моменты, когда мне сложно справиться с собой, ведь ты же сам вчера сказал, что я слишком эмоционален.
Азирафель замолчал, отводя задумчивый взгляд, а Кроули посмотрел на часы. Им обоим внезапно стало неловко в ситуации, которая явно требовала больших объяснений на так и не озвученные вопросы. Кроули направился в душ, пока Азирафель, переодевшись в халат, возился с завтраком, подогревая блинчики и перемалывая кофе в старой ручной кофемолке. Завтракали они тоже в непривычной тишине, перекинувшись лишь парой будничных фраз. Азирафель смотрел в собственную тарелку, размеренно разрезая блинчик и обмакивая его в вишневый джем, пока Кроули пил кофе неотрывно глядя на него. На его живом лице мелькали отголоски обрывочных мыслей, а в глазах отражалось явное желание сказать что-то еще. Он даже несколько раз приоткрывал рот, чтобы начать говорить, но в последний момент передумывал, лишь делая очередной глоток кофе. Кроули понимал, что Азирафелю потребуется еще некоторое времени, чтобы осмыслить информацию, к которой он оказался совсем не готов, прежде чем они, возможно, снова вернуться к этому разговору. И Кроули решил дать ему столько времени, сколько потребуется.
Только находясь в коридоре и прощаясь, Азирафель поднял на него спокойный, тихий взгляд и Кроули потянулся к нему, заключая в объятия и целуя с какой-то особой трепетной нежностью, на которую Азирафель сдержанно ответил.
Когда же за Кроули закрылась входная дверь, Азирафель опустил плечи и вздохнул. Он вернулся на кухню, убрал со стола, помыл посуду и прошел в ванную комнату, где принял душ в каком-то непривычном оцепенелом состоянии, будто выполняя все действия автоматически. Когда он вошел в гостиную, то увидел, что Кроули и, правда, вчера все привел на столе в порядок: закрыл и убрал химикаты, отмыл кисти от клея, выбросил использованные ватные диски, сложил в стопки страницы книги и наброски рисунков.
Азирафель сел на свое место и надел очки, собираясь продолжить реставрационные работы, но стоило ему обратить внимание на рисунки, сделанные вчера рукой Кроули, как поток мыслей, который он так старательно сдерживал все это время, обрушился на него подобно ледяной лавине, захлестывая и неотвратимо погружая в шок осознания. Он откинулся на спинку стула и невольно сложил руки на груди, огорченно хмурясь и продолжая смотреть на мастерски выполненную графику.
Он о таком и подумать не мог… Наркотики. Черт возьми! В его смутном представлении они были уделом больных, отчаявшихся, опустившихся на самое дно людей, которые живут в лондонских подворотнях и лишились всего из-за этой ужасной зависимости. Они колются, нюхают, курят… да Бог знает, что они там делают, чтобы уйти от реальности. Азирафель никогда не стремился знать подробности, всегда стараясь даже мысленно держаться от этой темы, как можно дальше. Но, чтобы их принимал человек, наделенный такой внешностью, харизмой, популярностью и талантом… Азирафель снова посмотрел на рисунки и, не выдерживая, взял в руки всю стопку, нетерпеливо пересматривая их, мучительно сжимая губы и качая головой. Он не мог понять, как такое вообще возможно?!
Азирафель глубоко вздохнул, отводя болезненный взгляд в сторону, и неожиданно вспомнил о совсем молодом человеке, который тоже посещал с ними сеансы психотерапии. Смерть. Так он себя называл и, кажется, считал это весьма остроумным. Он признавался в том, что был из благополучной, богатой семьи и его жизнь казалось идеальной. Ни в чем не нуждаясь, он с самого детства был окружен роскошью, заботой и вниманием. Он ненавидел учиться и, похоже, никогда не собирался работать. Он прожигал свою жизнь, развлекаясь, балуясь алкоголем и наркотиками, но Азирафель был убежден в том, что это происходило лишь потому, что парень просто был еще молодым и глупым. Он был тем самым, чье поведение являлось следствием неосознанной попытки найти смысл в хаосе. Чего только стоят его пафосные заявления о попытках самоубийства и нежелании жить, которые было сложно воспринимать серьезно.
Азирафель, погруженный в собственные размышления, чувствовал, что окончательно запутался, а в душе поселилось тревожное ощущение беспомощности. Он пришел к неутешительному выводу, что не знает о наркозависимости ровным счетом ничего. Лишь разрозненные факты, которые слышал когда-то давно — вот и все его познания. Ему явно требовалась информации, чтобы хоть как-то ориентироваться в этом неоднозначном вопросе. Азирафель еще раз осмотрел стол и с сожалением понял, что сегодня совершенно не настроен продолжить работы по реставрации. Он поднялся и, обнаружив свой телефон на столе, взял его в руки и пересел в кресло, собираясь основательно изучить все, что касалось этой опасной и малоприятной темы.
Азирафель провел целый день за чтением с полсотни самых разных научных статей и фундаментальный трудов по большей части медицинского содержания, посвященных изучению наркозависимости. Каждая статья и каждая строчка казались ему важными, и он погружался в них с такой интенсивностью, что время перестало существовать. Он прервался только тогда, когда почувствовал, что буквы на экране уже начали двоиться, а глаза слезились от напряжения. Пришлось отложить телефон в сторону и заварить чай, чтобы немного отвлечься. Пока он находился на кухне, то услышал короткий звук входящего сообщения. Азирафель вернулся с чашкой ароматного чая к столу и взглянул на экран, читая сообщение от Кроули, который прислал ему ближайшие даты, когда он свободен, и в которые они смогли бы продолжить реставрацию.
Азирафель, устало вздыхая, отложил телефон. Он был так сильно перегружен информацией, которую тщательно изучал в течение всего дня, что решил ничего не отвечать и обсудить детали при встрече. Для ужина было уже слишком поздно, поэтому вновь устроившись в кресле, Азирафель сделал несколько глотков чая, пытаясь успокоить свой разум. Мысли вновь возвращали его к изученной за день теме, но мозг отказывался анализировать столь противоречивый материал, вызывая лишь головную боль. Азирафель решил незамедлительно лечь спать в надежде на то, что сон принесет ему хоть какое-то облегчение.
Новый рабочий день пролетел на редкость легко и быстро, а мысли в голове упорядочились, создавая более четкую картину и приводя к определенным выводам. Азирафель закрыл кабинет, сдал ключ и направился на вечерний сеанс психотерапии. Тема, предложенная Агнессой Псих для обсуждения, показалась ему неожиданно простой, поэтому он позволил себе отвлечься на нечто более важное и сконцентрировал все свое внимание на некоторых участниках сеанса. На Смерти, который безучастно созерцал пространство и, судя по наушнику в ухе, продолжал слушать музыку и Кроули, который опоздал и предпочитал зависать в телефоне, отвечая на вопросы психотерапевта с присущим ему юмором и иронией.
Но ни что в их поведении не показалось Азирафелю странным, хоть как-то указывающим на наличие и схожесть их проблемы. И как он не старался заметить то, о чем так подробно было описано в прочитанной им литературе, но так и не преуспел в том, чтобы применить свои знания на практике.
Когда же сеанс подошел к концу, и Кроули, привычно закурив, ждал его около Бентли, Азирафель остановился рядом с ним в некоторой нерешительности и настороженно спросил:
— Кроули, ты в порядке? — он старался звучать спокойно, но в его голосе чувствовалось напряжение.
Кроули вопросительно поднял брови, явно удивленный таким началом разговора.
— Ты уверен, что тебе стоит садиться за руль? — продолжил Азирафель, чем вызвал еще большее недоумение на лице Кроули. — Ты не употреблял ничего сегодня? — спросил он чуть тише и, обеспокоенно оглядываясь по сторонам.
Кроули беззвучно рассмеялся.
— Азирафель, если хочешь, то я могу уступить тебе водительское место, — шутливо ответил Кроули и улыбнулся.
— Ты же знаешь, что у меня нет прав, — сухо произнес Азирафель, продолжая внимательно смотреть на него, — но ты мне не ответил.
— Не волнуйся, я в порядке. Ты же знаешь, я всегда в порядке, — заверил Кроули, выбрасывая окурок и собираясь открыть дверь.
— Я в этом не уверен, — не согласился Азирафель, слегка нахмурившись. — Твоя манера вождения как раз подразумевает обратное. Она совсем небезопасна.
— Но раньше тебя это не смущало, — сохраняя беспечный тон, заметил Кроули и усмехнулся.
