Атараксия чувств

Некогда простые улочки зацветали пышными цветами красок, и оживали к торжеству старые и забытые легенды. Когда на небе сходятся две звезды, то вспоминаются и слезы любви покоящихся молодоженов. Старшие всегда с трепетом рассказывают эту историю маленьким детям, что внимают каждому слову из сказанных: — Некогда возле реки жила молодая ткачиха Орихимэ, которую по достижении брачного возраста отдали замуж за трудолюбивого Хикобоси. Девушка увлеклась мужем настолько, что стала пренебрегать своей работой. Отец Орихиме был недоволен тем, что дочь бросила ткацкий станок, поэтому он разделил их, изгнав Хикобоси на противоположный берег реки. Это очень опечалило молодую жену, навзрыд она плакала много дней подряд. И отец её все же сжалился и разрешил им встречаться только раз в год: седьмого числа седьмого месяца по лунному календарю. И теперь с нетерпением ожидая встречи раз в год, эти двое начали усердно работать каждый день. Период Танабаты довольно раскидист из-за разных традиций городов, которые закрепили лунный календарь как основной для празднования и не стали менять его на традиционный. Множество фестивалей проводится в эти временные сроки, и гул восторженных детей не смолкает до самой ночи. Подготовка к торжеству — момент ответственный и чарующий своим креативным подходом, потому как наблюдать за преображением улиц можно с трепещущим сердцем и радостной улыбкой. Господину присутствовать на всех мероприятиях было положено, и повезло, что в эти дни болезнь его немного отступила — пропала хандра и вечная вялость, и даже больше сил на дела появилось. Врать он более не стал ронину, только в конце улыбнулся слегка натянуто и растворился средь толпы слуг, раздавая им указы. Те покорно склоняли головы и уходили в разные стороны по делам поместья, пока в конце концов не остался лишь он один и ронин, что выжидающе стоял в стороне. — Ты идешь со мной, — господин слегка улыбнулся, — это уже безоговорочная истина. — Причин отказываться у меня и не было, — покорно согласился Сяо и последовал за ним в подготовленную каго, в поклоне приоткрывая дверь и пропуская внутрь. Хотя считать это мероприятие за официальное положено не было, однако празднующееся по всей стране оно играло огромную роль в культуре. Тем не менее визит кого-то из семей кугэ считалось почтительным способом поддержать подготовку и внести в нее какой-никакой вклад хотя бы присутствием. Однако ответственный и всегда погруженный в дела господин согласился взять на себя планировку отдельного района и даже написать распоряжения для трудящихся, когда он покинет обозначенную кистью область обязанностей. Разных сословий люди не поскупились на украшение улиц родного города, и даже маленький ребёнок рвался помогать родителям повесить хотя бы цветастую ленту. Район постепенно приобретал неподвластную времени живость и краски, пестрота которых слепила глаз. Господин посетил разлинееный кистью район только ближе к вечеру, когда загорались огни неспящего в иной день города. Флажки были вывешены на главной улице и протянуты вдоль всего периметра приятной глазу разноцветной полосой. Установленные и вывешенные фонарики качались в такт вечернего дуновения, издавая мелодичный перезвон колоколов, подвешенных на нити. — Чудесно, что вы посетили это место, господин Коноэ, — учтиво обратился к нему один из организаторов этого мероприятия, старательно отряхивая с одежд пыль после долгих работ. — Ни на секунду я не пожалел, что взялся за это дело. Город точно заново рождается из пыли, расцветает всеми цветами. Только полюбуйтесь на эти улыбки детей, несравнимую искренность взрослого счастья! Это и правда неповторимое чувство. — Вы правы, Асака-сан, — господин улыбнулся довольно-таки деловито, разграничивая их положение — он