Атараксия чувств

Старая купальня — сенто — неразделённая перегородками для женщин и мужчин по причинам того, что посещать её могли только служители храма, ещё хранила в себе остатки тепла. При входе обязательно нужно было снимать обувь, раздеваться, оставляя вещи в специальных шкафчиках, и дальше следовать в отдельное помещение. Общественные бани ронин посещал нечасто, и больше семья водила его в детстве очиститься от мирской грязи, в которой он был извалян с ранних лет. Иной раз к этому месту проскальзывало некоторое отвращение, которое с годами сменялось равнодушием. Сейчас что сенто, что горячие источники — онсен — не вызывали в нем никаких эмоций или плотских желаний. Некоторые бани были на пике популярностью из-за отделенных тонкой перегородкой между мужчинами и женщинами полукомнат; некоторые же из-за обслуживающего персонала, который впоследствии мог оказывать сексуальные услуги. Сложив в пустой шкафчик все вещи и прикрывшись полотенцем, Сяо проследовал в небольшую комнатушку, по бокам которой были расположены табуретки, перекрытые перегородками, и пустые ведра. Нагретую воду давно использовали служители, и только в некоторых местах она осталась нетронута. Вдалеке, скрытый за всеми перегородками, со статной осанкой сидел господин, обмывая себя после утомительной поездки. Распущенные намокшие волосы облегали плечи и ключицы, прикрывали грудь и напряженные лопатки. Невозможно было выразить мимолетное чувство, которое на миг проскочило; мысль, что проникла в сознание и тут же исчезла, чтобы описать эту приевшуюся статность тела. Он был похож на того, кто даже в плиточных стенах, где был только он один, не отбрасывал личину господина. Где держал прямую осанку, точно это велено законом, и был изящен, подобен мемориалу, хотя давно покоился лишь на алтаре. Ронин попытался отбросить лишние мысли из головы и в полном безмолвии присел при входе. Клубами поднимающийся пар перекрывал весь обзор и слышно было только тихое журчание выливаемой на кафельный пол воды. Здесь было очень душно, и прохладные ночи уже казались неким спасением. Постепенно жар сморил тело, а холодной воды здесь не было — оставалось только принять ванну и быстро остудиться на улице. Он спешно проследовал к желаемому месту, пока лицом к лицу не столкнулся с господином, что блаженно наслаждался теплыми парами воды. Его ресницы слегка трепетали и тело покраснело от долгого нахождения здесь. Водой он был скрыт по грудь, обнажены были только острые ключицы и худые плечи. Несколько слоев кимоно и правда делают человека неузнаваемым. Господин явно почувствовал на себе чужой взгляд и моментально распахнул глаза, передергиваясь всем телом. Они смотрели друг на друга некоторое время и оба молчали, пока господин не выдавил слабое: — Прости. — Он опустил взгляд ниже и обвёл глазами подтянутое тело ронина во всей красе, разве что прикрытое полотенцем на бедрах. Слова его были невнятными и неуместными и ронин только без слов принял извинения, покорно отдаляясь от господина на порядочное расстояние. Удивительно, но как бы не строга была система и сколько бы указов не было прописано на бумаге, найдется момент и люди, которые нарушат его. Бусидо гласило о подчинении господину и месте самурая в его жизни, однако вопреки воле они сидят в одной общей бане на равных условиях. Сейчас между ними стирается та самая несправедливая граница богатых и простых, подчиняющих и подчиняющихся, и в таком свете он вовсе не кажется холодным, точно вечная зима. Он слышал много разных слухов, бродивших по округе от человеку к человеку, что господин Коноэ подобен ледяной статуэтке, коей не грех руководить всеми из-за кулис. «Говорят, что за деспотичным отцом скрывается еще более деспотичный сын с