— Смущало, но раньше я не знал о возможных причинах и думал, что тебе просто нравится гонять по городу, как сумасшедшему, — Азирафель многозначительно посмотрел на него, и в его глазах читалось беспокойство, смешанное с упреком.
— Ты прав, мне действительно нравится такой стиль вождения, и он никак не связан с тем, на что ты так настойчиво намекаешь, — весомо произнес Кроули, после короткой паузы. — Садись, иначе мы опоздаем в Ритц, я заказал нам столик, — добавил он с искренней улыбкой.
Азирафель растерянно поджал губы, просто не в состоянии отказаться от такого искушения, как ужин в лучшем ресторане, о котором уже давно мечтал. Он сел в Бентли, несмотря на остатки сомнений и незамедлительно пристегнулся, вновь назидательно обращаясь к Кроули:
— Только, осторожней, пожалуйста.
— Конечно, — в ответ кивнул Кроули.
Они успели добраться до ресторана вовремя и провели замечательный вечер в роскошной атмосфере дорогого заведения. Азирафель с восхищением наслаждался всем: изысканными блюдами, превосходным вином и впечатляющей обстановкой. Правда, Кроули показалось, что он время от времени бросал на него пристальные взгляды, словно что-то проверяя и оценивая, но это никак не помешало им обсудить дальнейшие планы по реставрации и составить график, исходя из свободного времени Кроули.
Но то, что Кроули заметил тогда за ужином в Ритц, стало повторяться с заметной регулярностью: после очередного сеанса психотерапии, во время прогулки в парке и даже когда они просто проводили время в квартире Кроули за просмотром фильма. Вопросы Азирафеля о состоянии Кроули стали более частыми и навязчивыми, пронизанными не только рядовым беспокойством, но и откровенным недоверием. Кроули ощущал нарастающий дискомфорт, но старался не подавать виду, что это его как-то задевает.
***
Азирафель сидел за столом, методично раскладывая и перепроверяя выбеленные и вычищенные страницы книги, пока Кроули задумчиво ходил по комнате, несколько дергано разворачиваясь и описывая новый круг. Он, то приближался, то отдалялся от поверхности стола, на которой лежало несколько прошлых набросков и сохраненный стараниями Азирафеля оригинал, которому предстояло дать вторую жизнь. По словам Азирафеля заказчик был в восторге от полностью воссозданного Кроули рисунка и ожидал, что восстановление других окажется не менее качественным. Но Кроули сомневался, понимая ответственность и разницу этих совершенно разных с профессиональной точки зрения процессов. Кроули резко остановился и замер, опираясь руками о стол и вновь напряженно сравнивая свою работу с работой автора. Он простоял так несколько минут, а потом, сорвавшись с места, стремительно вышел на кухню, откуда донесся щелчок зажигалки и звук открывающегося окна. Кроули долго не было, а когда он вернулся, Азирафель отвлекся и поднял на него проницательный взгляд. Янтарные глаза Кроули неестественно блестели. — Ты выглядишь как-то иначе, — со всей серьезностью произнес Азирафель, придирчиво разглядывая его. — Ты что-то принял? — Что? — Кроули непонимающе нахмурился. — Ты точно не под кайфом сейчас? — переспросил Азирафель более понятным, как ему казалось, для Кроули языком. — Мы же работаем с редкой книгой, а это требует концентрации и, поэтому… — Азирафель, хватит! — резко перебил его Кроули. — Почему ты постоянно спрашиваешь меня об этом, заставляя оправдываться? — Потому что я беспокоюсь, — ответил Азирафель, его голос стал жестче. — Ты ведешь себя странно, и это не в первый раз. Я не могу просто закрывать на это глаза. — Беспокоишься? — Кроули отрывисто фыркнул. — Или ты просто не доверяешь мне? — Это не вопрос доверия, — лицо Азирафеля стало строгим. — Это вопрос ответственности. Мы работаем с ценным экземпляром, и я не могу позволить, чтобы что-то пострадало из-за твоего… состояния. — Моего состояния? — Кроули нетерпеливо выпрямился, вскинув подбородок. — Ты думаешь, я не справлюсь? Что я не способен контролировать себя? — Я думаю, что ты сейчас не в себе, — холодно ответил Азирафель, не прерывая зрительного контакта. — И если ты не можешь признать это, то, возможно, нам стоит сделать перерыв. — Мне не нужен перерыв, — дерзко выпалил Кроули, а его губы сомкнулись в жесткую линию. — И не нужно контролировать каждый мой шаг. Это начинает порядком раздражать. — Тогда объясни, что с тобой происходит, — тон Азирафеля смягчился, давая понять, что это не требование, а скорее просьба. — Я не понимаю твоего состояния. Кроули глубоко вздохнул, усмиряя внезапную вспышку гнева, но так и оставаясь стоять около стола. — Извини, — уже спокойнее произнес он, виновато глядя исподлобья. — Я ничего не принимал и даже не собирался. Я вышел покурить, потому что все еще сомневаюсь в том, что правильно вижу авторский стиль и боюсь испортить оригинал рисунка, до конца не разобравшись в нюансах. И пока я курил, то, кажется, что-то нащупал, что-то едва уловимое, но важное, чтобы восстановление было выверенным и точным. Пойми, это мучительный поиск. Возможно, это озарение как-то отразилось на моем лице, когда я вернулся, раз ты заметил его, но почему то принял за то, что тебя так испугало. Кроули замолчал, нервно прикусывая губы. Огонь в его ярких глазах погас, а взгляд медленно блуждал по лежащим на столе рисункам. Азирафель, оставаясь на своем месте, не двигался, отложив страницы и сцепив руки в замок. — Хорошо, — ровным тоном произнес он, прерывая напряженное молчание, — спасибо, что прояснил ситуацию, так все встало на свои места, — его губы дрогнули в подобии улыбки, но взгляд оставался непреклонным. — Но будет лучше, если ты вообще откажешься от того… от всего того, что … ты употребляешь, потому, что это разрушительный и необратимый процесс для здоровья. Кроули ничего не ответил. Он лишь выдвинул из-за стола стул и сел, все еще ощущая на себе пристальное внимание Азирафеля. Они провели некоторое время в молчании. Азирафель вернулся к незавершенной работе над книгой, а Кроули долго сидел, продолжая смотреть на почти утраченный оригинал рисунка, и машинально перебирал пальцами карандаш, словно это помогало ему сосредоточиться. Спустя полчаса Азирафель решил выпить чаю и предложил сварить кофе, но Кроули отказался. Его тонкая кисть уже скользила по бумаге, прорисовывая детали и преображая рисунок. Азирафель остановился у него за спиной, залюбовавшись легко ложащимися линиями и, удовлетворенно улыбнулся, вновь обретая спокойную уверенность в том, что они завершат все работы в установленный срок.***
Солнце медленно садилось, окрашивая небо в теплые оттенки оранжевого и розового, когда Кроули заглушил мотор Бентли, припарковавшись около модельного агентства. Ему предстояла долгая ночная смена для очередного модного издания, с которым, по словам Вельзевул, их ожидало очень выгодное сотрудничество. Кроули чувствовал усталость, накопившуюся за последние дни. Несколько напряженных съемок в другой студии, мероприятия, посвященные продвижению альбома Скверны, и знакомство с командой нового музыкального лейбла — все это основательно выматывало. Он был рад своей востребованности, но в последнее время ощущал, что балансирует на грани. Его разум был перегружен, а тело требовало отдыха, который он себе не позволял. Вестибюль агентства, как всегда, был заполнен людьми. Модели, стилисты, фотографы — все куда-то спешили, обсуждая последние тренды и планы на съемки. Кроули, опустив голову, быстро прошел к лифту, стараясь остаться незамеченным. Он не хотел ни с кем разговаривать, не хотел отвечать на вопросы или принимать комплименты. Ему нужно было побыть наедине с собой, хотя бы на несколько минут. Он поднимался на нужный этаж, низко опустив голову и задумчиво рассматривая пол, а когда двери открылись, сразу же направился в туалет. Он вымыл руки и остановился перед зеркалом, встретившись взглядом со своим отражением и хмурясь. На него смотрел все тот же стройный, привлекательный мужчина с острыми чертами лица, но немного бледный и с вымученной улыбкой. Кроули запустил руку в карман пиджака, нащупав его привычное содержимое: снуфер и кокаин. Его пальцы сжали пакетик, но он не спешил его доставать. Он знал, что не давал Азирафелю никаких обещаний, но отчетливо помнил о его вполне конкретной просьбе — не употреблять. Конечно, можно