Атараксия чувств

Обременительными казались заботы празднования, но это было лишь пологим занавесом болезни, что притаилась глубоко внутри кровожадным ёкаем. Неимоверно долго здоровье вытягивает все соки до единого, испивает душу подобно заморскому напитку. Тело ломит все сильнее, и боль в горле порождает сиплость голоса. Но это лишь антракт большого спектакля. Глубокий вздох перед бездонным и вязким океаном. — И всё же однажды мне стоит увидеть море, — мечтательно тянул господин, стоя перед разноцветной публикой, разодетой в стиле эпохи Хэйан. Облаченные в несколько слоёв кимоно девушки выступали вперед, слаженно начиная процессию. За ними шеренгой следовали самураи, шаг за шагом подтягивая за собой несущих на спине паланкин воинов. Они выглядели коренасто и мужественно, точно несколько битв тянулись за их спинами и отпечатывалась дорога крови. В переносном паланкине гордо восседала принцесса Кёко, облаченная в тридцати килограммовое кимоно. Эта почетное звание для девушки — выступать в роли Сайо на таком торжественном мероприятии, поэтому и подготовка была кропотливой. Накануне, когда позволило здоровье, в храм наведался господин, внося последние коррективы в дорогу процессии. Они должны были выступать от императорского дворца и тянуться вдоль храма Симогамо и Камигамо. Мероприятие должно начинаться рано утром, и, как чудо, многие обычные жители съехались точно в срок, занимая первые ряды. Они увлеченно наблюдали за стройной колонной и готовы были ходить от храма к храму до конца мероприятия. Господину, как ответственному лицу, не оставалось выбора. За несколько дней здоровье на миг улучшилось, однако нечто большее тревожило его. Подглядывание на календарь, который до этого пылился в одном из шкафчиков его «кабинета», стало неким обычаем по утрам. Господин не находил себе места уже как несколько дней, и тревожило это не только его. Слуги, правда, внимание давно не обращали, выполняли свою работу исправно. Только ронин пытливо наблюдал за всеми терзаниями, не в силах чем-либо помочь. Словами вмиг боль не заглушить, действиями же можно только облегчить. — Вас что-то волнует в последнее время? И это то, что никак ведь не связано с празднованием, правда? — он сидел напротив него и твердым взглядом взирал сверху вниз. Разница в росте не колоссальна, однако ронин все равно казался выше даже по статусу. — Поделитесь. — Ничего, — через силу выдавил господин улыбку и отвернулся, — всё в порядке. Всегда с этим справлялся и справлюсь вновь. — Но ведь это вас тревожит, — продолжал настаивать ронин, получая все тот же огораживающий ответ. Он просил в это не встревать, принцесса же, что восседала в незыблемом спокойствии, настаивала на заботе. Прошел лишь месяц их совместного быта, и Сяо полностью не мог полагаться только на свои соображения. Он полностью не открыл этот таинственный свиток, а только смог прочитать несколько озвученных строчек. Иной раз пугает, как глубоки мысли каждого. Как и пропасть между двумя отличительными личностями. — Вы никогда не видели море, господин? — отвлекся ронин от переплетений мыслей. Он следовал за господином и, собственно, самой процессией, вблизи наблюдая за его состоянием. — Слышал только из рассказов матери. Она прибыла в Японию из Кореи, когда ещё была молода, и пересекала границы с помощью торгового корабля. Она получила образование в сфере экономики, что было для женщин крайне необычно, и многому научила меня. Её рассказы о сизых небесах, что укутывали днем, и полуночных посиделках в каютах под раскинувшимся ковром ночи были пропитаны атмосферностью простого бытия средь бесконечной пустыни вод. Повествование тянулось с шелеста волн, рассекающих нос корабля, стремящегося в неизведанные дали, до тихих островов и шумных гавань, которые они посещали. В её запасе было много историй о традициях других стран, хотя сейчас я совершенно