Атараксия чувств

Исполосованное утренней зарей небо прикрывало смутное марево, и сквозь распушенные листья сакуры проглядывали растушеванные розовые кляксы, очеркивали округлые цветы. С доносимым с реки мягким воздухом они опадали завесой и покровом стелились в его ногах, превращая почву в топкое болото из лепестков. Кичились на ветвях птицы и тянули стрекот немногочисленные насекомые, пробужденные после холодной зимы и длинных ночей. Господин ещё не привык поутру видеть сквозь полупрозрачные сёдзи первые лучи солнца, что рассеяно поднимали пыль в его комнатушке; не привык созерцать облитый золотом солнца конек скатной крыши. Облицованный белоснежным камнем забор не пропускал некоторые лучи, однако поднимись солнце выше, и вот оно коснулось ресниц заспанного господина. Он невольно поморщился, и тонкие брови сползлись к переносице, после чего в мгновенье тело его охватила дрожь. По ночи продрогший в одном пуховом кимоно он моментально чихнул, и тоненькие выбившиеся пряди упали на лицо. В его мутных и глубоких глазах, казалось, читалась невыносимая боль, однако он быстро скрыл её пальцами, помассировав веки и с нескрываемой тяжестью выдыхая. Грудь все ещё сдавливали последствия вчерашнего приступа, и к горлу при одном воспоминании вечера подступала противная колкость до невозможности что-либо произнести. На белоснежной пушнине отпечатались кровавые подтеки, однако господин совершенно не обратил внимания на эти мелочи, лишь прикоснулся к губам и надолго задержал угрюмый взгляд на пальцах. Топкое болото лепестков перед его глазами вновь превращалось в забытую кляксу и расплывалось, и теперь несомненно воды карали, утягивали его на дно. — Хигуре-сан… — привычно позвал господин с некой тоской, однако передернулся всем телом, когда прозвучал непривычный ледяной отклик: — Вы, должно быть, осведомлены не хуже меня, что ваш предыдущий самурай покинул резиденцию господина Коноэ. — Не дождавшись, пока сонный господин наконец придет в себя и осмелиться что-либо произнести, Сяо безропотно произнёс за него: — Вы можете звать меня, как угодно вам. Однако прошу смиренно господина об одолжении не использовать моё первое имя. Вам что-нибудь необходимо? — Настой… — слабо пошевелил обескровленными губами господин и указал на стоящую в промерзшей за ночь комнате чашку. От одного присутствия здесь этого человека сердце болезненно сжалось, и в грудь вонзились кинжалы, тревожа запекшиеся раны. — Господин, — из мерзлой комнатушки раздался сухой голос ронина, — я нарушил границы ваших покоев, это моя ошибка. Прошу вас принять соответствующие меры. — Не кори себя за это, — сдерживая сиплость голоса, тихо молвил господин, цепляясь пальцами за пушнину. — Ты — мой личный самурай, тебе позволено больше. Не стремясь нарушить воцарившуюся тишину, Сяо медленно продолжил заваривать чай, однако, необученный искусству садо, он не мог восполнить хранимую из поколения в поколения красоту церемонии аристократов и полагался только на свои скудные умения. Заварка оказалась передержанной, и зеленый чай окрасился в более темный, бурый оттенок, горьковатого привкуса. Распробовав глоток на кончике языка, господин тут же невольно поморщился, но терять лицо не захотел и в благодарность слегка склонил голову. Принесенное тепло согревало промерзшую кожу, и парень обволок ладонями чашку, в упор посматривая на плывущее отражение. Дорожки слез давно высохли, и не была заметна краснота глаз, только утомленные тоской зрачки, что потеряли ясность. Он с трудом прикрыл веки