Атараксия чувств

Он стучался как-то неловко и боязно и отчасти винил себя, конечно, было за что — его несдержанность или грубость в словах, его глубинный страх открыть кому-то душу. Всё это комом катится с горы под названием жизнь, пока не выливается в необъективную агрессию на близкого человека, сдерживать которую со временем сложнее и сложнее. И он вновь погрузился в беспокойные мысли, что день ото дня мучили его по пустякам и несущественным мелочам. За которыми даже не заметил коснувшегося его неясного света андона в комнате ронина и тени, что легла на него столь мрачно и тяжело. Однако это вновь предрассудки его фантазии, и обеспокоенный переменами в настроении ронин все же возжелал увидеть его и выслушать. Кланяясь в благодарность и касаясь невесомо подаренного ожерелья, господин проследовал за ним во внутреннюю часть — на энгаву, — где звездная ночь вовсю распускала лепестки подобно ночным цветам. — Прости меня, — первым делом в спешке искренне выдавил господин, — никоим образом я не хотел причинить тебе беспокойства. Но оно сорвалось совершенно случайно, бесконтрольные эмоции… — Вы сейчас не в состоянии поддерживать благочестивый образ, — на тон ниже потянул ронин и с немой мольбой воззрился, — не в состоянии контролировать действия, поэтому закрываетесь ото всех. Пожалуйста, перестаньте врать самому себе хотя бы касательно собственного здоровья, будучи прекрасно осведомлённым в том, что открыто лжете и другим. — Прости… — он виновато опустил взгляд на беспорядочно переплетённые пальцы и с тяжестью усмехнулся. — Ваши извинения лишь будут терзать других, — настоятельно продолжил ронин. Сегодня как никогда прежде он многословен, словно в душе его теплится и правда нечто, напоминающее переживание. Точно в стремлении повлиять на ситуацию он теперь не сторонний наблюдатель, коим являлся раньше; не тот холодный и принуждающий выполнять себя каждое действие человек. Сейчас Сяо скорее был похож на приятеля, который не научился открыто выражать эмоции и говорить о чьем-то состоянии, но по крайней мере предпринимает попытки. И пусть они кажутся нелепыми и неудачными, но они откровенны и чисты, точно у новорожденного ребенка. — Поймите, господин, побегом вы не разрешите ситуацию, и люди не поймут вас, если вы просто захлопните перед их носом дверь… Даже если вы просто отрежете разговор, разве не проще выразить все проблемы словами, даже если тяжело? — Иногда слова поддержки, что мы адресуем людям, нужны и нам самим, — он с некоторой унылой тоской посмотрел в сторону ронина и жалко улыбнулся. — Нет, правда, спасибо за все твои старания, я очень ценю то внимание, которым ты меня одариваешь, постоянно находясь рядом. И спасибо за подаренное украшение, — он со скромностью перевел на него взгляд, — в честь чего только? — Я виноват в том, что не уберег вас в тот момент, когда вы нуждались во мне больше всего… Обворованные украшения стоили немалых денег, я уверен, но я не смог позволить себе подобную роскошь, — Сяо склонил голову в извинении, но теплая рука господина коснулась его плеча. Он больше не вздрагивал и не съеживался подобно противящемуся животному, покорно принимал и благодарил. — Минувшего не изменить, перестань винить себя в этих несчастиях… — на миг восковая улыбка сцепила его губы, и господин почувствовал вновь нацепленную маску, — пожалуйста. — Я вас понял, — на несколько мгновений повисло томительное молчание, и оба скованно взирали на звездное небо, утопающее в розоватых облаках. — Знаешь, — хрипло начал парень и волнующе сглотнул, — это тебе покажется бредом или всяким вымыслом, но, возможно, природа просто сыграла со мной злую шутку? Касательно моего состояния… это какое-то заболевание, носимое еще моей матерью в былые годы её молодости. Изменения в собственном здоровье я начал замечать лишь к годам к девяти, тогда и обострились симптомы второго недуга… В первое время я не придавал значения моему постоянному томлению и унынию, голоду. Слуги говорили: «растущий организм, со временем аппетит спадет», но это была некая периодичность