Атараксия чувств

В порывы фантазии утягивало его цветочное поле, стелившееся под ногами осязаемым покровом — на кончиках пальцев оставалась пыльца, прислоненные к носу бутоны отдавали пряным запахом. И чувствовался ветер, какой-то ласковый и шипящий, несущий волновой поток умиротворения и стрекот цикад. Вдалеке размывалась гладь пиковых вершин, тонущая в закатных лучах, а зрели перед ним и ширь небес, и похожие на брызги красок пятна бутонов. Словно волны раскачивались они, сливаясь в единую игру тени и света. И среди проглядывающих колосьев пшеницы, занесенных сюда давно забытым историей крестьянином, прятался и скрывался красноватый комок, оттеняемый солнечными лучами. Пробирался он чуть ли не ползком средь узорчатого лабиринта цветов и — что позволительно его маленькому росту — выныривал неожиданно, по пояс скрываясь средь пятен бутонов. Первым ярким пятном его биографии было сшитое руками матери кимоно — ало-красное, подобно закатному солнцу, с переплетениями золотистых бутонов и стеблей. Обвязанное клетчатыми бело-черным оби и заправленное на спине, с накладывающимся сверху шнуром оби-дзимэ, концы которого свободно свисали сзади. Волосы, достающие до плеч и точно шелк струящиеся, в закатном зареве казались отблеском чистого золота — и мальчишка, столь похожий на него, любопытными глазами воззрился на человека, открыто изображая эмоции удивления. — Ты похож на меня, — он с опаской оглядел незнакомца вновь и утвердительно кивнул головой, — ты мой братец? Стоящий напротив него человек со скромно выраженными эмоциями умиротворения в чисто белом кимоно, концы которого украшали серебристые нити снежинок, лишь спокойно качнул головой. Янтарь глаз пристально всматривался в размытые черты мальчишки перед ним, которые казались лишь тенью или силуэтом, вовсе не пестрящими красками, коим ему казался окружающий мир. — Тогда кто ты? — полюбопытствовал вовсе не незнакомец, а вполне знакомая личность. Точнее как знакомая — этот мальчик и есть он. — Я это ты, — в полуприсяде господин, личину которого до сих пор не мог отбросить, аккуратно положил ладонь на макушку. — Я? — удивленно ребенок похлопал глазами, — тогда ты тоже Коноэ Фуюко? — Это имя больше не принадлежит мне, — он улыбнулся слабо и несколько печально, но мальчик сразу заметил перемену в эмоциях. — Но ведь тебе его выбирала мама! — жалостливо потянул его за рукав кимоно ребенок. — Разве это имя не ценно для тебя? — Оно похоронено вместе с ней еще давным давно, — горечь растеклась по горлу, и в душе до неприятности скрутило. — И как тебя теперь зовут…? Мальчишка вцепился в рукав всеми пальцами, утягивая все больше и больше в цветочное поле, в пучину ярких красок и цветов. Казалось, будто белоснежное кимоно покрывается разноцветными пятнами, и блеклость его растекается подобно волнам вниз. — Коноэ Итэр, — рассеяно сообщил тот, смотря на старательные попытки окрасить красками его бесцветность. — Так меня зовут сейчас. — И-тэр, — произнес задумчиво мальчишка по слогам, — какие иероглифы в твоем имени? — И — как слива, помнишь, посеянная матерью в саду? — поддался он его нападкам и мягко опустился на колени, — тэр — как сиять, таков мой предначертанный путь. — Но ты не сияешь, — заметил угрюмо мальчишка, оставляя разноцветный мазок пальца на его щеке, — ты как белизна, холодная и недоступная. Сияет солнце, оно освещает всем дорогу, а ты тускнеешь… Только посмотри на себя, облачился в белые одеяния, а раньше любил яркость… Даже проявление эмоций твое скудное и бедное. Ты был другим! — Времена проходят, — господин неловко улыбнулся, — все подвергается изменениям. Люди ведь тоже подвластны времени, они растут вместе с ним, стареют и в конце концов заканчивают свой путь. Ты не поймешь, еще не вырос, — он вновь потрепал его по макушке и вырвался из ярких оков цветочного поля. — Как жаль, что больше ты и не вырастешь вовсе. Жизнь, она не настолько прекрасна, сколь думаешь ты, Фуюко…