не имею представления, было ли это правдой или детской выдумкой. Быть может, один только взгляд на море способен пробудить во мне воспоминания? — он смотрел куда-то вдаль, сквозь толпы и разодетые спины, точно сознание его покоилось где-то далеко. Шествие развернулось под палящим солнцем, и толстые слои кимоно стали душить вычурных людей. Всё-таки предыдущая мода была несколько не практичной, хотя и вмещала в себя сохранявшиеся долгие годы традиции. Тем более, что продолжительность его тянулась до середины дня и заканчивалась центром столицы, откуда огромная толпа будет возвращаться домой. Там же и начнется гам и шум, бурные обсуждения и философские дилеммы старшего поколения. — Если я ускользну с мероприятия, как сильно потом меня сгрызет совесть? — вздыхал он с тоской от неволи. — Солнце держится высоко, значит шествие подходит к завершению. — Удивительно это слышать от вас, господин, — настороженно заметил ронин, — вы вложили немало собственных сил в подготовку. Не цените свой труд? — Не думаю, что что-то может пойти не так. Просто не могу выкинуть из головы её рассказы о морских путешествиях. Жаль мое здоровье не позволит испытать подобные захватывающие чувства, — он выдавил это с тяжестью, точно сжимали горло нацепленные оковы неволи. — Жизнь безнадёжно несправедлива. — Вы хотите ускользнуть сиюминутно? — вновь вопросом он все переворошил все мысли господина. И вроде бы не отрицает это действие, и точно до конца не одобряет. Парень задумчиво склонил голову на бок и негромко выдал: — Давай сбежим. — Принцесса Кёко вряд ли одобрила бы ваш настрой, — ронин со вздохом медленно отделился от основной толпы, за ним незаметно от чужих глаз ускользнул господин, растягивая губы в довольной улыбке. — Она бы поняла меня, — заметил тот, — по её же совету мне стоит чаще выбираться в город. Редкость, что я бываю здесь по личным предпочтениям, не касающихся забот кугэ и моих прямых обязанностей. Я заперт в четырех стенах поместья долгие годы, это лишает всякого спокойствия. Здесь же нет посторонних взглядов, что следят за тобой исподтишка. Крестьяне и ремесленники просты душой, не стоит ждать от них сторонних гадостей. — Вы говорите, что здесь нет посторонних взглядов, но вы выделяетесь на фоне простых одежд того же торгового района. — чутко он озирался на мимоходом следующих жителей небольшой улочки центрального Киото. Здесь царила совсем иная атмосфера, отличная от засеянных рисом полей, где не покладая рук трудились крестьяне. Здесь оживали люди, и даже природа казалась несколько отличной. По краям широкой улочки тянулись высаженные аккурат деревья, вход украшали приветственные таблички, приглашая путников остановиться. Здесь продавались некоторые ремесленные изделия и рекламировались прохладные заведения и алкогольные напитки. Собранные по весне лепестки отлично используются для украшения бокала умэсю — ликёра, приготавливаемый из слив умэ, сётю и сахара. Господин засматривался на них лишь краем глаза, томно тяготел по запретному плоду, который не может заполучить. — Господин, вы выпивали раньше? — обратился к нему ронин с дельным любопытством. — Лишь немного… К алкоголю устойчивости у меня нет, к несчастью, — неловко кашлянул он, — в основном это были светские мероприятия кугэ, на которых даже было нечто непонятное в духе «кто больше продержится после рюмки крепкого сакэ». За всем этим мероприятием я смотрел только со стороны, хотя не думаю, что испытывал сродни зависти. — Хотели бы отведать сейчас? — нескромно поинтересовался ронин, казалось бы, нарушая все границы приличия. Они сейчас говорили на равных, точно не существовало грани между хозяином и слугой. — Или боитесь? — Скорее здоровье не позволит. Ещё ни разу организм не испытывал большие дозы спиртного, надеюсь, подобного не случится и впредь. — Он неловко усмехнулся и тревожно сжал ленты украшенного