манией власти». И господин правда скрывался, только в собственной скорлупе — за слоями кимоно и гордой осанкой, за формальной улыбкой и поведением. Обнаженным и расслабленным он видел его лишь сегодня и сейчас, тем, который боится выйти из примеренной личины даже в одиночестве. Казалось, он ещё глубже погрузился в теплую воду, стараясь полностью укрыться от этого мира и, скорее всего, от себя самого — или него? Сяо посмотрел на ладони и пальцы, которые раньше ужасно кровоточили и стирались, покрывались ранами и пылью. Признавать это было противно, однако благодаря приюту господина состояние его тела постепенно улучшалось и даже вечное недоедание, от которого крутило живот, теперь не являлось проблемой. Расслабленно он прикрыл глаза и ненадолго опустошил голову от суетных мыслей. Здесь время текло размеренно, и тело согревалось, укутанное в парах горячей воды. Но грязь давно впиталась в тело, а душа стерлась в пыль, как и занесенная судьба истоптана тысячами чужих ног — невозможно ни за день, ни за сотни отчиститься от перенесённого горя или страдания. Теперь это грязный след в душе, забытый, но такой больной и чувствительный. Из мыслей его вывел тихий всплеск воды — раскрасневшийся и промокший до кончиков господин беспокойно прикрывал ладонью нижнюю часть лица и странно поглядывал на него. Взгляд был не читаем из-за паров, но он ощущал его каждой клеточкой тела — стало некомфортно. В конечном итоге господин удалился первым, и даже не то, чтобы вышел, скорее выбежал из помещения по мокрому кафелю. Из-под ресниц ронин окинул его беглым взглядом и со вздохом прикрыл глаза — парень и правда выглядел худо, точно недоедал долгое время. Со спины виднелась узкая талия и чуть выглядывали выпирающие ребра да острые лопатки, отсюда и частые обмороки, он предполагал. Однако последний момент его бессознательного состояния ещё надолго задержится в памяти: он звал его чуть ли не сквозь слезы, лихорадило его день и ночь, и лекари суетились, постоянно смачивая ему тряпку на лоб. Он казался немощным и таким слабым, точно все ещё ребенок — от образа того господина остались лишь крохи, и быть может тогда он был не господином, а Итэром…? От подобной мысли колыхнулась вода — Сяо немедля оторвался от ленивого созерцания плиточной стены, где расцветало изображение горы Фудзи, и нахмурился. Слишком горяч был сенто или повлияло что-то еще, разбираться он не стал и моментально вынырнул, покидая это место. Может святоши уже успели навести на эти воды обряд или воздух здесь пропитался какой-то слабостью, но действовала атмосфера явно удушающе и слишком успокаивающе. Ронин быстро надел вещи и вышел во двор, прохладный воздух ночи ударил в лицо и дышаться стало гораздо свободнее. Тело после горячих процедур еще сохраняло остаток тепла, и не покидало странное чувство какой-то полной удовлетворённости, которое не посещало его раньше. Грязь все еще корочкой покрывала его с ног до головы, однако казалось, что сейчас некоторая ее часть отслоилась и отпала, оставив плоть незащищённой. Он слегка зажмурился и тяжело выдохнул, продолжая путь до маленькой комнаты. Его катана осталась в комнате, и скорее в этих стенах пользоваться бы ею не пришлось, однако он готов был вновь исполнить задуманное и обнажить лезвие. Однако не успел он переступить порог, как взгляд его пал на сжавшегося в комок господина, что лежал на полу, точно стараясь сохранить тепло. Казалось ещё, он что-то тщательно скрывал, но ронин старался не затрагивать его взглядом и не беспокоить до последнего, в конце концов все же обратившись: — Господин, вам плохо? Парень от чужого голоса резко вздрогнул, и его укутанные темной пеленой глаза с некой стыдливостью метнулись по фигуре Сяо. На знакомый отклик