и натянул статную маску аристократа, вновь обращаясь к присевшему на почетном расстоянии самураю. В первый день службы он выглядел весьма опрятно — мрачных тонов хаори было заправлено в хакама — широкие штаны в складку — и опоясано золотистым оби, на котором болталось нэцкэ — небольшой брелок, расписанный гербом семьи Коноэ. Обычно он использовался для противовеса, но многие знатные люди умещали туда коробочку для парфюмерии и лекарств, кисет с табаком. — Ответь на один вопрос, — негромко произнес господин, отводя взгляд от строгих контуров лица и ледяных глаз, — как давно ты находишься в этой комнате? — Не так давно, как необходимо, господин? — задал встречный вопрос Сяо, покорно и вместе с тем непоколебимо гордо взирая на него сблизи. — Этот недостойный ронин ещё не знает всех правил этого дома. — Ты самурай. — твёрдо поправил господин, и Сяо противостоять не стал, покорно выслушивая сказанные в его адрес слова: — пожалуйста, запомни это. Твоей единственной задачей является моя безопасность. Обязанность — служба. Сегодня ты официально вступаешь в эту должность, Мори Сяо. — Благодарю господина Коноэ за предоставленное право службы, — сухо выплюнул он с полным равнодушием и приглушенно заметил: — катану вчера передали слуги… — Мастера выточат новую, — несдержанно перебил его господин, медленно поднимаясь с колен. — Я немедля поручу им это. Катана олицетворяет не только тебя, но и господина, которому ты служишь. Господин медленно прошёл к низенькому столику и поманил за собой сдержанного Сяо, композиционно расставляя пиалу с засушенными травами и остывшим чайником, бамбуковую циновку, на которой располагался деревянный поднос с заготовленными чашками и отдельно лежащая чашаку — половник для разливания чая. — Чайные листья высшего качества используют для приготовления «густого чая», иначе настоя. Но для начала позволь продемонстрировать основы приготовления усутя — чая с использованием тонкой чайной заварки. — Он медленно поднял пиалу с засушенными листьями и зачерпнул их ложкой, пересыпая тонкую заварку в приготовленную чашку. После чего аккуратно сложил все на место и переместил чашку на поднос, продолжая: — Вода нагревается на жаровне, однако сейчас это лишь условности. Она должна быть определённой температуры и после заливания выдержана некоторое время вместе с листьями. Окраска не должна быть темнее оливкового цвета. Прошу, — со сдержанно-ласковой улыбкой заметил господин, — в следующий раз внимательно следи за насыщением напитка. — Позвольте мне самостоятельно повторить этапы приготовления. Не дожидаясь разрешения от господина, Сяо взял в руки оставленную пиалу с засушенными листьями, однако тонкие и нежные кончики пальцев незаметно объяли его ладонь. В попытке научить правильно держать приборы господин перешёл границы допустимого, и ронин молниеносно отпустил пиалу, болезненно ударяя господина по тыльной стороне ладони. Рассыпанная заварка источала приятный аромат изысканных трав, однако происходившее между ними сочилось ядом непонимания, граничащего с презрением. С недовольством Сяо прижал сжатую руку к груди и поднялся с колен, кланяясь с безмолвным извинением в пояс. — Сяо, — мягко позвал его господин, потирая покрасневший от удара участок ладони, — скажи, тебе в детстве рассказывали о значении и правильности поклонов? Многократные неглубокие поклоны подразумевают несерьёзное отношение. — Кажется, в его голосе проскользнула некоторое разочарование, но он быстро скрыл это за натянутой маской. — Будь разумен.