росписью кимоно. — Только если немного… У тебя припасено с собой несколько хики? В знак согласия Сяо кивнул головой и отправился вглубь торговой лавки, попеременно высчитывая медные монеты. С неким довольным видом за спину ему поглядывал торговец, явно оценивая роскошь чужих одежд. Под взглядом этих прищуренных глаз господин почувствовал себя слегка уязвимо, но только сделал вид, что подобное ему безразлично. Давно он не употреблял алкоголь, еще когда снег покрывал крыши храмов и оставался на поникших от прохлады деревьев. Тогда заваленный заботами по голову он попытался в одиночестве потянуться к спрятанному в поместье выдержанному алкоголю, но только смог прикоснуться к каемочке неглубокой чашки. Отпить лишь глоток и вернуть бутылку на место. Скорее это были некоторые выдержанные принципы. Строгость и контроль собственного поведения, дабы не разрушать поношенную маску благочестия. Господин спрятал потревоженный прошлым взгляд за ресницами и двинулся навстречу прохладного заведения. Хозяин лениво проводил его взглядом и после того, как нога ступила на порог, как только прохладный воздух окутал с макушки до пят, переменил настроение. Подлащиваясь к потенциальному покупателю, он не оставлял его ни на секунду, пока приказной тон ронина не отогнал его на порядочное расстояние. — Будьте так любезны не лебезить перед глазами. — Стоявшая за самодельным прилавком девушка вздрогнула от грубости клиента и боязливо опустила взгляд. Остудил пыл ронина умиротворенный голос господина, который склонил голову перед ней и негромко извинился: — Простите его за грубость, — с поклоном любезно выразился и протянул несколько медных монет, переданных ронином. — Можно одну бутылку свежеприготовленного алкогольного напитка. Что из них не такое крепкое? — Шу-хай, — робко произнесла она и предложила покупателям обвернутую в блеклую этикетку бутылку алкоголя. — Оно не сильно крепкое, около пяти процентов. Это сливовая настойка, привезенная с южных регионов. — Мы возьмем, — господин забрал поданный со страхом алкоголь и под неоднозначный взгляд Сяо медленно вышел из заведения. — Я всё же приберегу его до некоторого времени, пока мы не вернемся в поместье. Я не могу предсказать реакцию организма на алкоголь. На сохранение бутылка всё же была передана ронину, который еще не высказывал никаких мыслей, только озирался на маячивших перед глазами прохожих, точно готовящийся к охоте хищник. Полуприкрытые ресницами глаза высматривали в толпе какое-то знакомое лицо, проскользнувшее на миг и тут же скрывшееся в подворотне торговой улицы. — Расслабься, — посоветовал господин и глубоко выдохнул, — здесь тебя никто не знает, на улице больше нет твоих врагов. Ты ведь этого так остерегаешься? — Не то чтобы, — твердо настоял ронин, — просто плохое предчувствие. В последнее время и вы неспокойны, — заметил он, — но при этом способны в окружении других людей выдохнуть? Это вновь ваше притворство? Натянутая как тетива стрелы спина и прямо расправленные плечи, чуть приподнятый подбородок, что свойственно аристократам — он вновь выглядел утонченно, как принято в обществе. Снова выделялся на фоне мрачных картин городского района, одетых в простые хаори торговцев или трудящихся ремесленников. И он все ещё был похож на солнце, что тянулось к небесам, где настоящее светило медленно приближалось к горизонту. — Не врите самому себе. Слабая улыбка отразилась на лице господина и он невольно усмехнулся, пытаясь выдавить из себя застрявший комок слов. Горло сковало легкой болью, но даже она противно разъедала — он только приоткрывал рот в надежде что-то произнести, пару слов, которые прояснили бы его положение. В надежде, что истина все же не всплыла наружу, что не просочилась сквозь пальцы, он продолжал расслабленно улыбаться, точно ничего не произошло. Но взгляды казались ему отовсюду, они преследовали его из раза