лишь зритель торжества, в то время как собеседник играет гораздо значительную роль. — Я только внес некоторые коррективы в планировку. — Притянутый с собой список он медленно развернул перед ним и провел пальцем по начерченным линиям, — здесь и здесь — можно поставить лавочки или памятники, вот в этой местности расчистить площадку. Возвышенность – прекрасное место для уединения, а так как праздник иначе предназначен для влюбленных, то им будет весьма приятно, если позаботятся об их интересах, не считаете? — Довольно мудро, вы правы, — он утвердительно покачал головой и внес заготовленный план кратко на бумагу. — Я сообщу об этом рабочим и, пожалуй, мы найдем еще местечко для влюбленных пар, откуда можно будет полюбоваться на звезды и загадать желание. Такое событие ведь раз в год, не стоит упускать момент. Некогда обедненный эмоциями и событиями городок начал оживать к празднику, стали загораться развешенные фонарики и открываться в разных концах лавочки. И как по команде седьмого числа тусклое пятно города окрасилось в потрясающие цвета — трепетали на ветру флаги и развевались возле храмов эма, мягким перестуком сообщая о сокровенных желаниях людей. Повсюду разбросаны были бамбуковые деревца — один из символов узнаваемого торжества — на которых все от мала до велика спешили навесить разноцветные ленточки с желаниями — тандзаку. В этот день все загаданное осуществилось, мечты и прочие планы в виде иероглифов оставались на бумаге ценным воспоминанием. Но что незаменимей — эмоции, что сопровождали каждый шаг человека и весь его жизненный путь. Одетые в цветные юкаты праздничного кроя девушки, на головах которых были пышные прически с заколками в виде бутонов цветов, и теплые летние цвета кимоно у мужчин притягивали взгляды прохожих. В золотистых лавчонках, украшенных переплетениями лент, продавались различные сувениры и преподносились на пробу тайяки — печенья в форме рыбки с приятной на вкус и сладковатой начинкой анко. В руках они точно оживали и всплывали, даже, казалось, насытившись атмосферой волшебства, подмигивали и махали хвостом, стараясь вернуться на родину. Среди всего этого разнообразия блюд даже было нечто новое, совершенно невиданное и не распробованное на вкус танхулу — ягоды, покрытые карамелью и нанизанные на палочку. Подобную невиданность завезли из Китая торговцы, что решили в этом году остаться с семьей в краях, наполненных празднеством. Господин чинно шагал между манящими изящными запахами лавочками и внимательным взглядом оценивал происходящее. Тут маленькие дети, играючи, сбивают друг друга с ног и быстро уносятся куда-то вдаль, к взволнованным родителям, что выискивают их в шумной толпе. Рядом шествует компания молодых людей, отрадно смеясь и без умолку болтая о чем-то своем. В жизни их много перспектив и возможностей вырваться из этого места в большие города, увидеть свет ярких звезд над неспящим океаном или высокие дворцы строгого Эдо. Это и его мечта — повидать ту жизнь, о которой так говорят путешественники и торговцы, вдохнуть запах морей или услышать шум прибоя, долго вглядываясь в ночную даль. На сердце становится как-то уютно — не только из-за хороших желаний, что вихрем проносятся в голове, но и из-за шествующего рядом ронина, что украдкой поглядывал на ряженного сегодня господина. Он в приятной глазу золотистой юкате, с вышитой на ней узором кои, что сплетались воедино в танце. Уложены и заплетены были его золотистые волосы, непослушные для гребней. После нескольких минут ходьбы сквозь шумную толпу ронин наконец смог почувствовать толику безопасности, и преждевременно положив руку на рукоять катаны он отнял ее и расслабленно опустил вниз. — В итоге здесь обустроили настолько чудесно, что разбегаются глаза от красоты, не правда ли? — Он