***

В конце концов пути расходятся и не единожды пересекаются вновь. Отпечатываются следом чернил на бумаге или проясняются в потупленном болью сердце, разжигая пламя пожара. Господин нехотя вошёл в просто обустроенную комнату с низким столиком и кипой бумаг, чернильницей и кистью. Были в этой простоте и свой комфорт, и свое томление привыкшего к неволе молодого юноши; свои воспоминания и оставленные бессонные ночи слез. Памятное место, где уборка по его велению проходит регулярно, — единственный угол, доверху заполненный книгами и небольшой картиной, нарисованной от руки в его зрелые годы. Господин невольно, по велению сердца сделал шаг в сторону токономы — неглубокой нише в стене, на которой располагался какэмоно — полотно с каллиграфически выведенными иероглифами. Внизу распускала ветви цветочная композиция — икебана — и располагалась курильница для благовоний. Тоненькая лавандовая палочка давно обратилась в пепел и смешалась с белоснежной насыпью, и гладко выточенные камни все ещё ожидали замены. Юноша медленно присел на колени возле курильницы и из внутреннего ящика достал несколько палочек, поочередно поджигая каждую ударом кресалом по кремню. Комната наполнилась нежным ароматом и заставила встревоженного последними событиями господина почувствовать себя умиротворенно и свободно. Он сложил руки в молитвенном жесте и, не поднимаясь с колен, отдал низкий поклон покоящемуся на стене свитку, точно в нем текла жила крови. Но это была лишь последняя крупица памяти, что осталась в его руках, драгоценность и сокровище, все то, что часто тревожило старые шрамы. Но какие бы плохие воспоминания не несли бы эти иероглифы, он почтительно будет поклоняться им всю жизнь, пока не угаснет его, не потухнет и не истлеет, как медленно горящее благовоние. За поклонением и воздаянием застал его тихо вошедший в комнату Сяо, с заправленной за пояс катаной он выглядел весьма солидно и серьезно, однако глаза его выражали всё то же спокойствие. О важности процесса поклонения он был осведомлен, поэтому мешать не стал и молча застыл у двери, сминая в руках переплетенный красной лентой с печатью свиток. Минутами раннее во владения явился посыльной и наспех передал свиток, говоря немедля отдать в руки господина Коноэ. Господин лбом упирался в расписанные лентами татами и сдерживал в груди болезненно тяжелое дыхание, пальцами скользил по плетенному тростнику и судорожно и еле слышно молил о прощении. Столь хриплого и надрывного голоса Сяо не слышал давно: люди не привыкли обнажать свои слабости, предпочитая представать волевыми и независимыми. Жаловаться могли только голодающие и безземельные крестьяне, с завистью смотреть на дома господ и шёпотом проклинать уродившихся там детей. Жилось же аристократам и даймё, по их мнению, сладко и комфортно, ведь распитые ими напитки лились днем и ночью в резиденциях, в которых свет гас лишь изредка. Сяо исключением не был, прислушиваясь к мнению простых горожан и улавливая каждое сказанное слово о распоясанных аристократах. Однако в стенах этого дома и доли празднества даже за короткое время пребывание не наблюдалось, как и не тянуло угодливым запахом гостей и льстивыми речами. Здесь только тюремные стены, что огораживали одиноко бродившего средь лабиринтов потерянного журавля, тоска и горечь, спрятанные за маской благородия и правильности. Однако если не тянуло дорогим парфюмом, то явно стены пропитались лицемерием и гнилостью, перекрытые изысканными рисунками и росписью. Первое ощущение во многих случаях не больше, чем обман; похожая на мечту реальность, которую мы так желаем улицезреть. Неважно, место ли это или человек. Мягкий лавандовый запах пропитал легкие и смешался с застоявшимся воздухом комнаты. И только когда благовоние истлело наполовину, господин оторвался от поклонения и распрямил плечи, грациозно восседая на татами с закрытыми глазами. Его дыхание было слабым, точно невыносимая боль сжимала грудь, однако на заледенелой маске не выступила ни единая слеза, не скрасила мокрым следом щеку. — Ответь на один вопрос, — кротко поинтересовался господин, повторяя утренние слова: — как давно ты находишься в этой комнате? — Примите мои извинения, господин… — начал было Сяо, однако твердый голос не дал ему закончить: — Я спросил, как давно ты здесь. Сяо. — Туманные глаза пристально уставились на него, и господин незаметно попытался сжать край кимоно. — Не стоит уклоняться от ответа, я никогда не приложу руку