в раз, не отпускали его даже во снах. Они приелись подобно паразитам, такие приторные и непонятные — он незаметно озирался вновь и вновь, чем и вызывал подозрения. — Ложь? — он устало прикрыл глаза и сипло выдавил, — а когда я вообще не лгал самому себе? Когда не лгал остальным? И мне тошно от этого, от самого себя. Я явственно ощущаю страх, он сковывает мои движения и сознание, и мне не остается другого, кроме как подчиниться этим правилам. Я не могу стать свободным, не могу на миг ослабить чувства. Прости меня, Сяо, за весь этот фарс. Ронин выслушивал его внимательно, внимал каждому слову, что скованно выходило из горла господина, и молчал. Человеческие эмоции до сих пор непостижимая загадка, ответ которой теряется где-то во мраке. Он не может протянуть руку, схватить его прежде, чем тот ещё больше погрязнет в гуще тьмы. Однако молчанием лучше не сделаешь, и человеческой натуре все же свойственно проявлять слабость, просить о помощи и желать теплоты чьего-то слова. А слышит ли их господин? Он потерял бдительность лишь на миг, однако упустил из поля зрения одну важную деталь — господин, что несколько секунд назад отстранённо озирался, теперь затерялся в толпе и исчез. Людей и правда стало на порядок больше: они сгустили в наполненную гомоном толпу, точно нечто достойное их внимания выгнало всех этих зевак в этот вечер на торговую площадь. Хотя, быть может, что-то захватывающее в этой толпе всё же затерялось и приковало взгляды, но сейчас это волновало его меньше всего. Человек, что раньше удостаивался от него лишь холодного взгляда, теперь вызывал в нем какие-то нераспознанные эмоции тревоги. Никогда раньше он не испытывал подобного к другим людям — не переживал даже за собственную жизнь — но что же изменилось теперь? Он выискивал его в безликой толпе людей, лица которых ему представлялись лишь кляксами чернил, рассудительно старался обдумать всевозможные ходы его побега, но лишь возвращался в исходную точку. Становилось все плотнее на этой мощенной камнем улице, и казалось, точно воздуха не хватало в легких. Странное чувство отражалось в груди, доселе неизвестное и необъяснимое, но теперь болезненно заставляющее его искать вновь и вновь. Это было кошмаром, где он из раза в раз рассуждал о том, сколько ударов плетью отвесят ему за потерю господина и сколько шкур сдерут, отправив на каторжные работы. Это ведь дежавю? Он не вытерпит нового клейма, пускай и стал более бесстрастен к боли; не хочет оставлять пригретое место в поместье Коноэ, где его с приторно притворной заботой обслуживают низшие по рангу служанки. Чем выше заберешься, тем больнее падать — и он дважды испытывает на себе эту истину. Но продолжает надеяться на лучшее, блуждая по закоулочкам торгового района, где менее людно и можно спокойно обдумать ситуацию. Мечтать о том, что это лишь ненастный сон? Пальцы медленно скользили по рукояти катаны, и лезвие готово было обнажиться моментально. Нутро его скручивало от преследующего взгляда и вело в непонятные закутки района, где ютились бедные и средние сословия, где отгоняли попрошаек-хинин, что плутовато покушались взглядом на чужие драгоценности. Пускай одежды и не позволяли ему слиться с мимо проходящей толпой, но среди однообразных потрепанных кимоно он смог бы различить сияние золотого солнца, излишне эмоционального и до боли непонятного. Интересно, всегда ли он был таким? И эти непонятные вопросы продолжали вести его вперед, в немую неизвестность, что ведома лишь одним Богам. Он не знал, сколько минуло времени с его исчезновения, были ли все эти поиски оправданы или пусты — просто шел. Предчувствие невозможно обмануть равновесием мыслей, и с каждым новым поворотом извилистых тропинок он все больше в этом убеждался. Мимо взмыли ввысь черные вороны, в затуманенном взоре больше похожие на ятагарасу — проводников чужих исканий. И он последовал