длиною несколько недель с промежутками в месяца. Я начинал чувствовать постоянную сонливость, просыпать практически весь день и не выходить в свет, точно навсегда терять последний лучик жизни. Со временем моего взросления появлялись иные симптомы, некоторые из них ты мог наблюдать, — он неловко встрепенулся и стыдливо отвел взгляд, предпочитая умолчать о некоторой слабости его тела в этот период. — Второе заболевание, по рассказам матери, появилось в результате моего неправильного формирования в утробе и впоследствии вылилось проблемой с родами. Подобному наверняка нет названия, и врачи поэтому разводят руками, но я чувствую, как ноет моя грудь и как часто. Как разрывает её от малейшего колебания сердца вследствие волнения или чего-либо… Это неприятно и очень болезненно, до потери сознания. Господин с трудом перевел дыхание после подобного длинного монолога и с некой надеждой во взгляде скользнул по осанистой фигуре ронина, который продолжал задумчиво взирать на звезды. Это была вся неприкрытая завесой правда, которой он владеет сам и которую может позволить узнать другим. Но это лишь пускай большая и влиятельная, но все же капля в море его глубокой личности — откровенность постепенно придет, как откроется занавес большого театра после долгого антракта. — Знаете, господин, — ровным тоном изрек ронин и ненадолго крепко сцепил губы, — я вам очень благодарен. За те тайны вашей души, что вы поведали мне сегодня. За все. Раньше я не мог этого произнести, мне было сложно, я грезил о многом непонятном и совершенно безумном, а вы… — Приняли тебя таким, какой ты есть? — он молчаливо усмехнулся, лишь двигая плечами, — Просто я знаю, откуда исходило подобное нежелание принимать меня. Я знаю куда больше, чем ты предполагаешь, Сяо. — Но вы… откуда? — он отрешенно взглянул в янтарём отливающие во мгле глаза. — Я не могу повлиять на твои воспоминания, — господин отрицательно покачал головой, — ты сам должен распознать, где среди них сокрыта истина. — Вновь ваши метафоры… — ронин устало и с трепетом прикрыл глаза, раздумывая над сказанными словами. — Просто я поэт, — лукаво усмехнулся господин и с улыбкой взглянул на небо. — А ты знал, что звезды не лгут? Они всегда освещают путникам дорогу, куда бы они не поддались. Как проводники. А в одну звездную ночь ты тоже следовал им, ведомый тревожными чувствами.

***

Грязь пылевых дорог оставила памятные следы на его худом теле с проглядывающими ребрами, потому что последний раз ложку риса он клал лишь пару дней назад. Сейчас должно быть бессилие нагоняло, подобно смерти, или не по этой же причине он сейчас валялся на земле, точно подбитая псина? Скулил он какого-то неведомого страха и пытался уползти в людное место в обозрении тысячи чужих взоров. Только ночь погружала его в реальность того, что увиденным и услышанным сегодня он быть не сможет вовсе. Окровавленная одежда, казалось, прилипла к коже и теперь насквозь очернила её и обезображенное непонятными полосами тело. Это было похоже на человеческие пальцы, что сжимали запястья до какого-то желанного удушья, как убийцы перехватывают за шею жертву. Мальчик медленно разжал кулак и обсмотрел руку, по локоть испачканную в крови, и обернулся на тихий шорох позади него — это мелькнула чья-то тень в подворотне, будто кошачья, но быть может и нет. Впрочем, уже было неважно, хотелось только прилечь, поспать после потрясений и больше не видеть свет. Не вспоминать тот кошмар, маячащий перед глазам кровавым заревом, когда некто с сиянием божества пятнает честь и белоснежные одежды, приставляет к горлу катану и сверху вниз взирает. Какая-то несостыковка, впрочем, все равно — сейчас по крайней мере. Мальчик перевалочным шагом доплелся до ближайшего сеновала с надломленной крышей и неуютно свернулся на колющем сене клубочком, все еще невольно ловя себя на ужасных мыслях. На глазах его родители прикрыли веки и лишились последних надежд, которых в общем-то и не питали вовсе, только вкладывали все силы в развитие младшего брата, который сейчас остался в княжестве. Княжество