к твоему наказанию. — Когда я вошёл, вы уже поклонялись, — ронин опустил взгляд, словно пытаясь утаить подробности, — я был здесь не так долго. Посыльной вверил мне свиток с письмом для господина. — Откуда? — привыкший ко многим неожиданным обращениям господин даже не удостоил вниманием свиток. Он чинно уселся за невысокий столик и разложил перед собой бумаги с необходимыми на подпись приказами. — Императорский двор. — Кисть так и застыла в воздухе, и взволнованный взгляд господина немедленно скользнул по свитку. — Императорский двор? — В исступлении переспросил он, однако удовлетворительный кивок был лишь поводом больших беспокойств. — Но это ведь невозможно… В лучшем случае у меня было несколько дней. — С минуту молчания он наконец продолжил шёпотом: — Прочитай, пожалуйста. С равнодушием Сяо прочистил горло и развернул свиток, напоминая картины западных художников о глашатаях, что на углах завлекают зевак и праздных торговцев. Его глаза бегло заскользили по строчкам, ознакамливаясь с текстом — иероглифы написаны довольно разборчиво, каллиграфически выведены на бумаге. — Я вдоволь наслышан о твоем своеволии в последнее время, господин Коноэ. В моем понимании, построенные мною с таким усердием условия стали притеснять твою свободолюбивую душу? Или ты и вправду думаешь, что сможешь долго противиться постоянству и правильности? Аристократы не ведут себя подобным образом, ты прекрасно осведомлен и мною научен. Однако вместо благодарности за заботу я получаю известие об отстранении личного самурая, которого я подбирал с таким трудом. Грязный оборванец с улицы оказался ценнее моего личного слуги. Я разочарован в тебе, господин Коноэ. Письмо заканчивалось не лучшим образом, и подавленность и беспокойство господина больше не было скрыто вуалью маски. Сведенные к переносице брови выделялись на фоне царившей ранее безмятежности, и грубо сплетенные пальцы выдавали в нем напряженность. Возможно, за этот момент многие мысли так или иначе посетили его, отяготили нелегкие думы, вороша неприятные воспоминания прошлого. — Приношу свои извинения, — безропотно поникнул господин, — это моя оплошность, что я заставил читать тебя столь нелицеприятные строки, когда они касались и тебя в том числе. — Всё в порядке, господин. Я привык к подобным обращениям, — спокойно сообщил ронин, передавая свиток господину, — это никоим образом меня не задело. — В этом доме я не позволю такого обращения с тобой. Давал ли господин пустое обещание или искренне старался обеспечить его комфорт, ронин мог лишь гадать и наблюдать. Время покажет: обнажит старые раны и сорвет маски, раскроет подноготную истории. Сяо с равнодушием склонил голову и без каких-либо мыслей уставился сквозь господина, что раз за разом перечитывал строки, хмурясь все больше и больше. Уже сумрак опустился на землю, кутая дворы в темные покрывала и украшая безоблачное небо вкраплениями звезд, а парень все продолжал беспокойно ступать по витиеватым коридорам, опасливо озаряясь по сторонам и старательно избегая взгляда слуг. — Господин, — сухо поинтересовался Сяо, когда они зашли в обставленную свитками и запыленными книгами темную комнату, — позвольте, уточнить один момент. — Спрашивай. — Отправитель того свитка — ваш отец, господин Коноэ…? — Коноэ Набухиро. Занимает должность кампаку уже как шесть лет… — с приглушенным, пропитанным сожалением смешком выдавил парень, опираясь на голые и безрадостные стены комнаты и сползая по ним. Рука его скользнула во выбившиеся пряди челки, поддерживая понурившуюся голову. — Прости, я втянул ни в чем не повинного самурая в семейные распри… — Разве не я причина ваших разногласий, господин? — он холодно взирал на него сверху вниз, хотя по закону чести их глаза должны быть наравне. «Самурай не может находиться «выше» господина. Самурай обязан служить и преклоняться» — правила написаны для всех, они исключительны. — Причиной не можешь быть ты, — господин отрицательно покачал головой, — всему виной только я. Кроить его душу на лоскуты Сяо не хотел, не стал и дальше тревожить запекшиеся раны на сердце или лезть в глубины тайн. Он безропотно кивнул, выражая покорное согласие, и по приказу остался с ним рядом, в безмолвии наблюдая за внутренними терзаниями, что снедали его изнутри. Без сожалений, без колебаний и внутренних беспокойств — так должно быть, так всегда и будет. Это надлежащее воздаяние и неизбежная кара, участь, от которой ему не скрыться, и гнёт богов.