было притвориться, что Азирафель имел в виду — не употреблять при нем, но Кроули точно знал, какой именно смысл тот вложил в свою просьбу. Азирафель хотел, чтобы он остановился и завязал. И лгать не было никакого резона, особенно самому себе. Кроули сглотнул, прикусывая губы и все еще мучительно раздумывая, как именно поступить: подчиниться привычке или попытаться устоять и отказаться от дозы. Он никогда не считал себя слабаком. Просто в его жизни встречалось слишком мало людей, ради которых стоило меняться. Казалось, что Азирафель был одним из них. Кроули грустно усмехнулся своему отражению, словно пытаясь убедить себя, что все под контролем. Он резко вздернул подбородок, выпрямился и вышел из туалета, направляясь в сторону гримерной. Пакетик остался в кармане, но его присутствие ощущалось, как тяжесть, которую он пока не мог сбросить. В просторном помещении, где царила суета подготовки к съемкам, Кроули остановился в дверях, окинув присутствующих беглым, но оценивающим взглядом. Его появление не осталось незамеченным — десятки глаз, восхищенных и любопытных, устремились на него. Он очаровательно улыбнулся, коротко кивнув в знак приветствия, и уже собирался двинуться дальше, когда почувствовал легкое прикосновение к своей руке. — Привет, нам нужно пройти дальше по коридору, — приветливо улыбнулась Нина, мягко потянув его за руку. — После пожара Вельзевул распорядилась оборудовать отдельную гримерную для звезд со статусом VIP, так что идем. — Приятно, когда тебя настолько ценят, — иронично ухмыльнулся Кроули, следуя за ней. Новая гримерная оказалась меньше по размеру, но в ней ощущалась атмосфера уюта и спокойствия. Кроули встретил там несколько знакомых моделей, с которыми ему уже доводилось работать, и их присутствие лишь подтверждало то, что предстоят съемки на очень высоком уровне. Он заметил Фурфура, одиноко сидящего с краю и принимающего участие в таком большом проекте впервые. Сдержанно приветствуя друг друга, каждый занял подготовленное для него место, и персонал приступил к работе. — Странно не почувствовать здесь вони Хастура, — съязвил Кроули, обращаясь к Нине, которая мягко провела по его волосам, убирая их со лба и фиксируя заколкой. — Что в этот раз ему не удалось впечатлить Вельзи своей истерикой? — О, а ты не знаешь? — насмешливо спросила Нина. Кроули отрицательно покачал головой. — На днях тут было целое светопреставление, которое он устроил прямо во время съемок, когда не увидел своего имени в списках. Он визжал и матерился, словно обезумивший, пугая статистов, пока Вельзевул силой не затолкала его в свой кабинет, но так ничего и не смог добиться. Кстати, в твой адрес тоже прилетало много самых красочных эпитетов, — она многозначительно подняла брови. — Нисколько не сомневаюсь, — весело фыркнул Кроули, — я смотрю, что она снизошла своим благоволением к Фурфуру? — Да, решила дать ему возможность проявить себя, — кивая, подтвердила Нина. — Новый проект, новые лица — хорошая перспектива. Ты кстати в полном порядке? — она улыбчиво скользнула взглядом от лица Кроули по его телу. — В каком это смысле? — он удивленно улыбнулся. — Ну, не знаю, следы синяков, засосов, царапин во всю спину? — смеющимся шепотом спросила она. — Если — да, то предупреди сейчас, чтобы я могла подготовиться. — А что кому-то сегодня понадобится мое обнаженное тело? — Кроули игриво вскинул брови. Нина вместо ответа вложила ему в руки эскизы запланированных съемкой образов. — Гребанный ад, — с восклицанием произнес Кроули, — и все это ты собираешься нарисовать на мне? — Дааа, сегодня тебе придется стать экспериментальным холстом целой команды. Что-то предстоит нарисовать, что-то просто наклеим. По ситуации, — судя по выражению лица, Нину явно вдохновляла подобная нестандартная перспектива. — Так мне есть о чем волноваться? — Нет, — ответил Кроули, — да с чего бы это? — Ну, не знаю… — игриво протянула Нина, — твой друг показался очень милым и даже застенчивым, но мало ли… — Тааак! — выразительно выдохнул Кроули, ехидно добавляя, — не знал, что у вас с Мэгги остается время для сплетен. Нина непринужденно улыбнулась, а ее глаза счастливо заблестели. — Как у вас с ней? — поинтересовался он, смягчая тон. — Все замечательно, — с тихой радостью ответила Нина. — Она просто чудо. Я никогда не знала более светлого, доброго и отзывчивого человека. Мы проводим много времени вместе, и я не перестану благодарить тебя за ту встречу, — добавила, она немного краснея. Кроули кивнул, чувствуя искреннее тепло в ее словах. — Но ваш общий друг, со сложным именем… — Нина осторожно продолжила. — Мэгги предполагает, что вы с ним встречаетесь? Кроули выдержал неоднозначную паузу. Он помнил о том, что Азирафель настойчиво просил никому не рассказывать об их отношениях и был, мягко говоря, недоволен тем, что у Мэгги могут закрасться подозрения на их счет, после того, как они все вместе встретились в парке. Кроули задумчиво медлил с ответом. — Да, ладно, — Нина тихо прервала неловкое молчание. — Она уже и так обо всем догадалась. И о нем, и о вас. Просто удивилась тому, что он не решился ей рассказать, хотя они давно дружат. Также Мэгги заметила, что он постоянно светится от счастья в последнее время. Кроули мягко улыбнулся. — Да, это правда, — он не стал отрицать очевидное, — но Азирафель крайне щепетилен и просил не распространяться по этому поводу. — Конечно, — Нина добродушно кивнула, — но я очень рада за вас обоих, — негромко добавила она, возвращаясь к созданию нужного образа. Работа в студии шла в привычном напряженном ритме. Дагон и еще несколько приглашенных фотографов давали четкие указания, искали лучшие ракурсы, управляли эмоциями участников и часто меняли экспозицию. Кроули позировал, улыбался, встраиваясь в атмосферу и искусно флиртуя с камерой. Он три раза смывал грим полностью, вновь возвращаясь в кресло и отдавая себя в руки визажистов. Голова начинала болеть от непрерывного гула фена, запах лака раздражающе бил в нос, слои тонального крема ложились на его лицо словно маска, скрывая истинное состояние от окружающих, которое медленно ухудшалось без привычной поддержки. Спустя несколько часов выдался первый перерыв. Нина сварила ему тройную порцию кофе, немного удивившись такой странной просьбе. Кроули внимательно посмотрел на коллег. Все они держались, стараясь не выдавать усталости. Некоторые тоже пили кофе или энергетики, кто-то курил, другие предпочли временно покинуть съемочный павильон и Кроули прекрасно понимал для чего. Фурфур молчаливо сидел на соседнем кресле, сомкнув тяжелые веки. От яркого света софитов у него сильно покраснели глаза, и ассистент уже искала подходящие капли. Спустя еще час пришло время для фотосессии в направлении боди-арт, объединяющим элементы косметики и живописи. Предстояло два этапа: совместный и индивидуальный. Кроули снова принял душ и, раздевшись до пояса, сел на высокий барный стул, чтобы обеспечить команде визажистов удобный доступ к своему телу. Он прикрыл глаза, ощущая легкие прикосновения к себе сразу нескольких пар рук, и старался сидеть неподвижно. Нина сосредоточенно расписывала его лицо, сверяясь с эскизом. Казалось, что он исчерпал себя, то и дело, опуская плечи и вздрагивая от щекочущих мазков кисти, а бороться с усталостью становилось все сложнее. — Ты можешь принести мне сигарету? — спросил Кроули, надеясь немного расслабиться. — Хорошо, как только закончу последние элементы, — тихо отозвалась Нина, — но курить тебе придется из моих рук, потому что твоими уже занимается Майки. Кроули издал невнятный звук согласия, понимая, что не может даже кивнуть, чтобы не испортить ее кропотливую работу. Запах сигаретного дыма и долгие затяжки немного помогли снять накопившееся напряжение. Когда же команда завершила создание его образа полностью, он поднялся и прошелся по студии, медленно подходя к зеркалу. Ему требовалось увидеть себя и постараться ощутить смысл своего облика, проникнуться содержанием и принять его сущность, чтобы быть достоверным перед камерой. Кроули остановился напротив зеркальной поверхности, встретившись со своим отражением, и застыл от изумления, понимая, насколько ужасающе точно этот образ соответствовал его внутреннему состоянию. Единый монохромный