***

После долгого сна очнулся господин лишь после полудня, к удивлению обнаружив себя в теплых одеялах, хотя однозначно помнил, что уснул… Точнее не помнил, в воспоминаниях лишь плавали отрывки звездного неба и тишины, а рядом ронин — или это было одним из снов? — смотрел вместе с ним и даже выслушивал его занудную болтовню о сотнях созвездий, которые как нити сплетались воедино на синеве ткани. Но прошлое уже оставило неизгладимый след в истории, и изменениям не подлежало вовсе, поэтому и этот вопрос неразгаданным останется до тех пор, пока он сам не соизволит поинтересоваться. Тихий стук по деревянным переплетениям вывел господина из дум, он встрепенулся и неловко разрешил войти. К несчастью, хранимые внутри ожидания оказались ложны, и из тонкой щели показалось лицо одной из служанок. Она скромно проследовала внутрь и с поклоном сообщила: — Мори-сан просил передать вам, что на некоторый срок отлучится из поместья. «В это время, пожалуйста, не совершайте глупостей, господин». Он настаивал категорично, — передала она с придирчивым уважением. — И как скоро он вернется? — забеспокоился господин. — Не раньше сегодняшнего вечера, — коротко отрезала она. — Он просил вас не беспокоиться. Но беспокоиться было о чем, даже о многом, хотелось бы сказать. Нелюдимый и неприкосновенный ранее ронин неожиданно решил без разрешения удалиться да еще и неизвестно в каком направлении, оставив после себя служанку-информатора, которая толком сведениями не располагает. — Большое спасибо, — хрипло выдавил господин и отвернулся, — можешь идти. До вечера оставалось не так уж и много, и пережить его в привычном одиночестве казалось не так уж и сложно, но привыкший находиться рядом хоть с кем-то господин попросту не знал, что ему делать. Следовать обычному плану и сесть за проверку документов? После долгого сна разболелась голова и почему-то внутри мутило так, что ненароком он боялся упасть в обморок. На помощь к нему моментально никто не прибежит — разве что на следующее утро и заметят. Погулять в саду и вдохнуть свежий воздух, послушать пение птиц и мягкий шелест листвы? Но сейчас за стенами температура раскалялась до предела, сухость воздуха раздирала легкие, духота стояла невыносимая — даже в стенах было жарко настолько, что некоторые слуги, уже не следуя обыденным одеяниям, подкатывали рукава рубашек и снимали темные цвета. И неудивительно будет, если завтра тучи заволокут солнце и ливнем разразятся небеса — о переменчивой погода лета не знают разве что дети. Господин задумчиво прислушался к биению собственного сердца: оно неестественно быстро стучало в груди, хрипловато и скованно было дыхание, точно нечто препятствовало вдохнуть полностью. А ещё болело что-то, где-то в груди ныло строптиво и так сильно, что сдавливался сердечный стук, больно становилось даже прикасаться. Он осторожно и с усилием приложил руку к тому месту и сделал спокойный вдох — колкость чувствовалась неимоверная, и он предполагал, что это могло быть. Выбор времяпровождения сузился до единственного — необходимо было как можно скорее снять воспаление этой неизвестной болезни, что томила его день ото дня. Перевязать теплым лоскутом ткани грудь и выждать, пока утихнет немного боль, потом выпить немного настоя для успокоения, чтобы сильнее не раззадорить воспаление. И с неким обреченным настроем господин поплелся в сторону ванной. Теплая вода медленно наполнила ванну наполовину, и господин разделся до пояса, продолжая держать руку на груди, прямо на стучащем с усилием сердце. Колкость чувствовалась отдаленно, теперь практически не ощутимо, но волнение наполняло его до краев подобно плескающей воде. И чем больше он позволял подобным мыслям проникнуть вглубь его сознания, тем опаснее становилось его и без того шаткое здоровье. Парень под горячей водой смочил наготовленные ткани и несильно затянул их на груди, а что лучше — кончиком пальца попробовал воду. Давно он не оставался наедине с тишиной и плеском горячей воды, не погружался до плеч в горячие родники родного дома. Предварительно сполоснувшись под душем, как подобало обычаям, он погрузился в ванну по пояс, пока позволял такой объем воды, и удобно пристроил шею на специальном выступе. Умиротворенный вздох сорвался с его губ и глаза непроизвольно прикрылись. Каждая мышца в его теле расслаблялась, и пары горячего воздуха пусть и душили, но дарили долгожданный покой. Ни единой души, ни единой мысли — он один на один с безмолвием комнаты, с темнотой прикрытых глаз. Постепенно вода достигла намеченных пределов и господин наконец смог полностью ощутить всю прелесть горячих паров, окутывающих его тело до острых ключиц. Тело податливо опускалось на дно, и даже после сна казалось, что сон одолевает его. Все больше покидают мысли, и вместе с тем все отчетливее стучит в груди сердце. Тук-тук, тук-тук. Правда последнее уже было не сердцебиение, а вполне отчетливый стук в дверь, за которой возвышалась стройная фигура. От одного взгляда бросило в мелкую дрожь, и господин несколько вздрогнул, вжимаясь телом в бортики небольшой ванны. Дверь, которая с точностью в сотые процента не была закрыта, пропустила щелочку и сквозь нее проглянул холод. Точнее не совсем