обратился к нему с некоторым трепетом и мягкой улыбкой, которая играла на его губах. — Прошлое празднество было одиноким, скорее более обязательным походом по разноцветным лавчонкам. С тобой гораздо приятнее вести беседу, чем с внутренним рациональным голосом. — Я польщен, что вы цените мою компанию, господин, — губы растянулись его в не скованной, как бывало раньше, улыбке. Но мысли, кровожадные и въедливые, пытались наползти подобно грозовым тучам, продолжали терзать его душу. Ведь несколько лет тому назад на этом же самом месте он взирал на него из грязных подворотен бедности, пока тот шествовал со всеми почестями рядом с императором в расписанных золотом одеждах. Господин, правда, с того момента точно не изменился — все тот же взгляд янтарных глаз внимательно и как бы скромно скользит по веселой толпе, только теперь он не выделяется сильно, разве что кроме незаурядной внешности. Теперь он сливается вместе с ней в торжестве, ночь которого останется в памяти надолго ярким следом или звездами, что после сумерек начинают освещать небосвод. Они похожи на мелкие серебряные монеты, которые рассыпают по столу азартные люди в надежде в эту ночь сорвать огромный куш. А некоторые по горсточке отсыпают ради покупки дорогого украшения своему партнеру. Незаметно проскользнула мысль о том ожерелье, что подарил в извинении ронин совсем, казалось бы, недавно — рука медленно скользнула к шее и ненадолго пальцы задержались на воротнике. И все же это ценный подарок, расставаться с которым не хотелось бы — не потому, что стоит он все-таки не малых денег, быть может, потому что в нем хранятся неведомые эмоции? — О чем вы так задумались, господин? — Сяо с некой долей заботы коснулся его руки и тут же отдернул. — Что-то болит? — Нет, вовсе нет, просто поток беспорядочных мыслей, — взволнованно запнулся он и смущенный таким неожиданным действием отвернулся, мягко ступая вглубь улицы. Ронин спешно следовал за ним, протискиваясь сквозь шумную ораву, которая собралась возле ларька с танхулу, и высматривал господина, который уже расплачивался за сладость. Покрытые карамелью ягоды привлекали не только внешним видом, но и сладковатым запахом, и парень первым укусил засахаренную клубнику, распробовав на вкус сладость. Потом, точно что-то вспоминая, повернулся к Сяо и спешно протянул ему шпажку, в смущении отводя взгляд. — Я мог бы просто купить её, — ронин в усмешке пожал плечами, и взгляд его смягчился. — Но вы всегда столь непредсказуемы, вы же хотели изначально угостить меня? Господин лишь неловко кивнул головой, и выдавил низким голосом, все еще страшась поднимать взгляд на возвышающегося непоколебимо ронина, который из-под ресниц продолжал взирать на него с нечитаемой заботой: — Это благодарность. За всё. Пускай это лишь ничтожная малость по сравнению с тем, что ты не отказался следовать за мной весь этот путь… — Господин, вам не стоит забивать этим голову, — мягко перебил он, — я сам пожелал этого. — Растрепанные и непослушные пряди челки он легким движением заправил за ухо и аккуратно склонился над сладостью, прямо с руки откусывая лакомый кусок зрелой клубники и зажимая меж губ. Неожиданность и неоднозначность застыли во взгляде господина, который скрыл всё это легким беспокойством — сегодняшняя ночь и правда чудесна и удивительна, точно все желания будут впоследствии правда услышаны Богами. Или слышны уже сейчас, когда он с замиранием сердца медленно сглатывает стоящий в горле ком и внимательно наблюдает за ронином, который в сиянии золотых фонарей кажется невообразимо прекрасным. Точно душно стало в некотором радиусе вокруг них, и на секунду застыло все время — лишь их прикованные друг к другу взгляды, такие щемящие грудь приятным чувством. «Наверняка эти губы сейчас сладки, подобно