цвет. Внезапно преломляющиеся линии, нанесенные на его кожу, были не просто мазками краски — они казались трещинами, болезненными разрывами, которые вот-вот раскроют его изнутри, обнажая рвущийся наружу хаос. Они перетекали от лица по шее к плечам и рукам, расползались по груди и спине, где каждый штрих, каждый излом кричал о том, что он так старался скрыть: о боли, о смятении, о том, что он больше не может держать себя в руках. Его черные очки идеально вписывались в эту картину, а огненные волосы резко контрастировали, словно имитируя нечто безумное или даже дьявольское. Кроули невольно отшатнулся от столь реалистичного отражения собственных демонов, отводя взгляд и переключая внимание на других участников съемок, но это не помогло. Голова раскалывалась от шума и суеты, тело дрожало от перенапряжения, и он сжал кулаки, чтобы совладать с собой. Но дрожь не уходила — она шла изнутри, из самой глубины, где скопилась усталость, раздражение, отчаяние. Дагон просила всех собраться на подиуме, чтобы приступить к групповому этапу. Она что-то говорила, просила переместиться, развернуться, занять свою позицию, но Кроули казалось, что он слышит ее голос все хуже. Его взгляд, скрытый за темными очками, постоянно устремлялся в сторону гримерной, где на спинке кресла остался висеть пиджак, храня запретное содержимое кармана. Злость вперемежку с горьким чувством обреченности поднимались в его душе, заставляя сердце усиленно биться, пока тело противостояло изнеможению и работало на камеру. К пяти утра все участники съемочного процесса начали выдыхаться. Ситуация накалилась, когда одна из моделей, ввязалась в перепалку с костюмером, обвиняя его в слишком плотных бретельках лифа, которыми она натерла плечи. Дагон объявила длительный перерыв, сообщая, что индивидуальный этап будет представлять собой съемочную карусель, потому что они не укладываются по времени. Рабочий персонал в ускоренном порядке пытался организовать сразу несколько съемочных зон для каждой модели по отдельности, чтобы съемки проходили одновременно, а фотографы сменялись по кругу. Это означало лишь одно — долгих перерывов больше не будет, но есть шанс, что фотосессия закончится быстрее. — Так, я прошу внимания, — громко произнесла Нина, — вам необходимо быть предельно аккуратными, чтобы не испортить боди-арт, поэтому рекомендую оставаться в той одежде, которая на вас уже есть. Старайтесь не прислоняться к спинкам кресел, не соприкасаться с другими частями тела и предметами, если не хотите, провести на гриме дополнительное время, — строго добавила она. Кроули медленно вернулся к высокому стулу и опустился на него, ссутулив плечи. Он закурил, подавленно глядя в пол, а потом и вовсе закрыл глаза. Чертовски хотелось спать, просто упасть и отрубиться, чтобы все это, наконец, закончилось, но он понимал, что впереди остался самый тяжелый момент в его работе. Момент, когда ты в кадре лишь наедине с безжалостным объективом камеры, которая бездушно зафиксирует все твои промахи и фальшь, которые никак нельзя допустить. Его работа — это постоянная, изматывающая конкуренция, где каждый только и ждет чужого провала, чтобы занять место повыше в рейтинговом списке. Поэтому так важно владеть собой, находя все новые возможности для самовыражения: очаровывать, завораживать, удивлять, а если нужно, то и шокировать своей неординарностью. И подчас это совсем непросто, особенно когда ты чувствуешь себя до такой степени разбитым. — Кроули, — донеслось до него, словно издалека, но он даже не открыл глаза. — Кроули, ты меня слышишь? — настойчиво повторилось вновь, а чья-то рука коснулась его бедра, обтянутого черной кожей узких брюк. — Кроули, — близкий шепот над самым ухом заставил его вздрогнуть. Рядом с ним стояла Дагон в широкой белой рубашке и бесформенных брюках. Ее глаза с расширенными зрачками выдавали не меньшую усталость, но выражение лица оставалось сосредоточенным. Она внимательно смотрела на него, держа в руке чашку с горячим кофе. — Кроули, с тобой все в порядке? — тихо спросила она с ощутимым беспокойством. — Да, — бесцветно отозвался Кроули, заметив, что сигарета в его руке погасла, и никак не мог вспомнить сделал ли он хоть одну затяжку. — Ты уверен? — негромко продолжила Дагон. — Мне кажется, что с тобой что-то не так. Ты словно не слышишь меня на площадке. Я совсем не вижу твоих эмоций, лишь их блеклую тень, — она напряженно разглядывала его. — Что с тобой? — он промолчал, мысленно соглашаясь с каждым ее словом. — Послушай, если в группе это еще допустимо, то сейчас тебе предстоит работать один на один. И не только со мной. Прошу, соберись, сделай все, на что ты способен. Покажи, кто здесь лучший! В ответ Кроули лишь глубоко вздохнул и часто закивал. — Сколько осталось до начала? — спросил он. — Четверть часа еще есть, — ответила Дагон, мягко похлопав его по бедру. — Давай, ты справишься. Этот проект крайне важен для нас всех. Дагон отошла, присоединяясь к другим фотографам, а Кроули решительно поднялся, направляясь к выходу. Он прошел в гримерную и забрал с кресла свой пиджак. Вновь оказавшись в туалете, он запер дверь, отшвырнул в сторону ненавистную вещь и, безостановочно заметался, меряя небольшое помещение нервными шагами. Он был похож на разъяренного раненого зверя, который сам загнал себя в ловушку и понимал, что выход у него только один. Он не мог позволить себе умыться. Не мог сползти по стене, прислонившись к ней спиной. Не мог даже с силой ударить кулаком в зеркало, которое сейчас раздражающе отражало его бессилие. Но он все еще мог остаться профессионалом в глазах коллег и порвать всех к чертям на этой гребанной фотосессии! Кроули остановился и поднял с пола пиджак. Его продолжало лихорадить, когда он сжал в одной руке снуфер, а другой выкладывал на гладкой поверхности столешницы тонкую, ровную дорожку из белого порошка, заглушая собственные самоуничижительные мысли. Один глубокий вдох и Кроули почувствовал привычный прилив энергии. Все его чувства мгновенно обострились, насыщая восприятие яркими красками, словно с глаз спала пелена. Он передернул плечами, уверенно глядя на свое отражение и, хищно улыбнулся, готовый к любым преображениям, больше не ощущая ни усталости, ни сомнений. Возможно, он снова проиграл самому себе, но только не тем, кто ждал его в студии. Сегодня так было нужно! Кроули вернулся в съемочный павильон, когда перерыв подходил к концу и модели занимали места в подготовленных локациях. Он снова чувствовал азарт, возбуждение и эйфорию. Нина тщательно осмотрела его грим, и он занял свое место в ослепляющем свете софитов. Камера снимала его с рекордной скоростью, а фотографы сменялись калейдоскопом, требуя живых эмоций, ярких акцентов, полного погружения в созданный образ и быстрых решений. Время стремительно пролетало в сумасшедшем ритме, но Кроули совершенно этого не ощущал, а в минуты коротких перерывов подзаряжался, поддерживая нужное состояние. Он был воплощением гибкости, легкости, раскованно взаимодействуя с фотографами и улавливая их пожелания еще до того, как они успевали до конца их озвучить. Дагон сменила предыдущего фотографа на заключительном этапе и, Кроули лукаво улыбнулся, понимая, что именно сейчас в этот решающий момент нужно превзойти все ожидания заказчика. В созданном образе он мог быть кем угодно: балаганным шутом, падшим ангелом с растерзанной в клочья душой или самим дьяволом со смертоносной улыбкой. В паре с Дагон они исключительно точно понимали друг друга, и именно ее объективу он был готов раскрыться по-настоящему. Она, воплотив в каждом снимке всю свою фантазию и талант, опустила камеру и отрывисто произнесла, обращаясь к Кроули: — А теперь сам! Сделай то, что хочешь! Он задумался всего на мгновение, сначала низко опустив голову и разглядывая собственные руки, а потом резко упал на колени. Его ладони сжали обнаженные плечи, медленно скользя по телу, и в каком-то немыслимом, убийственном отчаянии уничтожая созданный боди-арт. Он стирал искусно прорисованный образ, словно в неистовом порыве избавляясь от чуждой ему сущности, и делал это с таким надрывом, как будто сдирал с себя собственную кожу. Он запрокинул голову и раскинул в стороны руки, а из его легких вырвался мощный, оглушительный крик. Это было запредельно откровенное и шокирующее зрелище. Камера Дагон безостановочно фиксировала каждый миг этой восхитительной сцены: трагичной и освобождающей. — Стоп! — выкрикнула она в звенящей тишине. Кроули опустил голову и увидел усталую, но довольную улыбку на ее лице, понимая по обращенным на них взглядам участников съемки, что они, кажется, превзошли все ожидания. А Нина смотрела на них с нескрываемым восторгом.***