тело господина среагировало незамедлительно, и вновь странные мысли залезли в голову, от которых он попытался убежать и скрыться. Сильнее он уткнулся в собственные руки лицом и с хрипотцой выдавил, пока тело билось в незаметной дрожи: — Ничего… можешь ненадолго оставить меня одного? — Как пожелаете, — сухо отчеканил ронин и прикрыл за собой дверь, прогуливаясь по гладим камням средь голых сакур, что обрамляли это уединенное место. В храмах он и правда не был давно, и подзабыл эту спокойную атмосферу жизни, которая казалась ему лишь мечтой. Близилось время, когда служители должны были погасить свет и лечь спать, и завтра проснуться вновь с колоколом и песней молитв. Других беспризорников и бездомных здесь он не видел, пусть и несколько раз обошел территорию храма, пока совсем не склонило в сон. Порог комнаты он переступил только после полуночи, когда подобно спящему журавлю уткнулся лицом в теплые одежды господин. Было непонятно, кутался ли он от холода или страха, что его окружал, от бессилия перед тревожными кошмарами или от чего-то еще. Но эта слабость его перед окружающим миром лезвием полоснула по чёрствому сердцу ронина — он безжалостно сжал руки в кулаки и презрительно отвернулся. Что-то беспокоило и тревожило его в этом путешествии, и сложно было догадаться, что конкретно. На цыпочках ронин проследовал к углу комнаты, где осталась его катана, и негромко обнажил серебристое лезвие — всё, как и в ту ночь, — безоружный и упокоенных во снах господин и в роли безжалостного убийцы он сам, верный самурай без чести. Её давно втоптали в грязь людские ноги, однако он продолжал отчасти следовать привычкам Бусидо, которые не касались личных мотивов. Верно, это личные мотивы и не больше, незаслуженная кара небес или проклятье судьбы. Ронин медленно занес лезвие над чуть приоткрытым горлом господина и крепко сжал пальцы на рукояти. Мучительно текли минуты, а лезвие так и не достигло кожи спящего, не ранило владельца, а вновь вернулось обратно, заброшенное в угол. Сяо безнадежно уперся лицом в ладони и спустился на пол, через силу выдыхая и сквозь пальцы взглядом скользя по дрожащему телу. Краем он уловил тянущийся по полу холод ночей. Ни футона, ни тонкого покрывала здесь не было, и спать приходилось подобно монахам на татами, укрываясь только собственной одеждой. Но даже это иной раз не спасало, именно поэтому многие служители были весьма закаленными, что не скажешь о комнатном и тепличном парне, что выбирается из дома в редких случаях. Ронин весьма долго испытывал смутные терзания, вызванные его жалким видом, пока наконец не стянул с себя легкое хаори, в которое был одет всю дорогу и бестактно не швырнул его в сторону господина. В конце концов уйти из комнаты он так и не смог, пока не натянул на спину того, стараясь не касаться тела, и только потом, негромко хлопнув сёдзи, вышел во двор. В горах сакуры отцветают раньше, и лепестки стелились только остатком мусора у ног. Он раздраженно обошел маленькое помещение, в котором они ютились в эту ночь, и окинул взглядом широкие просторы небосвода. Слабо отдавали свет только тётины по краям этого строения, их свет рассеяно падал на гладкие камни и темное кимоно, в котором он выскочил на холод. Иероглиф «удача», что был начертан на васи, в такт ветру качался, и казалось будто расплывался и блеклый свет фонарей, точно угасал, подобно его желаниям. Теперь они не тревожили мысли столь сильно, как раньше, а только противно приедались. Годами взращенное оно точно постепенно теряло смысл, и теперь это по-настоящему беспокоило. Теперь он даже не может оголить лезвие, не может занести руку, чтобы в миг покончить со всем, хотя прошли лишь несколько жалких дней. Таких же жалких, как и его жизнь.