Тёфу простирало границы на юге, в то время как он с родителями шатко и негладко проживал в срединном Киото, так что из последних вариантов он желал просить милости там. Но все это беспорядочные мысли, и глаза закрывались сами собой, когда он вновь пытался поймать юркое воспоминание за хвост. Постепенно они растворялись в забытье, смешивались с детскими тревогами и переживаниями, запутываясь в бессвязный клубок. На самом же деле все это злосчастный сон? Но злосчастным сном были кошмары, что терзали голодного ребенка поутру, когда он плелся на площадь через узкие улочки и прятался в тени домов, дабы скрываться от взглядов. И где же то рвение, с которым он собирался выйти на площадь и молить о спасении? Где же его вся смелость? От запаха свежей выпечки ребенок неловко сглотнул и поплелся невольно по следам приятного аромата, пока не столкнулся лицом к лицу с молодой девушкой в белоснежных одеждах. Перепачканный в крови и дорожной пыли он быстро вызвал подозрение прохожих и белоснежной жрицы — остальное все будто в потемках. Только тянущиеся со всех сторон руки, которые зажимали и тянули его в разные стороны, потом судейские трибуны прозорливых взглядов и обжигающая боль. Тело до удушения было связано по рукам и ногам, и взгляд его метался по толпе собравшихся, слышен из которой был только сплошной гул. Суд — гласное дело, но сегодня было смертельно тихо. Неведомыми чернилами незнакомая девушка в белом, по видимому служительница храма, выводила несмываемое клеймо преступника — и он каялся себе в совершенном злодеянии и нарушение чести. И вновь несостыковка. Только на его руке чуть ниже локтя отчетливо проглядывали две сплошные линии — две упущенные жизни. Из обрамленного высокими стенами святилища он бежал по ночи в неизведанные дали неродного города. Его не тянули, не препятствовали проходящие мимо служители храма — только провожали его немыми взглядами, подобно тем холодным телам, что взирали на него недавно. Он еще хранил в памяти те исхудалые лица их горечи, как отвратные гротескные маски демонов, они до сих пор въедались неприятным воспоминанием в сознании. Просто так оно не испарится, и, быть может, будет единственной надеждой на его жизнь. Но это лишь мысли и доводы, и сейчас он, мальчишка в рассвете сил, мог только быть рабом судьбы. Одетый в захудалые одежды, которые выделили ему некоторые из добродушных мико, хотя и они доверие не вызвали, он пробирался по неосвещенным улочкам, напоминающим лабиринт. Плутал в них долго-долго, чтобы разобрать дорогу, которая приведет его к площади, к людям, но лишь возвращался в исходную точку. Своеобразный отсчет его самостоятельной жизни, лишенной всякой опоры. Только теперь бесконечные монологи не услышит совершенно никто, это как утопать в трясине и безвозвратно просить у пустоты помощи. Смотреть на гаснущее в глазах небо и молить — кого? — неизвестно. Будет слышать только бог; бог, в которого он не верил с младых лет. Теперь прелести одиночества въедливо заседают в голове кошмаром, и это утопия его реальности, которая выглядит отрадно фальшиво и неприятно. Ведь это выбранный им путь, который шкурой он ощутил, когда лишился всего. Последней соломины риса, за которую он мог ухватиться. Идти к людям не хотелось совсем. И всех он сторонился даже в дневное время суток. Перебирался лишь по переулкам и выскакивал на площадь торговцев, чтобы только своровать съестного. От истощения в обморок он падал не раз, и даже проглядывать начали ребра, что так неприятно было глазу. Выживал один, и даже если отказывали иной раз ноги, в пыли приходилось тащиться самому. Это его кара, и достоин ли он вновь в руках держать катану? Немного и немало дней прошло с тех пор, как он покинул стены неродного поместья, которое облюбовали его родители. Да и родителями настоящими они ли были? Всю заботу вкладывали, как оно бывает, в младшего брата — несчастье, родившееся под счастливой звездой, он сейчас преспокойно проживает в княжестве, пусть и отверженным сёгуном, но все еще влиятельным двором даймё. Он же ютится в никому неизвестных