Атараксия чувств

Перед ним он сидел обнаженным до пояса, со слабо опущенными плечами, которые вздрагивали от каждого прикосновения охлажденной мази. Собранные им в хвост золотистые волосы были перекинуты на грудь, и он цеплялся за них в смущении, от волнения прочесывал пальцами. Рядом кучкой валялись пропитанные кровью ткани — некоторые раны ещё открывались и кровоточили, принося хозяину мучительную боль. Господин не вылазил из-под одеяла несколько дней уж точно, до этого провалявшись в беспамятстве еще пару-тройку. Приходил в себя ненадолго, жалобно скулил от нанесенных ран и вновь засыпал мирным сном. Его покой охраняли лишь двое — вызванный городской лекарь и ронин, который под его указку ежедневно обновлял ткани и наносил растертые травы для заживления ран. Они истязали все его тело, где только возможно было коснуться острому лезвию меча, и неприятно давили на Сяо, который допустил подобное отношение к господину. — Это моя вина, господин, я должен понести соответствующее наказание, — он склонялся, лбом упирался в пол как однажды в дождливый день их встречи. — Не стоит винить себя, — бормотал он неслышно в сонном бреду. — Это лишь я, я был невнимателен… не прислушивался к твоим опасениям… — Лучше вы бы просто применили ко мне столь нелюбимое вами насилие… — выплевывал он с неким сожалением. — Насилие? Я правда не могу себе этого позволить… — он взирал на него сквозь ресницы со слабой улыбкой, — пообещай мне, Сяо… если я хоть раз подниму на тебя руку, не раздумывая, останови меня. Считай это табу, которому нужно следовать. — Господин… — ронин медленно поднимал голову и взирал непоколебимо, раздумывая над тем, почему человек перед ним даже на грани жизни продолжает следовать принципам. — Пообещай, — слабо настоял он, — пожалуйста, Сяо. — Хорошо, я постараюсь, — он вновь отдал поклон. Это был бессвязный эпизод недавнего прошлого, где стирались явь и сновидения. Это могли быть брошенные на ветер обещания, которые никогда не придут в исполнение, или нечто, что скрепляло их запутанные отношения. Ронин следил за ним день и ночь, отходя лишь ненадолго переночевать в собственной комнате или поручить некоторые дела слугам. По статусу он превосходил всех собравшихся в этом доме, являясь подручным господина и его «правой рукой», поэтому соответствующие обязанности преследовали его день ото дня. Сяо и представить не мог, что когда-нибудь будет безоговорочно кому-нибудь подчиняться, следовать за кем-то в ненастную бурю и уж тем более склонять голову в извинении. «Я стал слишком мягок?» И сейчас, сидя в непреложном безмолвии, он не задумывался над этим, снова и снова разглядывая столь неуклюже нанесенные по всему телу раны. В груди его они вызывали непонятные чувства, вроде, как будто давящие, ненастные — все сжималось и внутри сгущалось отвращение. К себе или тому скрывшемуся убийце, неважно. — Спасибо, — слабо прошептал господин и выдавил смиренную улыбку, — за спасение. За заботу. — Его плечи вздрогнули от холодного прикосновения к шее, руки инстинктивно сжали волосы сильнее, — промедление стоило бы мне жизни. — Поменьше нагружайте себя, больше отдыхайте, — он растирал мазь по продольной ране на коже, вслушиваясь в каждое сказанное с усилием слово. — Слуги позаботятся о вас. — Никто не позаботится о нас лучше, чем мы сами, ты знал? — он дышал надрывно, возможно, из-за близости кого-то постороннего и чужого или непривычных ощущений на коже. — Но сейчас я правда благодарю тебя за оказанную заботу. Не бери вины на себя, я не люблю смотреть за страданиями других. — Но почему позволяете страдать себе? — случайно сорвалось с языка, и от подобного вопроса господин вновь вздрогнул, погрузившись в томительное молчание. — …потому что мне не дорога собственная жизнь, наверное? Просто знаешь, Сяо, когда ты каждый миг делишь со смертью и ночью молишься, чтобы проснуться поутру… это все однажды надоедает. Собственное существование становится пыткой, попытки избежать лишь приводят к началу. — Это связано с вашим здоровьем? — Непременно… — шептал он слабо, — моя мать умерла совсем молодой, а болезни её столь похожи на мои. В детстве я трясся от этого осознания, впоследствии перестал ценить жизнь. Если мне положено умереть подобно ей, зачем переживать случится это раньше или позже? Каждому отмерен свой срок, и мы не можем нарушить течение времени. — Но почему вы думаете, что непременно умрете в юном возрасте? — ронин замер лишь на миг, когда господин устало склонил голову и попытался разглядеть грудь, где пронзительно стучало сердце. — Обострение симптомов. — Хорошо, позвольте мне еще один вопрос, — прежде чем задать его, Сяо выждал некую паузу, полной грудью вдыхая тяжелый воздух, — почему же вы так отчаянно цеплялись за жизнь? В тот момент, когда ваши силы были на пределе тянулись ко мне и не желали отпускать? Что на самом деле держит вас в этом мире? — Это целых три вопроса, Сяо. — Но он не стал корить его за это, только безнадёжно покачал головой и распрямил плечи, когда ронин сообщил о готовности взяться за перевязь. — Ты прав, нечто продолжает держать меня в этом мире; нечто, что я боюсь потерять безвозвратно вновь. Он говорил это со слабым упоением, мечтательно и с горечью тянул эти слова, которые сладки подобно меду и глухи как неосязаемое одиночество. И в душе определенно продолжал лелеять смутные надежды, что однажды это нечто претворится в жизнь, станет чувствительной и ощутимой реальностью. — Если вам неудобно, вы можете… — Ты поймешь со временем. — По окончании процедуры господин укутался в теплые одеяла и повернулся к стене, точно боясь увидеть в темных глазах ронина отражение собственной души. Улицезреть её обнаженной и беззащитной, подобно вылупившемуся птенцу. — Отдыхайте. — Ронин удалился с поклоном и плотно закрыл за собой дверь, разъединяя единственную нить их контакта и погружая комнату в неприятное безмолвие. Оно тяготило и душило, подобно плотным вервиям виселицы, или оплетало тело точно змея, что впускала ядовитые клыки в кожу. Сознание слегка мутилось, ломило тело от исчерченных ран, от одного взгляда на которые бросало в дрожь. На произошедшее происшествие и покушение закрывать глаза было невозможно, и некоторые из знатной верхушки пообещали семье Коноэ расследовать это дело, пока сам господин находится в неважном состоянии.