***

Всполошенные неожиданным известием слуги поутру сновали из стороны в сторону, готовили изысканные блюда из дорогих морепродуктов и до блеска вычищали поместье. Возращение отца и господина многих пожилых слуг давно традиционно считалось торжественным и ответственным мероприятием, на котором готовились заморские аксессуары или диковинки со всех краев. И в этом волнении была доля правды, ведь господин не навещал сына уже целых шесть лет — с тех пор, как поступил на службу при императоре. Дворцы убранством и сервисом манили явственнее всяких изукрашенных и расписанных стен или мирных садов; фонтаны и галереи ценились дороже собственноручно выполненных картин. В отличие от сына он свободен — ему же сковал стальные цепи. Господин чинно приводил себя в порядок перед небольшим зеркалом — роскошью, доступной только знати, — и заплетал ниспадающие по плечам золотистые волосы в толстую косу. После бессонной ночи волнений и неизвестных терзаний он выглядел измученным и вялым, однако все равно старался держаться подобно благородному аристократу — статно и гордо. Он был похож на хрупкое зеркало, которое могло треснуть даже от единственного прикосновения — другие видели в нем только отражение своих представлений о господах, как и сам Сяо. Все они столь лицемерны и двулики. Ронин медленно прикрыл глаза в попытке незаметно вздремнуть, однако по истечении нескольких минут слабый голос привёл его в чувство. Возвышающаяся над ним фигура господина была похожа на статного журавля — в белоснежном кимоно с чернильными узорами, так напоминающее оперение. Украшение из жемчужин мягко ложилось на приглаженную челку и опоясывало голову, определённо подчёркивая статус. По меньшей мере продать это украшение на рынке можно за несколько сотен золотых монет, раздать малоимущим крестьянам и наслаждаться их улыбками и россыпью благодарностей. Но аристократы скупы и жадны до золотых, презрительны к бедным и одетым в клочья рабочим, они никогда не протянут руку нуждающемуся. И он не исключение. Подобные мысли пустили глубокие корни в его сознание, и теперь глаза видят лишь образ — перед ним сейчас не больше, чем пустое лицемерие, чем красноречивые слова и обещания, брошенные на ветер. Он ронин и грязь в его ногах, и ему не стать кем-то больше в золотых глазах, что со скрытой надеждой взирали на него издалека. Это противное двуличие, что приелось на кончике языка и тревожит его до тошноты. — Вы что-то хотели от меня, господин? — нехотя ответил тот на зов и холодно скользнул по нему взглядом. Однако сколько бы мерзостей ронин не держал в себе, невозможно было не сказать, что выглядел господин благородно и изысканно. — Как… как я тебе? — через силу выдавил господин, заметив на себе отрезвляющий взгляд ледяных глаз, и встревоженно сжал пальцы, — это моя несдержанность, прости. — Вам не за что извиняться, господин Коноэ. Вы выглядите подобно своему статусу, — вскользь ответил ронин и несдержанно отвернулся, желая лучше лицезреть трепетные ветви сакуры, нежели обеспокоенное лицо господина. — Спасибо, — удерживая на губах примирительную улыбку, спокойно произнёс тот и вновь вернулся к приготовлениям. Утренняя заря сменилась весенними красками безоблачного дня, точно пару дней назад вовсе не было штормов и бесконечных дождевых завес, точно не существовало того преклонения вовсе. Трепетали на ветру нежно-розовые лепестки, навевая воспоминания утерянных навсегда дней, которые теперь никогда не вернуть и так легко забыть, отпустить. Иногда они возвращаются легким покалыванием в груди или ночным кошмаром, удушьем и непонятной тревогой — иногда расплывчатыми грезами и с запахом душистых цветов. Мнимую атмосферу идиллии перебил внятный стук в дверь, за которой занимающая должность главной в поместье женщина гордо приподнимала подбородок и высокомерно смотрела на других служанок из-под ресниц. Они небольшой толпой перешептывались под дверью и ожидали для сопровождения господина. Но вместо желаемого получилось действительное — темные