Атараксия чувств

Ладонью господин легонько смахивал пары принесенного мисосиру и вдыхал приятный аромат блюда, который разжигал аппетит. Ронин стоял чуть поодаль от него, издали наблюдая за приготовлениями и подачей, покорной благодарностью господина, которая была скорее приевшимся жестом, нежели искренностью. Он не лукавил, но больная улыбка не сползала с его лица, и даже обожжённые горячим блюдом губы не могли её разрушить. Вокруг снова беспокойные взгляды, что упивались и впивались в хрупкое тело господина, неотрывно выслеживая каждое движение. Находиться здесь было ощутимо некомфортно, и несколько взглядов были прикованы неотрывно, точно стремились не упустить ни единой детали. Во всяком поместье и во всякой семье есть свои странности, именуемые традициями, но здесь они достигали всякого абсурда. Однако господин не выдавал ни волнения, ни страха, безэмоционально продолжая скользить взглядом по глиняной миске. — Выйдите все, — на повышенном тоне обратился он к слугам и только ронину приказал остаться. По мгновенью ока слуги не испарились, а недолго помялись возле порога, недоумевая от подобного приказа, и наконец скрылись. Ненадолго. Тенью остались возле двери, точно готовые сиюминутно обслужить. — Присядь напротив, — полушепотом отдал он приказ, который скорее звучал как жалкая просьба. — Разве самурай имеет право находиться с господином наравне? — неровно поинтересовался ронин, однако господин лишь качнул головой и вновь повторил: — Присядь. Ты голоден? Я могу распорядиться слугам, чтобы они принесли порцию для тебя, — на одном дыхании сообщил господин и ненадолго поник, — сильно заметно мое волнение? — Вы неспокойны с моего прибытия в это поместье, — безоговорочно согласился ронин, внимательно наблюдая за рассеянным взглядом господина, — все же вам следует держаться от меня подальше. — Дело вовсе не в тебе… — глухо потянул парень, — просто в последние недели змеиный яд в этом поместье невыносимо прожигает легкие. Или я столь чувствителен к предрассудкам? Хотя спустя столькие годы вряд ли это можно назвать неполноценным мнением. — Вы же понимаете, что я не способен переводить ваши метафоры? — открыто заявил ронин и настойчиво выпрямился, — будьте так добры… — Разве ты не чувствуешь этот пронзительный взгляд на спине? Или не придаешь ему значения вовсе? Не замечаешь постоянные взгляды слуг? — лукаво склонил голову на бок господин, — в этом поместье ты вообще чувствуешь запах свободы? — Вы намекаете… — Помнишь, однажды я говорил, что осознание приходит со временем? — он мягко прикоснулся губами к миске и надпил немного бульона, — как со времен заканчивается еда, бесследно исчезая внутри нас, так и бесследно потом исчезнут сомнения. И не только касательно этого места, есть еще много того, чего тебе предстоит раскрыть. — К чему эти доводы, господин? — Совершенно не имею представления, быть может, просто я устал держать эти откровения в себе? — он неподобающе уперся лбом о стол и с усталью прикрыл глаза, — я повторял неоднократно, в этом поместье я волен доверять лишь тебе. Скорее, ты единственный, кто может почувствовать настоящее беспокойство за меня. Ронин промолчал, не высказывая несогласия с этим суждением, но и не подтверждая этим обычным «угу». Только подмостив под щеку ладонь, он непринужденно вслушивался в размытые и непонятные реплики господина, который продолжал приглушенно: — Ты знаешь, сейчас мне захотелось сделать совершенно странный поступок и посмотреть, а есть ли среди всего этого ядовитого роя человек, что может остановить меня от абсурдности этого действия. Что сможет увести подальше от опасности и побеспокоиться, не только выдавливая фальшь? Будет ли кто-то вовсе переживать о моей смерти? — хрипло добавил он последнее предложение. — Господин, хотите сказать, что вы не доверяете собственным слугам? — ронин пристально уставился на смятенное лицо парня, — это ваше мнение или… — Подтверждённый факт, — шепотом добавил он. — Они стоят под дверью не для того, чтобы немедля исполнить любой мой каприз, а только вынюхивают и подслушивают информацию. Для моего отца слуги — пара глаз, которыми он видит каждое мое действие. Сяо с ответом не нашёлся, только глубоко погрузился в собственные мысли, искоса поглядывая на лежащие тени и тихие шепоты за стеной. — Позвольте нескромный вопрос, сколько лет вы живете в подобных условиях? — А? — неловко встрепенулся