переулках ближе к площади, встречает там неприкосновенных эта, которые смотрят на него не то загадочно, не то доброжелательно. Но это может быть и притворство, они ведь говорили, что от него дешево несет старой фуршетной утварью. Да где бы взяться этому запаху — вот вопрос, но, видимо, они, обделенные жизнью, чувствовали гораздо яснее. Да и принимали его спустя недели за своего, смотрели вровень, прямо в глаза, пускай и было, сторонились, поодаль обходили его, точно иного неприкосновенного. А чем он, собственно, сейчас отличался от них? Все такой же брошенный на растерзание раб судьбы, невольно ступивший на эту гнилую землю. Впрочем со временем отношение к нему становилось лояльным, и некоторые из живущих близ центра не скупились делить с ним грязную работенку: поутру выходить на убой скота и по совместительству просить у горожан медную монету на пропитание. Хотя они скорее сторонились подобных оборванцев, обходили стороной и смотрели презрением, а некоторые и с сочувствием. Точнее как некоторые — один уж точно, закутанный в темные и немного оборванные одежды трудящихся слуг он, невысокий мужчина, бродил по площади точно в чьих-то поисках. И на миг замирал возле просящих милостыню эта и кидал им медную монету прямо под ноги, надолго задерживая прикрытый соломенной шляпой взгляд. Уходил в рассвет и исчезал из поля зрения моментально, возвращаясь на следующее утро и вновь топчась на том же самом месте. Близилось жаркое время июля, и скорейшие празднества захватывали город: преображались лотки и украшались улочки, метлами выгоняли бродячих и голодных, ведь по слухам в этом году в Танабату сам император посетит празднество. Поэтому оживление было не на руку низшим сословиям, которых гнали даже с домов. И странный незнакомец вместе с нахлынувшей толпой исчез и больше не появлялся. В городе больше ничего не держало его, и по ночи в развернувшийся на главной улице праздник он бежал за пределы города, на последние монеты купив себе одежду и пропитание на ближайшее время. Маленький мальчик, едва дотягивающий взрослым до плеч, с каким-то рвением на прощанье вглядывался в безудержно красочные улицы и взвивающиеся в небо огни фейерверков, в наряженных в традиционные юкаты девушек и мужчин. И среди них на миг мелькнуло знакомое лицо, отпечатавшееся в памяти кровавым портретом. Он наблюдал безмолвно за невысоким парнем с золотистыми волосами, что чинно шествовал рядом с императором в белоснежном праздничном кимоно, и с улыбкой притворно кланялся гостям. — Род Коноэ был известен близкими отношениями с императорской семьей, но только сегодня я услышал от кое-кого, что они связаны родством. Возможно, по этим причинам род Коноэ имеет самое сильное влияние среди семей рода Фудзивара. — Вот только что семья Коноэ делает для города? Они просто украшение императорского дворца, не более. — Переговоры обычных горожан всегда сводятся к каким-либо проблемам или более склоняются к личностям. — Я слышал про единственного сына семьи Коноэ, поговаривают, что он настолько слаб здоровьем, что не покидает стены поместья. Однако сегодня я вижу его вживую, неужели все это лживые слухи? — Или лживый он, — сделал выводы собеседник, — улыбка-то ненатуральная. — Все это доводы, давай просто насладимся сегодня торжеством. Оба собеседника быстро покинули темные и неуютные переулки, которые были его последним пристанищем, и слились с гомоном толпы. А подслушивающий их мальчишка лишь бросил последний презрительный взгляд на искусственную тень обсуждаемого господина и недовольно фыркнул. Лицемерие выдавливать из себя улыбку, столь невинно убивая людей, и отводить подозрения простыми слабостями. Мальчишка медленно побрел среди лабиринтов переулков, поклявшись однажды взять в руку катану и совершить подвиг чести, перерезать глотку тому золотоволосому. Тогда окропленная кровью земля впитает её и замолит грехи ушедших дней. А пока он будет продолжать жить, цепляться за эту мысль до последнего, пока может взирать на звезды, которые ведут его вперед, в неизведанные родные дали дома.