***

Сорвались планы, и подобно листьям календаря полетели все праздники, запланированные на промежуток времени до середины июня. День за днем он смотрел сквозь приоткрытые сёдзи на протекающие медленным потоком дни: как луна всходила на небо и вновь отправлялась на покой; как сменяли друг друга перистые облака — рассеивались и сгущались вновь. Завороженно наблюдал за тем и прислушивался, как стук дождя глухо отдается по листьям опушённых деревьев, по крыше или по глади пруда. День, два, три, четыре… Все пролетало так незаметно, точно вечный сон, потревоженный разве что бесконтрольной болью. Пять, шесть, семь восемь… Раны затягивались слабо, и от недоедания возобновились голодные обмороки — аппетита не было совершенно, и напала какая-то апатия. Господин говорил с кем-то изредка, утопал во всеобъемлющем океане мыслей и не возвращался даже после полуночи, когда нужно было смыкать глаза. Только внимал лунному свету, отбрасывающему тени на татами. Девять, десять, одиннадцать, двенадцать… Он выходил на энгаву с особой осторожностью, подставляя руку холодному дождю, что крупными каплями окроплял землю, и любовался долго-долго, точно отражение этих капель запирало его внутри скатывающихся вод. Растерянно моргал и в прострации продолжал наблюдать, ощущая легкий озноб, — его тело столь слабо, что до омерзения иногда хочется лишить себя жизни. Перестать цепляться за нечто запредельно далекое и невыносимо близкое. Господин почувствовал легкую теплоту на плечах и немедля оторвался от созерцания, улыбаясь скованно и фальшиво, столь нелепо, что подошедший сразу раскусил его безуспешную игру. — Притворство излишне, господин, — Сяо с особой осторожностью поправил накинутое на плечи парня легкое хаори и негромко поинтересовался: — Что же в итоге случилось тогда? — Ты всё продолжаешь интересоваться этим вопросом…? — усмехнулся он как-то слабо и надавил пальцами на переносицу. — Я помню немногое с того времени, как будто часть моего разума отвергает случившееся. Все кажется расплывчатыми картинами, которые сложно разложить по полочкам в голове. Вспоминаю толпу, окружившую меня в один миг: они смотрели как-то дико и неестественно, разглядывали подобно экспонату. Потом темнота, такая въедливая и противная. Мне тяжело было вздохнуть, горло точно сжали руками, сорвали всё дорогое, что можно было увидеть при свете белого дня, и утащили в неизвестность. Я сопротивлялся и вырывался, пока к горлу не приставили лезвие. Но даже тогда я до последнего лелеял надежды, что смогу избежать подобной боли. Только помню страх, который заставлял задыхаться больше и больше. Тянулись мучительно минуты, пока я не почувствовал опору под своим телом — только это была земля. Меня кинули точно ненужный мешок, туго набитый рисом, не давая возможности разглядеть лицо, и на мои попытки сбежать лишь задевали лезвием. Оно впивалось в кожу подобно шипам, и я начинал чувствовать слабость во всем теле… Мутить сознание стало лишь спустя некоторое время… Потом я помню тебя, Сяо, ты… — Можете не продолжать. — Он встал рядом с ним и бросил взгляд в даль сада, где листья мерно качались в такт ненастного ветра. — Давайте вернемся в дом. — Но что делать там? — слабо улыбнулся господин и продолжил скованно, — здесь свобода, а внутри…? — Прошу вас, хотя бы пообедайте, — взмолился ронин сквозь скованность в горле, — вы не ели на протяжении суток. — Я хочу фугусаши, — он потянул это с некоторым трепетом, выдавливая из себя столь странные слова. — Иначе вы хотите рискнуть жизнью? — Ронин безнадежно покачал головой. — Ваше тело не выдержит яда, если он по