за ними в слепой надежде, единственный раз уверовав в милость богов. Испорченные пылью дорог белоснежные одежды были изорваны лишь местами; потрёпанные и изысканные украшения, привлекающие взгляд видных дельцов, безобразно сорваны и разворованы. Вот только не это привносит смуту в его сердце — его тело, извалянное в луже крови, дрожащее в слабых конвульсиях и пребывающее в слабом сознании. Затуманенный болью взгляд лишь на миг задержался на обеспокоенном лице и тут же скрылся за пологом ресниц. Он дышал так скованно и слабо, из последних сил пытался удержаться за кровоточащие раны на теле и безуспешно бороться, столь небезопасно скользя по грани. — Господин…! — ронин незамедлительно ринулся к нему, осматривая окровавленные ткани. Это было похоже на беспорядочные порезы ткани, раны же были повсюду: на теле и шее — достаточное количество, чтобы лишиться жизни. Сердце вновь пропустило взволнованный удар, отдавшийся колкостью в груди и легким головокружением, скорее, из-за непривычки перелившихся через грань стакана эмоций. Кого в этом глухом переулке можно окликнуть и кого позвать? Здесь давно пересечена грань шумных торговых лавок и безмолвных очертаний домов, которые возвышаются пустынно над землей. Здесь нет ни души, кроме рассматривающих их свысока ворон, кружащихся над двумя покинутыми и заброшенными судьбой людьми. — Господин… — позвал он слабо, — позвольте мне одну грубость. Тяжелое молчание служило ответом, томительное и невнятное, в которым слабо расслышано лишь сопящее дыхание господина. Сведенные к переносице брови придавали ему некий строгий образ, но все это меркло по сравнению с той бурей, что бушевала внутри. Пальцы крепко вцепились в низовья потрепанного одеяния, и взмолившийся ронин резким рывком отодрал целый волочащийся клок. Наспех попытался перевязать кровоточащие раны, по крайней мере чтобы хоть как-то облегчить его страдания. Воззрившись на неуклюжую перевязь и скрюченное от боли тело, он лишь ненадолго пожалел, что не смог прийти раньше, но к чему? К чему все эти сожаления, когда прошлое пошло по стопам судьбы, когда ничего невозможно изменить? Это лишь напрасные эмоции, с трудом сдерживаемые в груди. — Не уходи от меня… снова — господин пришел в себя ненадолго, ухватился за ткани его кимоно, когда ронин собирался спросить кого-нибудь о помощи. — Не оставляй одного… — Господин, — он перехватил его ладонь и попытался сорвать с одеяний, но тот лишь сильнее вцепился. — Пожалуйста… — жалобно звал он сквозь мнимые слезы на ресницах. — Господин Коноэ, — твердо настаивал ронин, — вы хотите умереть здесь и сейчас…? — А до этого жил ли я когда-нибудь…? — господин перебил его со слабым стоном боли. Напрягать живот было невыносимо больно, и он лишь слабо закусил губу, в надежде избавиться от терзаний. — Вы вновь бредите, — со вздохом рассудил ронин. Обременительным являлось его отношение к жизни — оно до боли путанное, словно нечто более глубокое скрывается за его непринужденными ответами, иногда всплывающими как больное прошлое. Что давит и душит подобно цепям, вонзается в плоть много раз, оставляя незаживающие раны. — Господин, отпустите, — настойчиво просил он. — Я обеспечу вам безболезненный сон, только отпустите. — Эти слова говорят тем, кого хотят убить… Сяо, — он рассмеялся слабо, но даже этого хватило, чтобы скрутить живот от дикой боли. — Простите. — это была немая мольба за прошлое и настоящее, за будущее, что так или иначе случится — за всё, что было между ними непонятным и нераскрытым. — Простите меня, господин… Но тот лишь беззвучно покачал головой с улыбкой, так не идущей к этому потрепанному и избитому образу. И вновь закрыл глаза, так сладко, точно погрузился в долгий сон, лишенный боли и всякого смысла; потерянный где-то на грани реальности и грёз — слишком долгий и слишком вязкий. Но слишком приятный, чтобы хотеть просыпаться.