Пятничный вечер выдался теплым и солнечным. Азирафель вышел после сеанса психотерапии, с воодушевлением осматриваясь вокруг, и остановил свой взгляд на Кроули, который ждал его около Бентли. Он стоял спиной, прижимая телефон к уху и одновременно пытаясь прикурить сигарету, а его волосы ярко горели в лучах заходящего солнца. Азирафель спустился со ступеней и подошел ближе, прислушиваясь к напряженному голосу. — Какая прекрасная погода, — мило жмурясь, произнес Азирафель, дождавшись, когда Кроули закончит разговор. — Мы могли бы прогуляться по набережной, посмотреть на закат и зайти куда-нибудь выпить чаю, — с улыбкой предложил он. — Прости, но сегодня ничего не получится, — Кроули нахмурился и покачал головой. — Почему? — удивился Азирафель. — Ты не говорил мне, что будешь занят. — Да я и сам не знал, — Кроули глубоко затянулся. — Мне внезапно позвонили и сказали, что снова перекроили график. Я должен быть в студии через час с четвертью, но все еще успеваю подвезти тебя домой. Азирафель расстроенно опустил глаза, сожалея о не сложившемся вечере. — Это надолго? — скупо уточнил он. — Да, до самого утра, — ответил Кроули, скривив губы и с досадой добавляя, — вот же черт… — Что? Что-то еще? — Азирафель беспокойно оглянулся. — Нет, ничего, просто… ладно, все нормально, садись, — быстро произнес Кроули, открывая дверь. Они выехали на оживленную дорогу, неожиданно свободную от пробок, несмотря на конец рабочей недели. Азирафель смотрел в окно, недовольно поджимая губы каждый раз, когда слышал, как на телефон Кроули приходили новые сообщения. Ему хотелось провести этот вечер совсем иначе. Когда Бентли плавно затормозила перед домом, Кроули повернулся к Азирафелю с виноватой улыбкой. — Я хотел бы попросить тебя об одолжении, — начал он с несвойственной ему осторожностью. — Мы могли бы перенести нашу работу по реставрации с субботы на воскресенье? — Зачем? — спросил Азирафель. — Я боюсь, что мое состояние завтра будет далеко от идеального, — нехотя признался Кроули, — и мне потребуется много времени, чтобы… ну, прийти в себя. Азирафель едва удержался от того, чтобы осуждающе не закатить глаза и продолжил немного рассерженным тоном: — Но мы договаривались о том, что именно завтра окончательно завершим все работы, Кроули. Я уже запланировал встречу с заказчиком на понедельник. И что прикажешь мне теперь делать? Все отменить? — Нет, не нужно ничего отменять, Ангел, — примирительно отозвался Кроули, поворачиваясь к нему. — Я обещаю, что мы обязательно доделаем все в воскресенье. Даже если придется просидеть за работой всю ночь — я готов! Азирафель отвернулся, продолжая возмущенно молчать. — Ангел, прости, я правда не знал, что все так сложится, — Кроули подался вперед, положив подбородок на напрягшееся плечо Азирафеля и, потянулся, чтобы поцеловать его. — Ладно, что ж… — неохотно протянул Азирафель, коротко дернув плечом, — я завтра доделаю свою часть работы без тебя, — он холодно взглянул на Кроули. — Хорошо, так и договоримся, — мягко произнес Кроули, торопливо касаясь теплыми губами нежной кожи за ухом Азирафеля и все еще чувствуя его недовольство, — и очень прошу тебя не расстраиваться так сильно, — тихим шепотом добавил он. Азирафель вздохнул, не глядя на него, и коротко кивнул в ответ, открывая дверь Бентли. В субботу Кроули, как и предполагал, вернулся домой только утром. Он вошел в квартиру и прислонился спиной к закрытой входной двери, не снимая темных очков и устало прикрывая глаза. Ночная смена выдалась напряженной, затянутой и немного нервной: то осветительное оборудование неожиданно выходило из строя, то представитель заказчика пытался внезапно менять концепцию съемки, приводя в замешательство и моделей и фотографа. Кроули чувствовал, как будоражащее действие наркотика в крови медленно угасает, уже уступая место отголоскам характерной головной боли и хорошо знал, что за этим последует, если ничего не предпринять. Первые часы кокаинового краша — самые опасные, поэтому он прошел в гостиную, на ходу избавляясь от очков и одежды, небрежно скидывая ее на диван, и скрылся в спальне, захлопывая за собой дверь. Несколько торопливых глотков крепкого алкоголя обожгли горло, и Кроули ощутил, как внутренности наполняются теплом, а голова тяжелеет. Ему требовалось уснуть как можно скорее и проспать столько, сколько удастся, чтобы избежать пика ломки, пока организм не возьмет свое за частые злоупотребления и надругательства над собой. Кроули знал, что проснется уже в фазе отката, как происходило с ним много раз и ему снова предстоит окунуться в этот ад. Его сон был беспокойным и прерывистым, наполненным обрывочными сновидениями и кратковременными провалами в забытье, когда казалось, что он словно безостановочно падает в бездну, а тело бесконтрольно содрогалось то и дело, меняя свое положение на широкой постели. По прошествии нескольких часов Кроули резко вздрогнул и открыл глаза, натыкаясь взглядом на темноту плотно занавешенных окон спальни. Его лихорадило, а подушка была мокрой от пота. Он медленно принял сидячее положение, прижимая колени к груди, дрожа всем телом и опуская на согнутые ноги разболевшуюся голову, в которой навязчиво пульсировала единственная мысль о новой дозе. Кроули старался не шевелиться, чувствуя, как даже малейшее движение отзывается ломотой во всем теле. Он слышал оглушительное биение собственного сердца в висках и шее, а перед закрытыми глазами стремительно сменяющимся калейдоскопом проносились фрагменты вчерашних съемок. Минимальная доза кокаина была бы привычным спасением, которое избавила его от этих разрушительных ощущений, хотя на деле она всего лишь новый виток замкнутого круга всей его жизни. Кроули знал это слишком хорошо, поэтому еще вчера принял решение, что постарается избежать подобной иллюзии спасения в эти выходные. Он вновь лег на постель, укрывшись с головой одеялом, но понимая, что его состояние не позволит ему уснуть. Все тело продолжало ломать и трясти и Кроули, стиснув зубы, терпел, настойчиво отгоняя от себя навязчивые мысли, которые неотступно преследовали его. Так прошли несколько часов, прежде чем он смог подняться и все еще дрожа и неуверенно ступая, прошел в душ, чтобы снять скопившееся в мышцах напряжение. Даже слабый свет невыносимо ослеплял и Кроули предпочел темноту. Шум воды оглушал и раздражал, а руки продолжали трястись, мешая регулировать воду. Горячие струи стекали по спине, но Кроули казалось, что вода лишь обжигает кожу ледяными иглами, заставляя дрожать сильнее. Он мысленно повторял себе, что все прекратиться, стоит только еще подождать, перетерпеть и заглушить рвущийся наружу хаос. Он все это уже неоднократно проживал в себе, когда время от времени пытался соскочить и избавиться от зависимости. Пусть и ненадолго. Но воспаленный разум неустанно твердил о заветной дозе, которая прекратит мучения мгновенно. Просто выключи воду. Вернись в спальню и открой верхний ящик тумбочки около кровати. И все! Жизнь вновь заиграет насыщенными красками, а все неприятные ощущения исчезнут. «Хмм, до следующей дозы, — упрямо сопротивлялся Кроули, закрыв глаза и прижимаясь лбом к влажной стене». Мысли в его голове стремительно рождались и так же стремительно распадались, как только он хотел сосредоточиться. Запах геля для душа показался настолько отвратительным, что Кроули, поморщившись, попытался поставить его на место, но промахнулся и тот с грохотом упал вниз. Кроули резко вздрогнул и выключил воду, желая оказаться в тишине, но вместо этого он только отчетливее услышал шум в раскалывающейся голове. Зеркало напротив запотело, но Кроули избегал смотреть в него, словно там было лицо, которое он не хотел видеть. Он, покачиваясь, прошел на кухню и, натолкнувшись взглядом на солнечный свет за окном, болезненно сощурился, нервно шаря