господин от унылого созерцания, — с рождения. Отец прикрывал это словом «оберегание», но для меня это казалось тотальным контролем с его стороны. Я чувствовал себя рассматриваемым экспонатом или птичкой в клетке, которая день ото дня маялась в неволе. В конце концов я так и не смог сбежать из этого кошмара… — Вы не считаете, что слишком откровенны с обычным слугой? — Но ведь ты далеко не обычный, — с тяжестью рассмеялся господин и отвернулся, скрывая проскочившую горечь на улыбке. — Но если тебе неприятно слушать это, пожалуйста, я не держу тебя. — Все хорошо, — эту избитую фразу господин слышал не раз и не два, она приелась, стала чем-то вроде обычного «спасибо» — не имеющего роли и искренности. Предугадать, сидит перед ним намертво приклеенное лицо и маска безразличия или хоть что-то настоящее, было непосильно. Пускай нечто общее в людях он понимал и мог предположить, но с ним он действовал более осторожно, словно страшась спугнуть. Хотя пугливым был только он: подозрительно косился на слуг и обходил стороной их каждый раз, когда покидал стены комнаты. Точно она была укрытием и единственным спасением. И вход в эту крепость был позволен только одному человеку — Сяо. «Видимо, мне и правда он доверяет. Неужели к дождю?» Он просто не мог в это поверить. Вывод, сделанный в его голове, казался пределом бессвязного бреда, на который он бы ни за что не смог повестись. Однако почему-то повелся, задумался и даже на миг рассеял некоторые сомнения, но впоследствии возвратился к привычному течению мыслей. «Он вновь манипулирует мной» Но после всех высказанных вслух слов и предпринятых действий это звучало как-то жалко и неправдоподобно. Сяо метался меж двух огней реальности, и что-то из них должно быть совершенно верно, правильно, а что-то — только пустая мысль. Придуманная людьми и ставшая образом, воплощенная им, господином, в реальность лишь потому, что он попросту не мог оставаться собой. Ронин знал прекрасно, он пытался исполнять роль — самостоятельного и стойкого господина, статного и прекрасного — поддерживать еë, данную людьми. Но они продолжали шептаться, привносить в его образ детали, пока вовсе не превратили в пугливую птицу, что укрылась за распушенными перьями глубоко внутри. Во всем этом разнообразии знаний о нем легко запутаться, сбиться с пути и оступиться. Иногда хочется не думать об этом вовсе, перестать желать изучить его детали и повадки лучше или сказать, что все это для личной цели. Все это для убийства. Глубокая ночь пришла незаметно, и затемненное с вечера дождевыми тучами небо окрасилось в пугающе черные тона. Не было и капли света, что лилась бы на бескрайную землю, только слышались раскаты приближающегося грома и изредка проявлялся свет в виде вспышек молнии. Это бушевал Райдзин, пригоняя в мир смертных уныние и тоску. Однако Сяо любил подобные природные явления, особенно петрикор и ритмичное биение капель о крыши. Пускай сразу всплывали в воспоминаниях неприятные сцены скитаний, но дождь казался ему чем-то непонятным и чарующим. Сложно было выразиться словами. И во всем этом великолепии блеснуло в слабом свете андона заточенное лезвие, которое на мгновенье показалось из ножен и тут же скрылось, заправленное за пояс. Глубокой ночью слуги не контролируют каждый шаг, и в этой части коридора их всегда показывалось немного, словно существовало негласное правило посещать господина только по надобности. И лишь одному ему свободно позволялось передвигаться в этих вечных стенах. Ронин медленно остановился перед закрытыми дверьми и остепенился — холодный воздух тянулся по ногам и нечто бесконечно темное скрывалось за тонкими стенами. Ни лучика света, ни жизни. Время вовсе не шло, а растекалось подобно воде. Вблизи послышался пугающий раскат грома, и мелкий дождь разбавил мерзлую тишину. Вой ветра усиливался, и капли становились тяжелее и сильнее, превращаясь в настоящий ливень. Во всем это великолепии меркло даже его приглушенное дыхание, и отблески темных глаз совершенно потеряли яркость. Сейчас он вновь пытался исполнить лишь единственную цель, что привела его сюда и здесь оставила. Пока она не померкла и не расплылась, размылась с дождевыми каплями. Рука покоилась на ножнах катаны, и пальцы слегка задевали острое лезвие, готовое обнажиться в любой момент. Последний неглубокий вздох и неспокойный раскат грома, последняя капля жалости, что изжила себя вновь, но