***

Проснулся господин поутру от звуков напевания мантры, от бьющих неустанно колоколов и громких поклонов, которые отбивали Будде монахи. Для посторонних вход еще закрыт, да и не будет никто в такую рань восходить на гору — удобнее обратиться с молитвой к местным храмам. С трудом разлепив глаза, он обнаружил на себе темное хаори, что обычно носил сверху ронин, и, удивленно хлопнув глазами, осмотрелся. В комнате не было ни души, исчезла и валяющаяся в углу катана. Совершенно пусто. Пока желудок его не успел напомнить о себе, господин быстро привел в порядок одежду и волосы и вышел во двор. Чистый и прохладный воздух проник в легкие и опустошил голову после неясной ночи. На плечах он все еще придерживал трепещущее хаори, которое теперь было не больше, чем дополнением образа. Он прошелся средь подметенных от лепестков тропинок по направлению к главному храму, где в одиночестве тихо отпел молитву, кланяясь три раза перед пустым алтарем. Наблюдали за его движениями только любопытные черные птицы, перескакивая и перелетая с дерева на дерево, пока он брел сквозь хвойные деревья в сторону водопада. Он был местной достопримечательностью, и если память не изменяет ему, именно там заведовал вместе с духом Земли Оконинуси-но-Микото — «бог любви», — прячась в кумирне неподалеку. Там имелись два «камня любви», и многие молодые пары приходили к ним просить благословение. Он никогда не верил в эти обычаи, однако уважал и духов леса, и Богов, поэтому почтить высших существ к кумирне всё же пошёл. Чирикали только птицы, и невдалеке журчала тонкая струйка водопада, который спускался из-под расщелин в горе. Он не остановился, чтобы полюбоваться мерно качающимся бамбуковыми трубочками, которые спускали воду в выложенный из камней резервуар, а по тропе проследовал дальше. Утро было весьма прохладным, еще и близость воды и тени леса придавал атмосфере свой гнет; но просыпающееся солнце, что сквозь ветви рассыпалось бликами на земле — свое чудо. И во всем этом сказочном чуде было нечто до боли реальное — фигура, скрывающаяся в ветвях хвои. Сяо. На этом моменте осознания можно было уже повернуть назад и сбежать подальше — после той ночи и странных мыслей он боялся взглянуть ему в глаза. После того порыва оставить хаори и укрыть его, если он правильно трактовал эти действия, страшно было позвать по имени. И встреча их состоялась явно не в том месте, где следовало бы. Можно приводить много того «если…» и искать аргументы против, однако не убежать от грозящей реальности и не спрятаться. Ронин моментально почувствовал чужое присутствие и услышал крадущиеся шаги, повернул голову в том направлении и замер. Вчерашний вечер изрядно подарил ему терзания мыслей, и теперь он старался избавиться от подобных сожалений в уединенном местечке на горе. К сожалению, уединенным теперь оно не было, и его самая большая в жизни проблема неловко мялась перед ним, стаскивая с плеч хаори. — Здесь холодно, — господин старательно избегал зрительного контакта, — благодарю за заботу, но не забывай о себе. — Это не забота, господин, — сухо отчеканил ронин, — это моя обязанность. В груди всё похолодело, и точно сердце на мгновенье замерло. Парень медленно поднял взгляд янтарных глаз на с трудом отвернувшегося Сяо и неловко потрепал край кимоно, вновь понурившись. — Да, ты верно говоришь… обязанность, — его голос незаметно дрогнул, а потом принял некоторую напущенную твердость. — Тогда позволь поинтересоваться, почему ты самовольно покинул свой пост? Разве не в твои обязанности входит обеспечивать мою безопасность? — Прощу прощение за своеволие, — выпрямился ронин и в знак извинения поклонился, — больше такого не повторится. — Буду на это надеяться, — он сделал шаг в его сторону и остановился напротив кумирни, складывая руки в мольбе и прошении. Молитвы и желания не произносят вслух, их пишут на табличках или загадывают в мыслях; поклоны отбивают для себя и Богов; и только верность религии можно демонстрировать прилюдно. Господин был почитателем обоих религиозных учений — синтоизма и буддизма — однако ему не противели и другие религиозные взгляды, например, течение христианства, что на уровне власти искоренялось без остатка. Быть может, он принимал в людях все, что даже противело другим — их нелепость