карамели» — мысль проскочила неподвластно, и господин незаметно встрепенулся, сконфуженно переводя взгляд на пальцы, что мягко обвили его запястье. — Нам не стоит задерживаться здесь. — Он потянул его за собой сквозь веселящуюся толпу, откуда был слышен перезвон литых бубенцов и где освещенное лунным светом стояло одинокое дерево бамбука, свесив тонкие переплетения ветвей, увешанные разноцветными тандзаку. Каждый из цветов нес свой помысел, связанных с пятью природными элементами: красный — почитание предков и доброжелательность; желтый — заботу о людях и веру; синий — жизненный опыт и доброжелательность; белый — следование правилам и праведность; фиолетовый — успехи в учебе и мудрость. Однако дерево было похоже на яркое пятно, на котором многочисленные пожелания ожидали своего исполнения. Бамбук всегда растет незаметно чужому взору, и покуда простираются его ветви к небесам, до тех пор и исполняются людские мольбы. Здесь выделялись и детские каракули и развевались от дуновения приятные глазу картинки, даже выделялись короткие стишки, оставленные неизвестным творцом. Господин собирался расплатиться за белоснежную бумажку с гуляющим неподалеку торговцу, что протягивал детям бесплатно атласные ленты и завязывал бантиком на тонком запястье, но тот любезно отказался и вручил им от души желанные тандзаку. — Пусть звезды осветят ваш путь во тьме. — Его голос был подобен звучному ручью, что неспешно разливался весною. — Ведь сегодня все влюбленные найдут вторую звезду на небе, подобно Орихимэ и Хикобоси. Приятный мужчина склонился в благодарственном поклоне и распрощался с путниками, которые направились прямо к тоненьким веткам бамбука. Свободного места оставалось не так много, и запятнанное красками дерево уже клонилось от тяжелой ноши к земле, отчего низкие слабые ветки были полностью забиты детскими каракулями. Исписанную пожеланием тандзаку парень надежно спрятал от постороннего взгляда и присмотрел местечко близ ствола, только рост не совсем позволял дотянуться до желанного. Оно казалось чем-то недостижимым и далеким, словно и правда — мечта и непостижимый идеал. Хотя ведь вся его жизнь — это погоня за чем-то подобным и мечтательным? И даже сейчас, вновь и вновь, точно весь образ стал единым целым с ним — и ведь так сложно отпустить и опустить руки, расслабиться и вволю отдаться подхватывающему настроению. А еще сложно признаться самому себе — держать в неведении себя, хотя осознавая столь банальную истину чувств. — Позвольте… — Ронин с толикой аккуратности накрыл его ладонь, пытливо наблюдая за реакцией господина, что поныне погряз в переживаниях, медленно высвобождая смятый из-за волнения тандзаку. — Не беспокойтесь, желание должно оставаться тайным, ведь это слова души. Если будет на то ваше желание, после его исполнения, вы можете обязательно поделиться этим со мной. Я выслушаю. — Спасибо, — улыбка, столь жалкая и натянутая, заиграла на его губах, и он сосредоточенно воззрился на пожелание в его руке. Слова застряли на кончике языка, и он только отвернулся, краем глаза с какой-то приторной надеждой скользя по тоненьким веткам бамбука. А правда желание исполнится? Прикосновение к волосам было неожиданным, и господин моментально обернулся, с легким испугом присматриваясь к виновнику — ронин бережно пытался заправить выбившиеся пряди, детально всматриваясь в золотистый перелив. Низко преклонились его ресницы, и под ними живой и нечитаемый взгляд медленно скользил по янтарным глазам, округленным и лишь слегка обескураженным такому предельному вниманию. Пальцами Сяо осторожно потянулся к его щеке — чуть выше — пытаясь коснуться незаметной родинки под глазом, точно желая её стереть, и хмурясь, с заботой в голосе шепча: — Перестаньте забивать голову лишними мыслями, — он