почему-то сложно было сделать шаг. Что внутри противно клокотало, сдерживало его от сумбурных порывов недоверия, тяжестью ложилось на плечи. С каждым разом обнажать лезвие было все труднее и труднее, и теперь эти глубокие золотистые глаза не казались ему такими холодными и неясными, как раньше. «Все это может быть не больше, чем спектаклем…» Но он уже не верил сам себе. Хотя господин с рождения играл определённые роли и наверняка привык подолгу не снимать маску благородия, но если не эмоции, то выдают его действия. Ведь даже катану в руке держать он не умеет. «Не думай об этом, — отдернул себя ронин, — притворство и не более» Не до конца отпавшие сомнения все еще медленно разъедали мысли, но он противился им до конца. Не поддавался до тех пор, пока не распахнул с силой двери и не вошел в пустую комнату, обуреваемую ветрами. Открыты полностью были сёдзи, ведущие наружу, и крупные капли дождя проливной завесой перекрывали обзор темного сада. Иного пути не было вовсе, и ронин смиренно пошел вперед, пальцами все еще скользя по краям заправленной катаны. «…мне захотелось сделать совершенно странный поступок и посмотреть, а если человек, что может остановить меня от абсурдности этого действия» Ему вспомнились эти невзначай брошенные слова, которые теперь обретали некий смысл. Странный поступок — отбросить все сомнения и ринуться под ливень, чтобы насквозь вымокнуть? Чтобы хоть кто-то обратил внимание на болезненность состояния и проявил беспокойство? Но откуда знать ему, искренне это будет или вновь преследовать станет лишь нацепленная маска? Иной раз кажется, что все люди без исключения являются воплощением всяких ролей, носят клеймо, навязанное им обществом. Немного капель доставали энгавы, спрятанной под пологим навесом; дальше шла беспросветная тьма глубокого одиночества. Эта часть сада чем-то напоминала владельца — была такой же пустой и красивой снаружи и только внутри цвела печалью. Однажды невзначай господин признался, лбом касаясь холодной коры отцветшей сливы: — Этот сад хранит куда больше воспоминаний, чем все поместье. Этот сад хранит воспоминания о ней, её чувства и печали. Мои детские слезы и желания — корни памяти слабы, в отличие от прочных корней дерева. Земля помнит все, но не мы, нам свойственно что-то терять и забывать, прощаться и расставаться. Я не скрываю, для меня расставание болезненно, и как бы я не старался скрыть в тот день свою печаль, я не смог. Для меня потеря матери была сравнима с потерей собственной жизни. Я не знаю, я был слишком привязан к её мимолетной заботе. Сейчас все давно в прошлом, и только эти корни ещё живут с памятью о ней. Множество холодных капель окропили лицо, и завеса дождя сплошь накрыла его. Промокала одежда и ткань прилипала к коже; холодный ветер выбивал пряди и перекрывал обзор. В темноте сада не было видно и проблеска надежды на свет, и ронин шел вперед наугад, стараясь средь всех переплетений троп найти единственную. Сердце взволновано пропускало удары, казалось бы, беспричинно, но крылось в этом что-то свое особенное. Тянулись мучительно минуты волнующих мыслей, и раскаты грома иной раз прерывали такую гнетущую тишину, капли листвы же разбавляли мрак ночи своей песнью. Приятный землистый запах вдавливался в легкие, но не было времени, чтобы пройтись по тропинкам с особой аккуратностью, не было сил полюбоваться страшащим полыханием молнии и бушеванием божественных сил. Ведь все это не больше, чем некие вымыслы, в которые люди дружно уверовали. Реальны только наши чувства, верны сердца. Не разбирая дороги, он пробирался вперед сквозь порывы ветра и дождя, вслушиваясь в беспокойный шелест листьев. Теперь они порождали лишь большую тревогу, ведь в подобном урагане особенно тяжело одному — легко спрятаться и невозможно найтись. И если бы не постоянные белые одежды, средь мрака не нашлось бы проблеска надежды; средь несущей смерть ночи навсегда бы растворился его след. Это ведь… беспокойство? Его же господин в отчаянии желал? Белизной выделялись одежды средь темного сада, и даже золото его волос меркло по сравнению с темнотой. В этот момент солнце и правда погасло, и беспробудная тьма печали поселилась в его душе. Насколько же тяжело его молчание и глубоко сердце? Сколько еще одиночества сможет вынести? Но ливень властвовал над мыслями, над всей природой властвовали Бога, а над его сердцем лишь он сам. «Мое сердце мне