и грязь, холод и непочтительность — сносил все внутри в томящем молчании. А потом страдал сам, мучаясь в тишине и кошмарах от одиночества. — Сяо, — от мыслей его оторвал твердый голос парня, — следуй за мной. Вместе они прошли меж двух камней и направились в обход кумирне: далее вела сквозь заросли хвои тропа в храмовую пристройку на самой вершине. Оттуда открывался неописуемый вид на закаты и восходы, и сейчас солнечные лучи только-только касались земли. Время было подобрано идеально, жаль отношения между ними все еще довольно-таки холодны, подобно зимней буре. Господин несмело прошел по деревянным конструкциям на самый пик и остановился в двух шагах от невысокого забора. Где-то внизу пролегали крыши пагоды, укрытые лесами, стояли широкие красные ворота, носившее название Нио, и кутались средь зелени ветхие крыши пристроек. И воздух здесь был свободнее, и не было совсем людей — только они вдвоём и Боги, что окружают их повсюду. Ронин медленно скользнул взглядом по фигуре парня — вчерашняя обнаженная картина до сих пор маячила перед глазами мутным воспоминанием, но за слоями кимоно теперь было не узнать те худые плечи и тонкую талию. После его невнятно холодного ответа невозможно проследить и каплю робости на лице — какая-то немая грусть и неотступные сожаления, судорожный вздох и откровение, слетевшее с губ: — Ты знаешь, в ту зимнюю ночь я больше не хотел видеть перед собой свет. Не имел больше понимания той сути жизни, которой меня старательно учили. Точнее, я не видел ее с самого рождения, потому что мне пришлось смириться с тем, что в любой момент я могу с ней распрощаться. Но тогда… тот семилетний ребенок стоял на этом самом месте, взахлеб рыдал о невозможности повернуть время вспять. Я не успел сказать ей много слов, не успел подарить желаемое ей долгие годы счастье. Она тоже была его лишена и просила за это прощение у меня, ведь оно… это несчастие живет и во мне. Год за годом продолжает пожирать изнутри меня, пока в один прекрасный день не обернется моей смертью. Быть может, как и она я уйду с жалкой улыбкой на губах, в объятиях одинокой смерти, все равно ведь в этом мире нет того, кому я был действительно нужен. В тот момент в глазах его, казалось, стояли слезы, но это были лишь отблески поднимающегося солнца. В тот момент подобно смятому листу сжалось его сердце, обуреваемое терзаниями прошлого и настоящего. Он стоял спиной к забору на фоне алого зарева — белоснежный журавль, что распускал свои крылья в попытке найти свободу, но безрезультатно возвращался на землю. Завоевать доверие других, безнадёжно показывая лишь холодную маску отчуждённости и господствующей благосклонности. Он дрожал. Под гнётом боли или ветра, холодной бури в душе или трогательного воспоминания. Не мог отпустить, не мог забыть, не мог понять и жить дальше. Метался. Молил. И в конце концов смирился. В конечном итоге журавль покорно сложил свои крылья, остался навсегда в собственных кошмарах и иллюзиях прошлого. Ронин ещё многого не знает о нем и немалую часть предстоит раскрыть и обнажить, подобно тому смятому листу распрямить и вновь написать что-то красивое и что-то приятное. Но это лишь мимолетное чувство, подхваченное весенним ветром, мимолетное касание его плеч, в попытке успокоить и обогреть темным хаори, которое вновь накинуто на плечи. Оно теплое и одновременно с этим промерзлое и ледяное, подобно душе владельца и тем темным глазам, что смотрят на него из-под ресниц. Оно принадлежит ему и вместе с тем кому-то другому, желанному Сяо и отчуждённому самураю, который присягнул на верность в холодный дождь. — Простите меня, господин, — невнятно выдавил он извинения. В груди невыносимо щемило, и даже на короткий миг забылись былые преступления и иной раз потеряли всякий смысл. Здесь этот несостоятельный господин пытался отпустить на ветер прошлое, а он продолжал цепляться подобно терниям. Он здесь ради этого, ради того, чтобы вонзить меч в горло и навсегда избавиться от запятнанной чести, но теперь казалось, что все это было лишь его вымыслом и заблуждением. Разве может этот хлипкий человек вырезать чужую семью, поднять на других катану и упиваться слабостью себе подобных? Лезвие обнажилось моментально, и ронин без сожалений срубил ветку молодого бамбука неподалеку. Крепко