и ледяные глаза ронина вмиг пробрали до дрожи, и женщина покорно отступила на шаг. Молниеносно встрепенувшись и вернув прежней облик благородной девицы, она отчетливо произнесла: — Господин Коноэ Набухиро прибыл. Расстояние до императорского было немалым, и дорога в повозке в лучшем случае занимала около восьми часов с перерывами. Взволнованный столь быстрым прибытием, господин беспокойно выдохнул и принял облик невозмутимости и спокойствия, сдержанности, как и принято было на важных встречах. Сопровождающие его слуги равнодушно косились на грациозную походку, а потом привередливо осматривали идущего позади него неотесанного ронина — и что столь благородный господин нашёл в нем? Талант или преданность, быть может, он выдающийся самурай всей эпохи Эдо? Пожилых лет господин равнодушно отмахивался от окруживших его слуг, что восхваляли его сохранившуюся молодость и светлый ум, приветственно кланялись и выражали благосклонность льстивыми речами. Но только стоило появиться сыну на пороге обширной прихожей, как он тут же грозно отогнал их от себя. Рассудительный взгляд темных глаз первым делом пал на безэмоционально поклонившегося ронина, что теперь занимал благородную должность самурая, и только потом недовольно скользнул на кровного наследника. Мрачно сведенные к переносице широкие брови и презрительно поджатые губы, вздернутые подбородок и устрашающий взгляд — всё приводило молодого господина в замешательство. Однако до тех пор, пока его окружало несметное количество любопытствующих глаз и треплющихся языков, он не снимет маску благородия и не раскроет сидящий внутри глубинный страх. Покинутый отцом на несколько лет, он не утратил все чувства неполноценности перед его статной фигурой, и теперь перед суровым взглядом он держался стойко лишь снаружи. — Выметайтесь все отсюда, — грубо процедил старший господин, и точно по дуновению ветра все слуги вмиг испарились — сын в безмолвии продолжал стоять неподалеку, за ним безропотно возвышался Сяо. — Вы настолько желали меня видеть, отец, что примчались спустя шесть лет из драгоценных покоев императора? — с язвительно-печальной нотой заметил господин и низко поклонился. — Представься, — обратился он к самураю, настоятельно пропустив мимо ушей замечание сына. Грозными шагами он приблизился к ним и гордо возвысился, источая тревожную ауру власти. — Мори Сяо, — невозмутимо произнёс ронин и посмотрел в темные глаза старшего господина, ничуть не испугавшись его надменного вида. — Мори… выходец из княжества Тёфу? — он смерил его оценивающим взглядом и презрительно усмехнулся, — и как достопочтенный потомок рода оказался в низовьях классовой системы? — Он больше не ронин, отец, — настоятельно повторил парень, — самураи пятые в иерархии Токугавы. Не стоит втаптывать честное имя и службу в грязь. — Господин Коноэ, — с неким раздраженным тоном, скрытым маской равнодушия вторил он обращению в письме. Несдержанность сочилась в действиях, и угрожающе сделал шаг отец, нависая тенью над стойко державшимся парнем. — Почему ты так уверен, что он самурай? — Что вы имеете в виду…? Фраза так и не была завершена, и пальцы отца болезненно сжали челюсть и щеки, своевластно приподнимая подбородок господина и вглядываясь в затуманенные неприменением и страхом глаза. Колкая боль расползлась по горлу, и слова застряли противным комом — не в силах произнести хоть что-нибудь, ему оставалось лишь терпеть столь жестокое обращение и сжимать запястье мужчины. — Я повторю еще раз тебе, Итэр, — раздражительно выплюнул он, — ты до конца уверен, что он самурай? Они преданные воины, что защищают господина. Он же смотрит на тебя как на пустое место, словно тебя вовсе не существует. Ему совершенно плевать умрешь ты или нет… — процедил он сквозь зубы и резко отпустил подбородок сына. Твердая рука его теперь несдержанно ударила ронина, и пальцы выжгли припухший красный след на его щеке — спустя мгновенье уголки носа обагрились. Стерпевший весь направленный на него гнев господина Сяо