опасливо провел под веком, точно утирая немые слезы, и невзначай коснулся покрасневшего кончика уха. — Всё обязательно исполнится. — Это… — он запнулся в смущении, ощущая, как духота накатывает волной и как распирает грудь от глухого сердцебиения. — Насладитесь сегодняшним вечером. — Это скорее было похоже на сострадательную мольбу, и господин покорно склонил голову и опустил плечи, продолжая смотреть на золотой подол, расписанный серебристой незаметной нитью. — Просто отпустите всё, вы хорошо потрудились эти дни, и вам правда необходим отдых. — Спасибо, Сяо, правда, что проявляешь обо мне заботу… — Пальцами он вцепился в рукава и устало вздохнул. — Прости, что заставляю вновь волноваться о моем самочувствии. — Всё в порядке… Мне просто неприятно видеть вас в таком подавленном настроении, — лишь на миг на лице проскочила хмурость и тут же эмоции сменила безмятежность. — Пойдёмте, вы ведь хотели попробовать летние прохладительные напитки? Есть один, настоян на сладком умэсю — напиток несильно алкогольный, как раз для вас. — Ты уверен, что все будет хорошо? — взволнованно последовал за ним господин наперекор мчавшейся куда-то без оглядки толпе. — Все будет хорошо, — твердо заверил ронин, — я не спущу с вас глаз. Теперь уж точно. — Он смело и твердо вцепился в запястье парня, пока нелегкие думы овеивали разум. — Не отпущу вашу руку. — Это чрезмерно… — легонько усмехнулся господин, и вовсе не воспротивился, только незаметно для его взора покраснел и закусил губу. В груди продолжало клокотать сердце, и несдерживаемые эмоции готовы были разлиться буйной рекой, усмирить которые было невыносимо сложно. Ронин бережно вёл его меж шумной толпы и слепящих огней и настоятельно продолжал держать за запястье — крепко, точно страшась вновь потерять его в этом бурлящем потоке бесконечных возгласов. Иногда замирал и что-то высматривал, и потом оборачивался заботливо и проверял — следовал ли он за ним. А господин только покорно шествовал за ронином, ловя на себе любопытные взгляды простодушных прохожих, точно они деталь праздничной выставки — но он этого не было противно, как раньше, и что-то приятное и непонятное омывало сердце волной, отчего и дышать становилось легче. Присели они под навесом одной лавчонки, украшенной переплетениями ленточных кои, что нитями спускались прямо ко входу. Ещё — фонарями, что рассеянным светом падали на исписанные пожеланиями бамбуковые салфетки. Там и разрисована любовь — партнерская и искренняя, еще дружба и преданность. — Некоторые посетители оставляли здесь свои послания, — разъяснил им добродушный хозяин, подавая заказанные напитки. — Если будет на то угодно, я принесу вам кисть. — Будьте добры, — как бы благодаря, вежливо улыбнулся господин. — Вы хотите оставить что-то здесь? — поинтересовался ронин, сквозя его умиротворённым взглядом и точно повторяя глазами его плавные и утонченные движения. — Мне взбрели в голову стихотворные строки, — задумчиво потянул он и растянул губы в притягательной улыбке — лишенной всякого беспокойства и горя. — Быть может, спустя много лет я увижу их вновь на том же самом месте? Спасибо, — обратился он к вернувшемуся с кистью хозяину. — Смело обращайтесь, — просиял он и с улыбкой побежал обслуживать новоприбывших гостей. Господин мягко поднял положенную кисть и макнул в стоящую чернильницу, неловко выводя первые иероглифы. Сейчас вдохновляют ночь и праздник, непринужденная атмосфера и несмолкаемый радостный шум — ещё слова вспоминаются, сказанные ранее возле бамбуковых ветвей, такие до приятности въедливые. И он продолжает строчить мелко и каллиграфично стихотворение, столь разительно отличающееся от привычного взгляду хокку:

«Ночью звезды освещают

Путь потерянным сейчас,

А еще они желают —

Каждому найти свой час.»