неосторожности повара попадет в ваш организм. Вам еще рано прощаться с жизнью. — Понимаю… — Взгляд его опустело взирал на капли снисходящего благодатного дождя. — Скажи, Сяо, ты так печешься о моей жизни лишь потому, что это твоя обязанность? Помнишь, ты раньше твердил мне это постоянно… Или потому что таково твое собственное желание? — Господин Коноэ… — он не нашелся с ответом и произнёс лишь это, оставляя столь тягостную недомолвку. — Нет, ничего, — господин усмехнулся с неким сожалением и тягостно направился в дом, напоследок произнося: — Я буду что-нибудь на твое усмотрение. И вновь день, два, три, четыре… Постепенно состояние его становилось неподвластным логики выздоровления — некая хандра и уныние взяли контроль над его сознанием, что угасало подобно силам. Целыми днями он не покидал собственной комнаты и большую часть времени проводил, запиравшись в одиночестве. Календарные дни подобны летящим журавлям: они срываются с колец и уносятся прочь на широких крыльях; а он смотрит на них завороженно, кистью обводит каждое число минувшего дня, словно отсчитывает срок от начала чего-то. Сяо удавалось выловить его лишь изредка, когда он в молитве восседал перед токономой, удрученно всматриваясь в иероглифы, размытые его взглядом. Господин прищуривался, пытался сфокусироваться, но только безучастно возвращался к молитве — слабо шептал губами какие-то строки и в конце концов кланялся до пола, оставаясь в таком положении несколько минут. А затем все начиналось по новой. — Господин, — окликнул его ронин, когда тот в прострации бродил по коридорам опустевшего поместья. Неизвестно, куда подевались все слуги, и кто по велению руки разогнал их, но сейчас в этих стенах они были лишь вдвоем. — Что с вами? В последнее время вы сами на себя не похожи. — Ты помнишь календарь, — начал он путанно, не поднимая взгляд на ронина, — тот, который я храню у себя? Где каждый день отмечаю дни? Оно началось. Совсем недавно, лишь несколько дней назад… — Началось что? — Сяо напряженно взглянул на сжавшегося от давления господина и позвал его вновь: — Господин Коноэ. — У меня есть имя, Сяо. — Пожалуйста, придите в себя. — Но парень лишь поднял на него путанный взгляд, лишенный всяких красок жизни и вновь опустил его. — Господин… — Пожалуйста, принеси мне поесть, — он даже не дослушал его слова, только направился в свои покои, оставляя Сяо гадать над этим «оно». — Но ведь это пятый раз за день… — Ронин произнес, скорее, для себя, но ослушаться приказа не посмел и в раздумьях побрел на кухню. Оставались лишь повара, которые в безмолвии приняли заказ и тут же принялись за изготовление: классическая миска риса в комплекте с соусом, сашими из мякоти лосося, приправленного соком лайма, и несколько разложенных на плоской тарелке суши. Они выполняли свою работу отточено, привыкшие к постоянному потоку голодных ртов. А ронин лишь наблюдал за быстрыми движениями их рук, вновь погрузившись в размышления. — Можете относить еду господину, — окликнул его один из поваров, когда заказ был готов, что даже ронин не успел среагировать столь молниеносно. В тишине комнаты он только кивнул, забрал поднос и направился в сторону комнаты того. По пятам его вновь преследовала тишина, и коридоры хранили в себе яды тысячи взглядов; он чувствовал каждой клеточкой тела напряжённость этого беззвучия. Его шаги слабым эхом отдавались по деревянным половицам, точно стрекочущий дождь в ненастные и пасмурные дни. Словно звуки цикады под окнами в жаркую летнюю пору — они смолкали только тогда, когда он замирал перед комнатой господина, скрепя