давно неподвластно…» — говорил тот совсем недавно, и ронин хорошо помнил эти слова. Они почему-то вертелись в голове, и много невысказанных слов, и много сказанных до сих пор продолжали мутить сознание. Средь дождевого покрова он видел худое тельце, одетое в летнее ёги, которое плотно прилипало к контурам ребер и впалого живота. В последнее время его рацион постоянно скудел, и порой недоедания сопровождались кратковременными обмороками. Плечи его вздрагивали от холода, а по груди спускались намокшие пряди волос. Он был здесь довольно-таки продолжительное время, успел промерзнуть до костей и измучаться. Его лихорадило — дрожали плечи и мурашками покрывалось все тело — но он продолжал стоять в гордом одиночестве средь темного небосвода. При виде этого жалкого состояния сердце ронина пропустило беспокойный удар. «Зачем вы доводите себя до этого?... Что вам это подарит — покой? Что за бессмысленное поведение жертвенного агнеца?» Мысли крутились в голове подобно бесконечному урагану, и среди всего этого бушевания чувств и раздумий он совсем не заметил, как самовольно поддался навстречу к телу. Как твердо пальцы потянулись к руке, перехватывая за запястье и опускаясь к ледяным пальцам. Он сжал их крепко и непроизвольно, поймав на себе потупленный взгляд золотистых глаз, что со страхом смотрели на него. — Сяо…? — надломанным голосом позвал его господин, разочарованно продолжая: — или очередное видение? Промерзшей ладонью он накрыл его руку, точно пытаясь согреть, укрыть от непогоды или, что лучше, в душе подтвердить догадки, что все это иллюзия его кошмаров. — …ведь он на дух не переносит мои прикосновения. Ты ведь ненастоящий? — сухо усмехнулся он и за ресницами спрятал уставший взгляд. — Вы бредите, — беспокойно заметил ронин, — вернитесь домой. — Было бы то место, что я могу назвать домом… — он уже не раз твердил эту избитую фразу, повторял это раз за разом, пока не вызубрил до корки, вот только ради чего? Правда ли не существовало того единственного дома, что он отчаянно желал заполучить? Настоящие были ли чувства или очередная фальшь? — Брось эту затею, не имеет смысла возвращаться в то место, где меня никто не ждёт. Никто не проявил беспокойства из-за моего отсутствия, никого и в мыслях не колеблет мое состояние и здоровье. Кому я вообще нужен в этих четырех стенах и уж тем более во всем этом мире? — Господин, поймите, для каждого человека мы представляем наименьшую ценность, чем он сам. Необходимо лишь смириться, что такова людская натура, — с нескрываемым беспокойством изрек ронин, пытаясь высвободить руку из крепкого хвата. — Перестаньте мучить себя, вы этим не добьетесь желаемого. Лишь похороните свое здоровье. — Поздно делать шаг назад, когда дорога отрезана от прошлого, — он беззвучно помотал головой и горько усмехнулся, — какой я все-таки жалкий. Устроил неказистый спектакль посереди ночи, и теперь беспомощно могу только взывать кого-то. Только есть ли в этом хоть какой-то смысл, — притихши продолжал выдавливать он с дрожью в голосе, — никто же не придет. В продолжение господин только поджал губы и вновь опустил глаза, бросая беглые взгляды на удерживаемую чужую ладонь. Она источала незаметное тепло, но даже его было достаточно, чтобы в холод почувствовать нечто приятное на сердце. Вот только это было вовсе не успокоение, скорее пронзительная боль, которая в момент лишила равновесия. Господин слегка покосился и грубо сжал одежды в области груди, содрогаясь в приступе кашля. Губы окропила кровь, которая вместе с дождем растеклась каплями по подбородку, затем вовсе смылась. — Почему же…? — медленно потянул он, стирая рукавом остатки кровоподтеков, — почему вновь эта боль противно разъедает сердце…? Он поднял полный страданий и противоречий взгляд на ронина и в момент бессознательно упал в его холодные объятия. И лишь сейчас Сяо смог детальнее рассмотреть его лицо: припухшие и покрасневшие уголки глаз, точно вовсе не дождь смывал ту кровь, а безмолвные слезы; незаметная родинка под нижним веком, которая даже не выделялась на коже, и сухие губы, что с трудом втягивали холодный воздух ночи. — Простите, господин, — на несколько секунд повисло молчание, — я не тот человек, которого вы так желаете узреть подле себя. «Я вовсе не самурай, а всё тот же бродячий ронин без статуса и хозяина» «Быть может, однажды я стану им, вашим воином и спутником» «Но это только однажды»