равнодушно смерил его взглядом и утёр пальцем выступившую кровь. — Выметайся. — холодно процедил господин. — Подобный мусор в этих стенах никому не нужен. — Отец! — парень настойчиво загородил рукой ронина, не позволяя ему вновь причинить боль, — теперь это мое поместье. Не распускайте, пожалуйста, руки в его стенах. Я лично одобрял приказ о наследственной передачи этой земли непосредственно в мое распоряжение. И я никому не позволю устанавливать здесь свою диктатуру. — Ты будешь мне приказывать? — гневно уточнил господин и потянулся к закрепленному на поясе хлысту для лошади. В отношении сына грубую силу он применял лишь изредка, поэтому вместо волнения за собственную безопасность парень первым делом загородил ронина, судорожно выдыхая: — Отец. Я не позволю причинить ему боль, — он твердо продолжал стоял на своём. — Господин, оставьте, — безэмоциональный шепот ронина угрызениями отпечатался на сердце, и в тот же миг хлыст мучительно до жгучей красноты рассек кожу шеи. Только с отрезвляющей болью проясненное сознание наконец собрало воедино разрозненные кусочки головоломки. Прибытие его не случайно столь ранее, и дело даже не во времени выезда — наплевав на статус, его отец уподобился обычному посыльному. Передвижение галопом на лошади значительно облегчает поездку и снижает время в пути, и господин без раздумий воспользовался этим шансом. Именно по этим причинам хлыст был заправлен за пояс, а теперь безжалостно замахивается вновь. Однако остепенившийся после единственного удара отец опустил руку и в строгой манере приказал сыну следовать за ним. — Я присоединюсь к вам через несколько минут, отец, — дрогнул голос, и с удаляющимися тяжёлыми шагами господина тело его слабело, и волнение волнами накатывало, так противно сжимая грудь. Парень медленно облокотился о ближайшую стену и, в попытке скрыться от излишнего взгляда глаз, прикрыл рукой лицо, стараясь не растерять последние остатки гордости. Грудь его тяжело вздымалась, точно витые веревки сдерживали дыхание, и в попытке извинения приоткрывались губы, однако тут же сжимались в тонкую линию. — Сяо, — негромко позвал господин и болезненно сглотнул застрявшие слова, — Всё хорошо? — Кажется, этим интересоваться следовало бы мне, — он выразил извинение неглубоким поклоном, — я не смог защитить вас. В чём-то ваш отец прав. — Повторюсь, твоей вины здесь нет, — господин отрицательно покачал головой и под пристальным взглядом холодных глаз невольно опустил голову. — Это не больше, чем желание полностью контролировать меня. А ты исключение из его правил, поэтому он принимает попытки устранить эту «неполадку». Останься. Я не позволю кому-либо распоряжаться тобой. — Зачем вы меня защитили? — моментально поинтересовался ронин, — зачем продолжаете защищать никчемного слугу? Жертвовать собственной безопасностью не пристало господам. — Сяо, — с оттенком печали возразил господин, — я ведь неоднократно говорил, что в этом доме я не приемлю насилия к кому-либо… тем более к моему личному самураю. — Я не смог вас защитить, — в его голосе не было и доли той печали, что хотел бы услышать господин, только равнодушная условность. — Это уже неважно. Господин больше ничего не сказал и не отдал приказа, беспокойно потирая покрасневшую шею и медленно ступая вдоль стены коридора, замирая возле закрытой двери. Шевелившиеся тени, заслышав шаги, немедленно отступили и исчезли, точно вовсе не существовали и все они плод воображения. Вся жизнь точно была до боли абсурдной и нереальной — четкость зрения постепенно падала, и теперь собственные ладони казались ему расплывчатыми и темными. — Главное — не ненавидь меня, — неслышно прошептал он и скрылся за дверью, медленно удаляясь от того места, где в полном одиночестве остался ронин, запрещая себе оглядываться или чего-то желать. Жизнь — бесконечное одиночество и тоска, вечные поиски желаемого даже после того, когда весь мир потерял краски. Когда существование воспринималось болезненнее смерти и стало тягостным ночным кошмаром.