сердце, стучав. — Входите, — послышался сонный голос парня. С рассыпанными по плечам волосами он склонился над низким столиком и с некой тоской выводил иероглифы стихотворения. Взгляд, что задел Сяо лишь ненароком, тут же уткнулся обратно в смятые листы. — Это ты. — Вы ожидали увидеть кого-то другого? Все поместье опустело, — медленно выговорил ронин и аккуратно поставил еду на стол, собираясь с поклоном удалиться в свою комнату. Но господин остановил его прежде, чем он успел подняться: — Присядь рядом, не уходи. — Вам нужно что-то еще? — и пусть ему самому хотелось поинтересоваться у столь задумчивого парня, что томит нынче его душу, но тактично решил последовать установленным правилам уважения. — Мне нужен ты, — отчеканил тот и аккуратно вывел иероглиф на бумаге, выдавливая спокойным тоном: — Понимаешь? — Господин? — Парень лениво опустился поверх бумаг и слабо прикрыл глаза, сквозь вздрагивающие ресницы слабо улыбаясь. — Позвольте мне несколько вопросов. — Задавай, — сладко промямлил он, все больше и больше склоняясь ко сну. — Я тебя внимательно слушаю. — Последние несколько дней вас… заметно что-то тревожит. Вы выглядите несколько апатичным и несобранным, отчужденно бродите по поместью и повторяете действия. Не покидаете комнату долгими часами… — Сплю, — коротко ответил тот и ненадолго приоткрыл глаза, — а ты волнуешься? — Вы говорите со мной так фамильярно… — заметил ронин, на что парень только выдавил сдавленный смешок и вновь одарил его пропитанной натянутостью улыбкой. — Но мы ведь друг другу не последние люди, Сяо… За это время ты стал ближе кого-либо в этом поместье… — откровенно признался он и в ожидании прикрыл глаза. — Но сейчас вы вновь надеваете притворную маску. Разве это открытость перед близким человеком? — ронин напряженно опустил плечи, когда господин рывком оторвался от созерцания собственных выдумок в темноте закрытых глаз и приблизился к нему. Столь близко он еще не был никогда, и ронин смятенно пытался отвести взгляд или, что лучше, отодвинуться на порядочное расстояние. Вот только скрываться ему было негде, и в скором времени его неудачного побега лопатки плотно уперлись в стену. Он был способен остановить наступающего парня, который, словно внимаемая кукла на нитях или актер в Кабуки, что послушно исполнял нужную роль. Водил пальцем по сценарию и точно следовал заданным строчкам: приближался все ближе и ближе, пока слабое дыхание не отозвалось мурашками на коже ронина. Сяо тяжело сглотнул и, что странно, даже не попытался выкрутиться из столь неуместного положения — только прислушивался к взволнованному сердцебиению господина и заглядывал в его затуманенные золотистые глаза. — Открытость? — господин склонил голову на бок с приторным удивлением, — но что ты подразумеваешь под открытостью? Маской я лишь пытаюсь заставить поверить людей в моё «всё хорошо», своеобразное спасение их от излишних вопросов, понимаешь? — Если я вам столь приелся, вы бы могли снизить время нашего контакта, — в смятении он отвел взгляд под довольный смешок господина: — Не хочу. — Он неловко ткнул пальцем в его грудь, выдавливая столь фальшивую улыбку, наполненную недомолвками и болью. — Ты скрашиваешь дни моего одиночества… Вновь со слабостью он взирал на разбросанные по полу и дереву стола листы — они как снег стелились, от ветра рассыпались и кружились. Напоминало чем-то свободных птиц, как текст в них вольный и не скованный обязательствами. Строки отражали его душу и выворачивали наизнанку мысли, а парень все скользил по ним с тоской, так рьяно и каллиграфически выводя каждый иероглиф короткого хокку.