рукой по поверхности стола в поиске темных очков, которые никак не мог надеть, бессмысленно вертя в руках. Промелькнувшая мысль о сигарете или чашке кофе вызвала мгновенную тошноту, и Кроули вышел в коридор, но остановился, схватившись рукой за стену. Он крутил головой, будто потерявшись в собственной квартире, и не мог вспомнить о том, куда и зачем шел. Темные стены, потолок и пол давили и двигались, готовые смять его и он хаотично метался по комнатам, не находя себе места и совсем не ориентируясь. Беспокойство нарастало, сопровождаемое слуховыми и зрительными галлюцинациями, на которые он усилием воли старался не реагировать. Кроули стремительно терял силы. Тотальная физическая слабость и истощение накрывали его, как закономерная плата за эйфорию и гиперэнергию, которые он все без остатка растратил на съемки. Он не помнил, как добрался до спальни и внезапно обнаружил себя сидящим на полу напротив занавешенных окон. Ему продолжало казаться, что вокруг в темноте кто-то перемешается, надвигаясь на него, и это заставляло его неосознанно вздрагивать. Кроули незряче смотрел на часы, но не мог понять который сейчас час и всякий раз неестественно усмехался, вновь погружаясь в состояние тревожности, чередующееся с моментами абсолютной апатии. Именно состояния апатии, переходящего в истерическую тоску Кроули боялся больше всего. Он остро ощущал, как его воспаленное, обессиленное сознание захватывают ужасающие образы прошлого, всплывая в памяти до невыносимого реалистично и от них не было спасения. Только принятие и мучительное ожидание того, что они не смогут поглотить его до конца и полностью уничтожить. Он сидел в темноте и, глядя перед собой, что-то неразборчиво шептал пересохшими губами, а из-под очков по впалым щекам текли слезы. Кроули не знал, сколько прошло времени, когда впервые почувствовал, что может осмысленно пошевелиться и глубоко вздохнуть. Он сухо сглотнул и повернул голову, глядя на дверь, ведущую в гардеробную. Даже сама мысль о том, чтобы пройти туда казалась ему не посильной, но, приложив немалые усилия, он поднялся, перемещаясь на кровать. Голова болела и кружилась, кровь стучала в висках, во рту ощущалась дикая сухость, а тело плохо слушалось. Кроули медленно поднялся. Он был нагим, слабым и едва держался на ногах, но делал осторожные шаги в сторону гардеробной. Кроули, ощущая дрожь, надел черный шелковый халат и забрал с верхней полки черный кейс для лекарств. Он осторожно прошел на кухню, ощущая, что чувство дезориентации отступило и сел на высокий стул, тяжело дыша от усилившейся тахикардии. Единственный глоток виски был строго дозирован, чтобы не привести к опьянению, а лишь снять тремор. Кроули трясущимися руками расстегнул молнию на кейсе, извлекая из него несколько блистеров с таблетками. Он разжевал их, не запивая, и достал из холодильника пакет со льдом, заворачивая его в полотенце и прикладывая к затылку, чтобы унять головную боль. Все его действия были доведены до автоматизма, ведь только так можно было постепенно восстановиться после кокаиновой ломки. Кроули посмотрел на часы, на этот раз точно распознавая время — около пяти вечера. Все шло стандартно: этап за этапом. Он забрал кейс и оставил в раковине на кухне таящий лед, после чего пошатываясь, вернулся в спальню, где снова сел на пол. Организм отчаянно требовал передышки. Состояние Кроули все еще оставалось слабым и заторможенным. Мысли безжизненными и мрачными, а эмоциональная опустошенность чувствовалось слишком остро. Кроули бессмысленно созерцал темноту, когда до его слуха донесся слабый звук открывающейся входной двери и осторожные приближающиеся шаги. Он резко вздрогнул и нахмурился, не поверив в то, что галлюцинации могли вновь вернуться. Он посмотрел в сторону закрытой двери, а когда ручка повернулась, то на пороге возник знакомый мужской силуэт. — Кроули, — позвал Азирафель и включил в спальне свет. — Выключи, пожалуйста, — глухо простонал Кроули, низко опустив голову. — Но я… — Азирафель растерялся, — я тогда ничего не увижу… давай просто убавлю до минимума, — он завозился с выключателем, справившись не сразу, а когда справился, то внимательно посмотрел на Кроули, который сидел на полу, вытянув и скрестив длинные ноги, в черном халате и темных очках, болезненно бледный с взъерошенными огненными волосами и помятым лицом. — Как ты? — спросил Азирафель, тихо проходя и присаживаясь на край постели. Он был одет так торжественно, словно собрался посетить какое-то публичное мероприятие. Запах одеколона со сладкими тяжелыми акцентами заставил Кроули испытать приступ удушья. — Как видишь, — слабо выдохнул Кроули и сдержанно улыбнулся. — Да, выглядишь не очень, — заключил Азирафель, — съемки так затянулись, что ты только недавно вернулся? — Нет… не совсем… просто еще… не пришел в себя, — тяжело произнес Кроули, с трудом выговаривая слова. — Я знаю, что не должен был приходить. Мы ведь договаривались встретиться только завтра, — после недолгого молчания немного смущенно заговорил Азирафель, — но я подумал… Представляешь… в это просто невозможно поверить… — он воодушевленно поднял брови, продолжая говорить. — Я еще два месяца назад пытался купить билеты в Ковент-Гарден… но не успел… все так быстро раскупили… был просто сумасшедший ажиотаж. И я оставил заявку на сайте на случай, если вдруг кто-то откажется… и вот сегодня… сегодня, представляешь, в день премьеры мне пришло оповещение, что вернули два билета на «Волшебную флейту». И я успел! Успел их выкупить для нас! — глаза Азирафеля восторженно сияли. — Это такая удача! Преисполненная ликованием сбивчивая речь Азирафеля звучала для Кроули словно пытка. Яркий свет, насыщенный запах парфюма только усугубляли его и без того нестабильное состояние, но серые глаза лучились такой радостью и надеждой, что Кроули не мог позволить себе высказать неудовольствие. Он лишь смотрел на него с немного грустной улыбкой и сдавленно произнес после долгой паузы: — Азирафель, прости… я не смогу пойти с тобой сегодня. — Но я думал, что ты, как обычно, просто поспишь после ночной смены, и все будет в порядке, — Азирафель расстроено поджал губы. — Ты же понимаешь, что это не просто… усталость. Мне действительно… плохо, — с усилием выговорил Кроули, отрывисто выдыхая. — Сними очки, — попросил Азирафель и Кроули безмолвно потянулся рукой к металлической оправе, его пальцы все еще немного дрожали. Картина состояния Кроули, открывшаяся Азирафелю, выглядела и правда ужасающе. Всегда яркие, подвижные глаза словно остекленели, зрачки слабо реагировали на свет, сужаясь медленнее обычного, а вокруг залегли темные тени. Лицо вымученно осунулось, приобретя серый оттенок, а тонкие губы казались обескровленными. Он еще никогда не видел его таким. — Это неприятные последствия абстиненции, как я понимаю, — со значением констатировал Азирафель, пристально вглядываясь в его лицо. — Я много читал об этом и о разрушительных последствиях воздействия наркотиков на организм и еще о том, что… — Прошу, не начинай, — тихо проговорил Кроули и отвернулся. В спальне повисла давящая тишина: липкая и тяжелая, пропитанная постыдной беспомощностью и невысказанным осуждением. Кроули оставался неподвижен, а Азирафель заерзал на постели и нетерпеливо достал из внутреннего кармана часы. — Может быть… ты все же сможешь… как-то подняться и собраться, — попытался настаивать Азирафель, глядя на время. — Мне бы очень не хотелось упустить исключительно редкую возможность, и не попасть на шикарную премьеру. Билеты на такие удачные места — вся сцена будет, как на ладони, — он, упрямо сведя брови, вопрошающе посмотрел на Кроули. Кроули стиснул челюсти и, прикусив губы, сделал нечеловеческое усилие над собой. Он приподнялся и медленно встал, но, почувствовав резкое головокружение, пошатнулся и опустился на кровать рядом с Азирафелем. На лбу выступили капли холодного пота, и стало очевидно, что его слабость не просто временное недомогание, а последствие тяжелой интоксикации. Азирафель оценивающе смотрел на него и Кроули заметил, как в его взгляде проскользнул едва уловимый упрек. Кроули размеренно задышал через нос, успокаивая усилившееся сердцебиение. — Кажется, что мне все же придется пойти одному, — разочарованно произнес