***

В одиночестве он восседал на энгаве поздней ночью и с тоской смотрел на яркие сплетения созвездий, что однажды и правда стали его проводниками. Отягощал голову тяжелыми думами о забытом прошлом и сомнениями, коими подвергался всю жизнь. И несколько вопросов плотно засели в душу, подобно кольям, например, откуда господин знает о его прошлом и точно ли его знания об этом? Что на самом деле он таит в себе, таком неведомом и непонятном? Сейчас он приблизился лишь на шаг к разгадке великой тайны его души, и при этом реальность казалась все еще далекой от истины, будто он упустил нечто важное. Или забыл насовсем. Как из взора упустить скрывшуюся падающую звезду, что в листве деревьев казалась лишь огоньком чужих надежд и мечтаний. Ронин медленно опустил взгляд на крепко сжатые в кулак пальцы и в конце концов расслабился, выдыхая всю скопившуюся тяжесть в легких. Ночной ветер приносил летнюю прохладу, и края его темного кимоно трепетали несильно, точно стараясь под стать вольному ветру выбраться на свободу. Переливалась морской гладью в лунном свете листва и шуршала убаюкивающе, точно колыбель, отголоски которой мгновенно пришли на ум, когда от мирно положил голову на согнутые колени. — Тихо щебечет птенчик под окном: Завтра у него нелётная погода Но он расправит крылья все равно И окажется в пределах небосвода. Сейчас это как детская присказка про неумелого, но смелого птенчика, который, преодолевая трудности, стремится к мечте. Он же оперившийся птенец, что покинул родительский дом и отправился к единственной цели его жизни — чести; кровь за кровь. Но разве это не зовется просто местью? Накинута на это слово вуаль фальши, и он, закрыв глаза, послушно следует за ним, слепо готовясь расправить крылья. Это ведь можно трактовать как попытку продемонстрировать безрассудную гордость, вот только какая не была бы судьба у птенчика, он достигал своего предела мечтаний. Но вот что лежит у него в руках? Чужой кров и человек, что принял его, даже осознавая, на какой риск идет. И ведь рисковал, терпел и не жаловался и всегда с улыбкой грусти встречал. Пускай и с фальшивой, пускай она будет такой, ведь все равно человек приветствовал его и не отвергал. Взгляд медленно скользнул по уходящему вдаль забору, и ронин, сам того не осознавая, побрел в сторону покоев господина, неслышно приоткрывая незапертые седзи и проскальзывая внутрь. Прохладный ветер незамедлительно потянулся по ногам и озябший господин во сне содрогнулся — и все же его сон слишком чуткий, такой, что он услышал чужие шаги и шорох одежды. Спросонья он мало что различал, лишь молча взирал на ночного посетителя и неловко звал по имени: — Сяо… — Это я. Не бойтесь, в этот раз я не посмею причинить вам вред, — он покорно опускал голову и чувствовал, как тепло чужой руки касается его, затем как его ладонь болезненно сжимает руку. Он тянет его так рьяно, но несильно, будет видит пред собой единственного дорогого человека — но разве таким он и не был? Господин взирает на него таким невинным, ещё будто нежным взглядом и вновь полушепотом зовет и тянет. Ближе и ближе, пока Сяо не попытался отдернуться — дыхание господина уже чувствовалось на шее. Такое горячее и в то же время ледяное. — Господин… Это… — он не находился со словами, но настойчиво продолжал его тянуть. Любое его слово и любой приказ — и Сяо подчинился. Но он сам ожидал от него каких-то действий, даже скорее с надеждой выжидал. И ронин смиренно поддался, нырнул прямо на мягкий футон, который отдавал теплом чужого тела, и напряженно отполз к самому краю — так безопаснее. К чему это приведет долго гадать не стоило, и господин подполз сзади и лбом уткнулся ему в спину, сжимая руки перед собой так, что костяшки неприятно давили на кожу. Но Сяо молча стерпел и взволнованно прислушался к биению собственного сердца — оно стучало неестественно быстро и так громко, что наверняка услышал и парень позади, но тот только неразборчиво бормотал, засыпая: — С тобой так тепло и уютно… Останься со мной подольше, Сяо.