«Календарный день.

Тучи набегали кратко,

Раздирало небеса»

В груди чувствовалась издертая боль, столь противная и приевшаяся, а он заглушал её ненастными строками, что отпечатывались штрихами кисти на бумаге. Пытался не сосредотачиваться на собственном дыхании, что так слабо и сипло, на бьющимся сердце, что раздирала на кусочки невнятная плотина чувств. В ней постепенно рдели трещины, утолщались и прорывались — и что-то крутило внутри, непонятное и горящее со страстью, невозможное удержать в узде.

«В вечер ненастий

Капли слез

Срывались с ветвей»

Господин перечитывал отрывок множество раз, медленно и верно скользя по строчках размытым взглядом — его покидали силы, и вновь накатывала усталость. Весь мир представлялся сейчас одним большим недоразумением, и даже собственные руки казались чуждыми и обескровленными, высохшими, как листья в знойную пору. Он разглядывал их вновь и вновь, пугливо прикасался к лицу и в страхе отдергивал руку. Точно не его вовсе черты, не его душа внутри прожигает грудь и рвется наружу, и жизнь не его, чужая. Не первый раз подобное ощущение и не последний, в мире случается многое и доля неудачи выпала лишь ему: он скорее редкость, объект чужих и безумных взглядов, оберегаемый разве что статусом. Или острым лезвием катаны, когда ронин покорно и по правилам клал её возле себя при помещении его покоев. Рядом с ним господин чувствовал хоть какое-то облегчение от внутренних ненастий, ненасытно пожирающих его разум и тело; рядом с ним было будто теплее и спокойнее. От чужого присутствия не клокотало так сильно в страхе сердце, скорее накатывало умиротворение, и даже строки, смысл которых ронин старался лишь угадать, получались более чувственными.

«В зиму однажды

Река разольется.

Все разобьется о камни

В морозь однажды

Слезный хрусталь.

Только пустая печаль»

— Что значили те строки, господин? — Ронин взирал на раскрытое небо, спрятанное в соединенных ладонях, с неким благовонием. — Казалось, вы смогли найти вдохновение. — Те строки? — Сонно он моргал глазами, стараясь продержаться лишь на миг больше, чтобы не прикрыть веки, — написанные сегодня вечером? — Он улыбался все ещё скованно. — Лишь мимолетное желание выразить чувства. Ты просто подобен музе, Сяо, ты вдохновляешь, вот и вышло нечто… Зарисовка или в будущем полноценное стихотворение, не знаю, мне лишь ведомо одно — когда-нибудь наступит миг и зимние краски изукрасят холст в белые цвета. Природа вновь приляжет на покой и растворится во снах под теплым покровом хрустальных снежинок. Быть может, однажды мне стоит нарисовать чудесную картину той поры? Он вглядывался в звездное полотно еще недолго, мерно склоняясь ко сну и опуская голову на собранные руками колени. Наблюдал за столь непонятным для чужого взора и точно вновь чертил — теперь только созвездия. Но это как кисть — в голове палец оставляет мазки, слова выводит строчки лаконичного текста, который потом угаснет подобно звезде в зените. И вздрогнут последний раз ресницы, померкнет в золоте радужки живое и реальное — отголоски звёзд исчезнут, расплывутся клубы облаков и рассеется темнота ночи. Господин устало склонился, казалось, в немую пропасть между ними — так ощущалось при дреме и устали — а потом промерзший пол. Но это было лишь плечо, чужое и крепкое, вздрогнувшее от неожиданной тяжести и столь неприметно сжавшееся. Ронин сглотнул через силу и в попытке сбежать от насупившийся реальности прикрыл ресницами глаза, непривычно близко ощущая дыхание. «Непозволительная близость, да и бессмысленная в придачу. К чему в последние дни все его внимание так заострено на мне?» Но вопросы задавать бессмысленно, если не получать на них ответы — такими методами не утолить жажду любопытства. Оставалось только выждать и прислушаться к тому, что господин скажет однажды и что сейчас, пробормочет во сне или произнесет с откровением. Он говорил это и скажет вновь, ронину следует только внять словам. Точно… еще пожелать: — Спокойной ночи, господин…