Азирафель, опуская взгляд и качая головой. — Похоже, что так, — тихо отозвался Кроули, упираясь руками в кровать и сжимая пальцами простынь. Азирафель смотрел на него еще несколько долгих минут и молчал, прежде чем осторожно коснулся напряженной кисти, которая оказалась холодной и влажной, и сухо произнес: — Ты приходи в себя, пожалуйста. Я жду тебя завтра, как договаривались? — Да, — Кроули слабо кивнул, не глядя на него. Азирафель в утешительном жесте коротко сжал его руку и отстранился, поднимаясь с кровати и медленно направляясь в сторону выхода и выключая свет. Кроули слышал, как закрылась входная дверь, и щелчок ключа, поворачивающегося в замке, эхом отозвался в тишине квартиры. Он прикрыл глаза. В груди поднималось острое желание закурить, привычный способ успокоить нервы, но в его нынешнем состоянии это было совершенно немыслимо. С тяжелым вздохом он перебрался обратно на пол, прислоняясь спиной к изножью кровати. Летний вечер мягко спускался на город, и свет уже не казался таким обжигающе ярким. Кроули дотянулся до пульта, и плотные шторы разъехались в стороны, открывая его взгляду панорамный вид на темнеющую высь. Еще каких-то пара часов и на небосклоне появятся первые звезды. Он глубоко вздохнул, устремляя отрешенный взгляд к горизонту, и подумал о том, что возможно следовало просто принять дозу и как обычно быть в форме, вместо того, чтобы пережить подобное унижение. Кроули, испытывая мучительные сомнения, уснул только после полуночи, а утром проснулся рано. Разбитым себя он чувствовал гораздо меньше, чем ожидал, хотя легкий тремор в руках и тупая головная боль настойчиво напоминали о вчерашней ломке. Желудок протестовал против пустоты и принятых таблеток, скручиваясь в неприятной судороге, поэтому Кроули вышел из дома заранее, чтобы позавтракать в кофейне на соседней улице. Он редко завтракал, всегда ограничиваясь лишь несколькими чашками кофе, но сегодня ему требовалось восстановить силы для того, чтобы успешно справиться с реставрацией последнего оригинала рисунка и завершить финальные работы над остальными. Он подъехал к дому Азирафеля раньше назначенного времени и, заглушив мотор Бентли, вышел на улицу, доставая из кармана пиджака пачку сигарет. Утреннее солнце согревало жителей большого города непривычным теплом, а мимо проходили семейные пары с детьми в футболках и легких брюках, но Кроули было холодно даже в черной водолазке, пиджаке и джинсах. Вполне предсказуемые ощущения для его состояния. Азирафель уже ждал его, вежливо посторонившись и предлагая пройти в квартиру. Кроули не решился на поцелуй, а лишь кивнул и мягко улыбнулся в знак приветствия. Он заметил, что в комнате на большом столе уже все подготовлено к продолжению работы, так же, как и то, что на вешалке, на дверце шкафа все еще висел черный строгий костюм, в котором вчера был Азирафель, направляясь на премьеру в оперу. Кроули подошел к столу и выдвинул стул. Его все еще познабливало, но он, понимая, что пиджак будет сковывать движения, снял его и аккуратно повесил на спинку. Азирафель в светлой рубашке и домашних брюках расположился напротив, перебирая еще неподшитые страницы книги. Кроули взял в руки сделанные ранее наброски и тщательно просматривал, настраиваясь и стараясь сосредоточиться на деталях. Еще немного дрожащие пальцы выдавали его состояние и Азирафель, бросив на него короткий оценивающий взгляд, предложил: — Я могу сварить тебе кофе… — он сделал паузу, сухо добавляя, — если нужно. Кроули неловко замер и плотно сжал листы бумаги. — Нет, спасибо, только стакан воды, если несложно, — глухо произнес он. — Конечно, — Азирафель поднялся и скрылся на кухне. Кроули опустил руки. Листы были слегка смяты там, где он слишком сильно сжимал их. Он быстро разгладил их ладонью, как будто стирая следы своего напряжения и сел за стол. Азирафель вернулся со стаканом воды и поставил его рядом с Кроули, занимая свое место напротив. Кроули сделал несколько торопливых глотков и отставил стакан подальше, чтобы случайно не разлить и не испортить лежащие поблизости оригиналы. Он немного нервничал, понимая ответственность, возложенную на него, но старался совладать с собой, чтобы выполнить все идеально. Кроули перебирал в руках карандаши, регулировал освещение, передвигая лампы, и беспокойно поправлял плотные манжеты водолазки, словно они мешали движению запястий. Когда его рука едва приблизилась к авторскому оригиналу, Азирафель придирчиво поинтересовался: — Ты собираешься остаться в очках? Карандаш замер в руке, так и не коснувшись бумаги. Кроули ничего не ответил. Он лишь снял очки и с преувеличенной аккуратностью отложил их в сторону. Его взгляд оставался прикованным к еще нетронутому оригиналу, но пальцы непроизвольно дрогнули, а костяшки побелели от напряжения. Кроули намеренно обнажил свою уязвимость — не для того, чтобы просить о снисхождении, а для того, чтобы Азирафель почувствовал тяжесть своего недоверия. Он все еще не мог принять, что тот сомневался в нем, вновь заставляя испытывать вину и ощущать осуждение. Он хотел заставить Азирафеля разделить свой дискомфорт. Но Азирафель смотрел в печально-болезненное лицо Кроули без доли какого-либо сострадания. Он словно лишь хотел увидеть подтверждение своих предположений и оценивал его состояние с точки зрения готовности выполнить необходимую работу качественно. Он внимательно наблюдал за тем, как рука Кроули уже привычным, отточенным движением скользила по бесценному оригиналу, а линии ложились размеренно и точно, не давая подвергнуть сомнению его скрупулезное мастерство. Напряжение висело в воздухе, но оба продолжали работать в тягостном молчании. Кроули прерывался лишь изредка — откидывался на спинку стула, сдержанно потягивался, сжимая ноющую шею. Его взгляд скользил от почти восстановленного оригинала к окну, каждый раз неизбежно натыкаясь глазами на костюм Азирафеля, висевший на вешалке у него спиной, как красноречивое напоминание о случившемся. Когда восстановление было окончательно завершено, Кроули поднялся и вышел на кухню. Едва он щелкнул зажигалкой, как в дверях появился Азирафель. Они не смотрели друг на друга. Он прошел к раковине, включил воду и принялся отмывать кисти от клея с нарочитой тщательностью — до тех пор, пока Кроули не затушил сигарету. — Я проголодался. Может пора перекусить? — сдержанно предложил Азирафель, избегая прямого зрительного контакта. — Я не против. Закажи нам что-нибудь на свое усмотрение, — ответил Кроули, собираясь вернуться в комнату. — Тебе лучше выбрать самому, потому что я не представляю, что тебе сейчас нужно … — Азирафель сделал многозначительную паузу и Кроули остановился, бесшумно выдыхая, но не оборачиваясь. — Я собирался заказать здесь, — он протянул ему телефон, неловко приблизившись. — Хорошо, я посмотрю, — согласился Кроули, забирая телефон из его рук, который Азирафель передал ему слишком быстро, словно из желания избежать прикосновений. Обедали они тоже в молчании. Кроули не отрывал взгляда от лосося, запеченного с розмарином — легкоусвояемый белок был просто необходим в его состоянии. Азирафель заказал ризотто с белыми грибами и тартар из креветок, но не делился восторгом, который обычно испытывал. Завершающий этап работы представлялся для Кроули наиболее ответственным. Нанесение туши поверх карандашных линий требовало особой осторожности и соблюдения профессиональных принципов. Стоило сделать один неверный мазок или ошибиться с толщиной и исправление могло занять очень много времени. Он долго осматривал тонкие кисти, выбирая подходящую, проверял светостойкость туши и подготавливался с особой тщательностью, словно от этого зависело не только само выполнение работы, а нечто большее. Кроули медленно поднял глаза, и ему показалось, что Азирафель нервничал ничуть не меньше его. Он освобождал поверхность стола от уже ненужных предметов, суетливо перемещаясь по комнате и нервно потирая руки, будто ему самому предстояло сделать финальный штрих. Кроули тихо улыбнулся его возбужденности и решительно сел за стол, приступая к работе. За окнами стемнело, но он этого не заметил, как не заметил и того, что Азирафель, желая сохранить комфорт, добавил в комнате освещения и включил еще несколько ламп. Кроули был всецело