холод, зашедший прямо с улицы, человек так и веял мраком ночи и тянул с собой нескончаемый ветер, который разбавил клубящиеся пары. — Господин… — он звал его неестественно мягко, как-то даже неправдоподобно, словно все это сон, а потом долго молчал, страшась прерывать повисшую тишину. — Позвольте. Дожидаться разрешения он не стал вовсе, легонько проскользнул внутрь и спиной оперся о дверь, незаметно передвигая защелку и взглядом скользя по сжавшемуся парню. Теперь бесспорно дверь была закрыта надежно, и ронин незаметно переменился в лице, твердым взглядом продолжая взирать вперед. — Позвольте мне одну грубость, — продолжил он и сделал шаг вперед, в конце концов облокачиваясь на бордюр ванны и склоняясь так близко, что слышно было биение чужого сердца. Господин не находился со словами, только тревожно продолжал выжидать, словно безмолвие неразрешенной сцены приведет к чему-то полезному. Ронин тоже ожидал — разрешения или собственных усилий, которые подарят ему смелости — и в конце позволил незнакомым рукам утянуть его на глубину. Его ладони соскользнули, и тело грузно повалилось в воду прямо в одежде. Сяо несколько неловко почесал ушибленные места и с опаской и неким благоговением воззрился на оголенное тело перед собой. Взглядом скользнул вверх и неожиданно быстро остановился на губах парня, что в такт дыханию приоткрывались и звали его по имени: — Сяо… Секунды равнялись мгновению закрытых глаза — господин лишь ощутил хладное прикосновение чужого тела к его груди, потом щекотливые поцелуи на ключицах, такие неловкие и жаждущие. Он вздрогнул и замер лишь на мгновенье, ведь примесь прохладных губ и принесенный ночной аромат опьяняли его до дрожи. Тело самовольно поддавалось вперед, и создаваемый контраст температур так и кружил голову, до изнемогания и сладостной агонии. — Сяо… — звал он медленно и с тихим стоном, пытаясь проявить некоторое сопротивление. Но подобное проявление силы и пусть даже слабой отозвалось неприятным укусом — господин болезненно вздрогнул и попытался сжать ноющую и опаленную горячей водой припухлость. Перехват его рук тоже был незамедлительным — секундное колыхание воды, и запястья была сжаты прямо на груди ладонью ронина. — Не стоит сопротивляться… — выдохнул он столь страстно, точно одурманенный чем-то непонятным, сладким и таким притягательным. — Я не хочу причинять вам боли. — Но что ты… — Договорить господин не успел, и губы ронина увлекли его в требовательный поцелуй, рьяный и ненасытный. Пристально они вглядывались друг другу в глаза, пока Сяо не попытался углубить и скользнуть языком внутрь — господин передернулся всем телом и безвольно попытался вырваться из цепких рук. Но тот только сильнее сжал запястья и усилил напор, подбираясь все ближе и ближе к слабой защите его сердца, в коей кишели спрятанные чувства и переживания. Парень чувствовал беспомощность собственного положения, но по известным ему причинам это вовсе не противело, даже скорее возбуждало, это кружило голову до потери сознания. Хотя скорее предобморочное состояние, граничащее с нехваткой кислорода, было как раз по другим причинам, вспоминать о которых в этот момент ему не хотелось. Однако боль прорезала грудь, точно по ней полоснули ножом, темнело перед глазами, словно погасли в комнате все зажженные огни и осталась лишь кромешная тьма. Он бился слабо — не хватало как раз таки сил — и явственно ощущал, как кончается кислород, как тяжело сердцебиение отдает на грудь, будто тотчас остановится. Тук-тук. Тук-тук. Первый — стучало сердце, второй уже был настойчивый стук в дверь, казалось даже панический до ужаса и вместе с тем скованный. Господин моментально вынырнул из воды, широко раскрывая глаза и откашливаясь так, словно готов был выплюнуть легкие. Вода отчетливо ощущалась где-то в глотке и трахее, словно застряла там противным комом и не выходила вовсе. Перед глазами все расплывалось, вялым было тело настолько, что противилось даже легкому прикосновению к бордюру, когда пальцы беспомощно цеплялись за мокрый край. Першило невыносимо раздёртое кашлем горло, до невозможности что-либо произнести в ответ настойчивому стуку. Господин знал, кто это был; точнее предчувствовал. Все минувшее не больше, чем сон подстать его состоянию, головокружительное представление его несносной фантазии. Вот только реальность совсем иная, она больнее бьет по состоянию вновь до какой-то паники, точно неожиданно все домыслы его вдруг станут явью. А он боялся? Произошедшего и происходящего? — Сяо… — позвал он его неслышно и слабо, что только породило какую-то смутную