сжались его пальцы на новой рукояти самодельного меча, а катана была носком отброшена в сторону господина. — Защищайтесь, — коротко бросил он и сделал выпад. Моментально среагировать господин не смог, и безжалостно лезвие катаны ударилось о молодой побег, вонзаясь в хрупкую мякоть. Толком он даже не умел держать оружие, пальцы невпопад обвивали рукоять, по удобству, а стойка и близко не была приближена к защите. Словно он впервые держал в руках нечто подобное, и это было вовсе не удивление или смятение, в его глазах читался непонятный и необоснованный страх. Возник ли он под влиянием обстоятельств или вылез из глубин души, так или иначе господин точно был отстранён от реальности. Спустя какое-то мгновенье с лязгом отлетела катана и ударилась о камни придорожья — бамбуковый «меч» был приставлен к его горлу тупым концом. Господин не в силах был даже свободно вздохнуть, только слабо шаг за шагом отступал к краю забора, пока настигавшее его бамбуковое «лезвие» продолжало упираться в судорожно двигающийся кадык. Точно оно было настоящим. — Сяо… — слабо выдавливал он, боязливо всматриваясь в почерневшие глаза, — подожди… Это было похоже на какой-то молебный вздох, слабый и прерывистый, но ронин продолжал неотступно следовать взыгравшим эмоциям. Они застелили разумные мысли и возвысили глубокое желание мести, что пускало корни долгие годы, что прожигало изнутри это тело снова и снова. И если не будет этой сладости и предвкушения, если будут только одни сомнения и терзания, за что вообще будет держаться его жалкая жизнь? Он грезил лишь одним, держал этот слабый огонек чести в ладонях и укрывал от непогоды, пока в один дождливый день не погасло это пламя. Пока в слепящем зареве не распушились крылья одинокого журавля, что с тоской скрывал себя в скорлупе и прятал за маской. Это не может быть правдой. Скорее он уверует в то, что этот человек насквозь прогнил во лжи, чем в его невиновность. — Пожалуйста, Сяо… — судорожно молил господин, вжимаясь в край забора. Ещё шаг назад — и позади расцветала пропасть. Крыши ветхих творений и острые сколы веток, — молю… Но искусственное лезвие, точно готовое пронзить тупым краем насквозь горло, прижималось к коже, и все ещё глаза были затуманены неверием. Не слышал и не видел ничего перед собой он, кроме разбросанных воспоминаний, заляпанной кровью и усеянной ликорисами судьбы. Кроме всепоглощающей бездны, в которую он безвозвратно упал, утягивая и печаль и смуту, поднятую обидой и ненавистью пыль, сменяемую лишь забытой честью. «Простите меня, те, кто погиб и ушел безвозвратно. Пускай ваше внимание лишь пыль в глаза и любовь подобна холоду, простите» Подобные слова никогда не достигали ушей умерших, и не достигнут вовсе — он потерял их безвозвратно, и вместе с тем обрел смысл выживать в этом суровом обществе. Ползком продолжать протискиваться сквозь толпы ног в попытке разглядеть свет, но лишь больше топиться во тьме ночей. Вот только теперь эта тень вокруг него рассеялась, исчез из груди глубинный мрак и стало предательски пусто. В этот момент словно померкла вся жизнь перед глазами, все былое и забытое, похороненное вместе с воспоминаниями и унесенное проливными дождями. — Вы когда-нибудь убивали, господин? — немой вопрос читался в его глазах, что больше пяти лет оставался без ответа, — поднимали на других руку и приставляли лезвие к их горлу? Парень боязливо взирал на него из-под ресниц и томительно молчал, страшась пошевелиться и что-то произнести. И лишь еле различимое «прости» сорвалось с его губ и растворилось в порыве весеннего ветра. «А если отвечу, возненавидишь? Презреешь?» Но господин только продолжал в безмолвии взирать снизу верх и сжиматься под тяжелым взглядом темных глаз. Цепляться за рукава в попытке успокоить терзания и внутри безрезультатно молить о помиловании. Недомолвки между ними подобны глубокому океану, где не видно дна и края — и только вдвоем они плескаются у самого берега невозврата. Лишь шаг и слово отделяет их от бескрайней глубины, и разве что время подобно скрывающейся за куцыми облаками птицы. «Подожди немного. Время расставит все на свои места» «Время подарит на боль и успокоение. Заживит старые шрамы и нанесет новые раны» «И только когда придет время, я расскажу все без утайки»