поглощен прорисовкой, сосредоточенно отслеживая каждый штрих и преображая рисунки яркостью, словно вдыхая жизнь в линии и тени. Они увлеченно погрузились в сложный, совместный процесс и обменивались лишь короткими быстрыми фразами, вновь работая, словно единый слаженный механизм. Кроули наносил слои туши. Азирафель отслеживал процесс высыхания, засекая время, наблюдая за состоянием бумаги и не позволяя ей деформироваться. Иногда он отвлекал Кроули уточнениями и тот стремительно поднимался, чтобы развеять его сомнения. Они стояли рядом, склонившись над рисунком и соприкасаясь плечами. Азирафель не стремился отстраниться и Кроули почувствовал тонкий аромат лавандовой соли для ванн, исходивший от его кожи: такой привычный и близкий, что ему захотелось прикоснуться губами к открытому участку нежной шеи. Но он сдержался, осознавая, что Азирафель, возможно, сочтет этот жест неуместным. Казалось, что прежняя напряженность между ними постепенно ослабевала, уступая место хрупкому взаимопониманию, которое то и дело проявлялось в простых, но значимых жестах. Кроули, наскоро вытирая руки, машинально искал чистое бумажное полотенце, и Азирафель, понимая его без слов, протянул сразу целый рулон. На что Кроули благодарно кивнул, встретившись с ним глазами и замечая частичку заботы в его усталом взгляде. Кроули сменил с десяток кистей и открыл сразу несколько баночек с тушью, а перепачканные лоскуты полотенец неизбежно оказывались на полу. Его гибкое тело принимало самые невообразимые позы, когда глаза искали новый ракурс, стараясь быть точными до мельчайших нюансов, а сам он продолжал творить, не обращая внимания на созданный беспорядок. Когда время уже давно перевалило за полночь, Кроули, погруженный в свои мысли, задумчиво подпер рукой подбородок. Его взгляд был прикован к восстановленному авторскому оригиналу, и он методично, мелкими, отрывистыми штрихами, дополнял его. Тонкие пальцы, испачканные тушью, невольно скользили по щеке, оставляя забавные чернильные разводы, которые делали его лицо удивительно детским и увлеченным. Азирафель, наблюдавший за ним, сжимал губы, стараясь сдержать улыбку. — Кажется, я закончил, — не отрывая глаз от рисунка, произнес Кроули, отодвигая его от себя, но продолжая внимательно рассматривать. — Мне также засечь полчаса для просушки? — спросил Азирафель, любуясь будто ожившим оригиналом. — Да, думаю, будет достаточно, — Кроули кивнул, поднимаясь и вытирая руки, но понимая, что их следует вымыть. Он направился в ванную и Азирафель расслышал его хриплый смешок — предсказуемая реакция на свое отражение в зеркале. Когда же Кроули вернулся, то на столе уже стояли две чашки с чаем и вазочка с миндальным печеньем. Все принадлежности, которые они использовали для работы, Азирафель предусмотрительно убрал со стола, а на самом краю остались лишь сделанные тушью рисунки. Кроули сел за стол, замечая, с каким воодушевлением Азирафель смотрит на них, испытывая очевидное удовлетворение его работой. Он позволил себе расслабленную улыбку и придвинул чашку, но в этот момент взгляд Азирафеля скользнул по нему, а на его лице проступила легкая, но заметная серьезность. — Мне показалось, что на оригинале растушевка получилось несколько бледнее, чем на остальных, — сдержанно произнес он. — Да, там бумага была повреждена сильнее, поэтому пришлось вмешиваться минимально, — пояснил Кроули, неловко опуская взгляд и делая глоток. — Да, я вижу, — после затянувшейся паузы ответил Азирафель и оценивающе посмотрел на руки Кроули — они больше не дрожали. — И ты учел это, не испортив фактуру. Я признателен за твою аккуратность, — взыскательно добавил он и потянулся за печеньем. Кроули промолчал, не поднимая глаз и не чувствуя вкуса чая. Благосклонное расположение Азирафеля оказалось мимолетным, словно короткий проблеск света, который погас, как только работа была выполнена. Кроули ссутулил плечи и бросил короткий взгляд на темные очки, но они оказались слишком далеко, чтобы он смог дотянуться. Азирафель разломил печенье, но не спешил насладиться вкусом, а отчего-то сминал его в руках так, что крошки сыпались на стол. Он словно мучился в какой-то нерешительности, а молчаливая пауза между ними снова затягивалась. — Кстати, вчера в опере постановка «Волшебной флейты» имела просто ошеломительный успех, — вновь заговорил Азирафель, а его лицо неожиданно прояснилось. — Костюмы и декорации выше всяких похвал в лучших британских традициях. Вокальная партия Царицы ночи превзошла все ожидания! — Он с упоением делился впечатлениями, словно переживая испытанный восторг заново. — Правда, постановщики добавили легкий современный намек с визуализацией масонских символов через проекции, но это выглядело уместно и очень лаконично. В конце публика аплодировала стоя, не желая отпускать артистов. А музыка… Оркестр и хор Ковент-Гардена не зря считаются одними из лучших в мире. Так что даже если режиссер и решил поэкспериментировать с эффектами, то великий Моцарт звучит потрясающе! — Азирафель, не сдерживая своего восхищения, глубоко вздохнул, глядя на Кроули. Кроули немного растерянно смотрел на него, не совсем понимая, как следует реагировать. Эмоции на его лице схлестнулись в противоречивой схватке. Он силился вновь обрести уверенность, поддержать душевный порыв Азирафеля и разделить его яркие ощущения. Но улыбка вышла кривоватой, а взгляд оставался неестественно застывшим. Азирафель повернул голову и вновь посмотрел на рисунки на краю стола. — Ты тоже мог бы приблизиться к прекрасному, если хотя бы немного постарался и перестал губить себя, — его прежнее воодушевление уступило место наставлению. — Эти рисунки лучшее подтверждение твоего несомненного таланта, который ты мог бы совершенствовать, вдохновляясь искусством и посещая мероприятия, подобные тому, которое ты вчера пропустил. Но для этого требуется иметь соответствующий вид и состояние, — Азирафель окинул Кроули выразительным взглядом полным демонстративного разочарования. Кроули отчаянно захотелось прикрыть глаза, но из-за отсутствия очков, он продолжал неотрывно смотреть прямо на Азирафеля, выдерживая его моральное осуждение и безмолвно принимая неприятное нравоучение. Ведь в глубине души он чувствовал себя обоснованно обвиненным и не мог этого отрицать. Азирафель, наконец, отвел взгляд, переключив свое внимание на высыхающую на рисунках тушь, и сверился со временем. — Осталось десять минут, ты планировал использовать фиксатив? — Азирафель, словно невзначай, перевел разговор. Кроули, казалось, на мгновение потерял нить происходящего и медлил с ответом. Словно он и вовсе позабыл причину, по которой все еще находился за столом в этой комнате, но бегло осмотрев свою работу, ответил: — Нет, — его голос прозвучал придушенно, и он коротко откашлялся, — фиксатив может уменьшить контраст, и сделает чёрный цвет менее глубоким. Так что ты можешь подождать еще минут двадцать и вшить их в нужные блоки. — Кроули поднялся, забирая со спинки стула пиджак и надевая отложенные со стола темные очки. — Кажется, в моем присутствии больше нет необходимости, — добавил он почти шепотом. Только когда Кроули уже дошел до маленькой прихожей, его шаги нерешительно замедлились, словно даже сейчас давая Азирафелю шанс остановить его. Стул отодвинулся с резким скрипом и Азирафель вскочил так быстро, что рукой задел край стола, но даже не обратил внимания, а лишь сжал ноющие пальцы и бросился следом, похоже, осознав излишнюю жестокость своих слов. — Кроули… — позвал Азирафель, его голос смягчился, а в глазах читался испуг, когда он замер напротив. — Кроули, подожди… я… я благодарен… правда… очень благодарен тебе за помощь, — его пальцы судорожно сжали руку Кроули. — Я бы не справился… один ни за что бы, ни справился, — тихо выдохнул Азирафель, притягивая его к себе и целуя в сомкнутые губы. Кроули слабо улыбнулся. — В конце месяца в Шекспировском театре ставят «Сон в летнюю ночь», — с придыханием произнес Азирафель, оставаясь все еще слишком близко, а его глаза проникновенно заблестели. — И мы могли бы сходить… на этот раз вместе. — Конечно, — сдавленным шепотом отозвался Кроули, его тонкие губы исказила горькая усмешка, а глаза, скрытые за темными очками пристально смотрели на Азирафеля.