тревогу внутри. — Господин, — тенью на тонкую ткань легка его рука, и голос прорезался сквозь незаметные щели, — с вами все в порядке? Это был глупый вопрос и впервые об этом хотелось сказать во весь голос, закричать что есть силы и наконец подобно воде выплеснуть все эмоции. Но он лишь неслышно сжал губы и невольно опустился на бордюр ванны, то ли страшась или стесняясь выйти в свет — наружу, где его подхватят чужие взгляды и захлестнет волна бытия взаперти. Где его ожидает человек, что за короткий срок выслушал переживаний на целую чашу алкоголя, после которого все растворяется в небытие. Знойный день склонился к закату, и стрекочущие цикады наверняка давно утихли — он остался наедине со своими мыслями и маленьким окошком в стене, где последние лучи солнца еще кое-как просачивались внутрь. «Он вернулся раньше, неужели…» Но это были лишь сторонние мысли, проскользнувшие незаметно и столь таинственно забытые в мгновенье. Скорее, так подвернулось время, так распорядилась судьба — все остальное надуманность. Прекратилась за дверью возня и исчезла тяжелая тень, что ложилась грузом на его душу — некоторые вопросы до сих пор не дают покоя, только ответов как не было, так и нет вовсе. Господин болезненно выдохнул и прикрыл трепещущими ресницами глаза, собираясь с мыслями перед тем, как покинуть это место, полное оставленных переживаний и мечтаний. Снов, покрытых туманной дымкой страсти, которые теперь въелись в сознание подобно ядовитым шипам розы. Мокрый он ступил на прохладный кафель, цепляясь пальцами за скользкий бордюр ванны и негромко откашливаясь после терпкой воды, что разъедала горло. Вытирался медленно, точно оттягивал собственную казнь, когда все пути сужены до единственного возможного. И выходил осторожно, оглядываясь по сторонам и стараясь не натыкаться на снующих слуг, которые как ни в чем не бывало занимались назначенными свыше делами. Проскальзывал в собственную комнату и грузно выдыхал, облокачиваясь на деревянные переплетения седзи и спускаясь вниз, упираясь лицом в колени. Словно видеть свет больше не хотелось. — Что у вас произошло на этот раз? — звучало несколько требовательно сквозь темноту прикрытых глаз, но господин расслышал в этом вопросе беспокойство. — Самочувствие, настроение и поведение — все настолько хаотичное и невозможное для понимания… — Всё хорошо — лгал он и понимал, что все это приметно и заметно для чужого взора. — Не хорошо. — Он отчетливо мог расслышать шорох чужой одежды, ощутить присутствие рядом. Но поднимать голову было так страшно, особенно стыдливо было смотреть в глаза после тех грез, что одолели его. — Я… — голос тихо смолк. — Волнуешься за мое состояние? — насмешливо-огорченно продолжил он и, как оказалось, попал в самую точку. Сквозь неяркий просвет он оглянул отведенный в каком-то неясном смущении взгляд ронина. — Разве это не твоя обязанность? — Моя… — слабо выдавил Сяо и покорно опустил голову, — но господин… — Хватит, — взмолился тот и тяжело сглотнул, — хватит всего этого… Пожалуйста, Сяо… — Позвольте мне… — он невольно притих, собирался что-то сказать, но лишь мялся в нерешительности. — Первый и последний раз исполнить мое желание. Господин все же оторвался от колен и вопрошающе воззрился на него, внутри неприятно ощущая желание сбежать и закрыться вновь. Непредсказуемость пугала до дрожи, собственная неполноценность казалось кошмаром наяву, которая вырвется наружу подобно ненастью. Ронин приглушенно попросил повернуться спиной и прикрыть глаза — было видно как от волнения ходуном ходил кадык и дрожь расползалась по рукам. Похожие на грозовую тучу его домыслы сгустились над сознанием и казалось обрушатся на него, как грезы недавних минут. «С меня хватит сумбурных снов с поцелуями…» — он прикрыл глаза и низко склонил голову по просьбе ронина. Пальцы Сяо невольно затронули кожу шеи, которая недавно столь сладостно им была зацелована — о чертовы сны! — и мягко одел жемчужное утонченное колье, соединяющая часть которого спереди была в виде лепестка сакуры — оно было впору, словно сделанное на заказ. После чего вновь тихий шорох и щелчок, господин остался в полном одиночестве с неведомыми мыслями, которые обуревали его. Каждое действие ронина напряжением отдавалось в каждой части тела и только после того, как дверь закрылась до конца, он разжал сомкнутые веки, неловко прикасаясь к колье. «Это для меня?» Он невольно поддался телом вперед и вновь остепенился, попытался пойти следом, когда сам его прогнал и снова пришел в чувство. «Не сейчас, чуть позже, надо расспросить его обо всем… Рассказать…»