Он старательно полюбовался собственным творением и отложил кисть, заглядываясь на ронина, что заострил на этом отрывке все свое внимание. Строки и правда были красивыми и такими искусными, что сложно было оторвать взгляд. Господин неловко улыбнулся и потянулся к красиво бурлящему напитку розоватого цвета — по вкусу напоминал сливу, немного с кислинкой, а еще легкий привкус алкоголя ощущался в горле. Немного непривычно, от этого и кружило голову и воротила мысль, но вместе с тем почему-то незабвенно приятно находиться здесь вместе с ним. Господин медленно перевел взгляд на мрачное небо, затемнённое светом бесконечных фонарей, где были видны лишь рассеянные осколки звезд и безмятежно улыбнулся. Уходить никуда не хотелось вовсе, ватным и непослушным стало тело, и мысли все при единственном взгляде исчезли куда-то восвояси. Здесь и правда слишком хорошо, чтобы казаться правдой, но вроде это и не сон. Это настоящее, такое ощутимое и неприкрытое пологом выдумок. Здесь слишком прекрасно, особенно, рядом с ним. Парень мечтательно прикрыл глаза и положил голову на сложенные руки, пока улыбка не сползала с его лица — в кои-то веки он смог вот так забыть обо всем и расслабиться. Минуты спустя лениво приоткрыл ресницы, поводил по столу глазами и допил до дна кисловатый напиток, вновь зажмуриваясь. Все этот время ронин не сводил с него пристального взгляда, и вроде на душе его не царил хаос, но что-то мнимое, однако, тревожило. Быть может старые грезы, что дымкой накрыли сознание? Ведь хорошо было бы сейчас от всего отвлечься и насовсем перекрыть воспоминания, подобно перевязи, поверх старых ран наложить прочные ткани новых впечатлений? Хотя останутся незатянутые шрамы, но они лишь отголосок прошлого, давно забытого и утерянного во тьме. Ронин сосредоточил взгляд на умиротворенном лице господина, полусонном и расслабленном, на опущенные плечи и ровное дыхание — сейчас он как никогда прежде спокоен. И говорить сейчас, пугать его резкими словами, пусть даже тихими, было невыносимо сложно — ронин только прикусил губу и обессилено опустил взгляд темных глаз. Слишком поздно следовать старому пути, хранить в памяти болящие раны — они ведь давно зажили, и теперь не более, чем старые царапины. Однако это лишь одна сторона серебряной монеты, которой господин расплатился за еще одну порцию напитков. Алкоголь слегка кружил голову, и непослушными были его легкие движения, точно он и правда невесомый и неподвластный стихии журавль. — Господин, — насторожено позвал он, мягко цепляясь за его рукав, — позвольте мне проводить вас кое-куда. — Пожалуй, да, прогуляться бы стоило, — слабо потянул тот и расслабленно усмехнулся, — алкоголь слегка вскружил голову. Встать было несложно, не слушались только ноги, — тяжелее было удержаться на них, ведь тело точно стало неподвластно разуму. «Это с непривычки» — разъяснил тому Сяо и неловко подхватил его за руку, проводя сквозь узкие улочки, столь приятно украшенные фонарями, на заросшую площадку на небольшом холме. Здесь было огорожено, и даже для сидения предоставлялось поваленное дерево, только темнота и пение сверчков окружало их в кромешной мгле. Господин ступал неловко, точно боясь упасть или соскользнуть с холмистой тропинки, однако ронин продолжал бережно поддерживать его за руку, тесня свесившие лозы плакучей ивы. — Раньше здесь было оборудовано, сейчас место уже давно забыто… — С тоской в голосе потянул ронин. — Помню, тут еще развешаны были фонари, и даже когда-то стояли лавочки с закусками. Как жаль, что все это минуло. — Ты бывал здесь однажды? — с немой надеждой во взгляде застыл господин. — Около девяти лет назад, и лишь единожды. Можно сказать, лишь на день это место приютило меня — как раз в этот самый день, в праздник. Отсюда вид на селения Киото, еще — на звезды и фейерверки. Присядем? — Он медленно повел его в сторону высушенного годами дерева и осторожно усадил его на самый край, ближе к раскидистой кроне. Ронин присел рядом, ощущая, как безвольно голова парня падает ему на плечо, и как боязно руки того сжимаются на юкате близ колен. Господин неслышно что-то шепчет, еле различимо зовет губами, но он чувствует — зовет его. — Спасибо, Сяо… — чуть громче, но все еще так стеснённо шепчет, и точно задыхается от произнесенный слов, — спасибо, что ты со мной. А звезды широким небосводом расстилались перед ними, подобно тканому полотну с вплетёнными узорами мягких оттенков фиолета и голубизны, а ещё с вкраплениями, похожими на хрусталь. Незатемненное тучами небо цепляло взгляд случайного прохожего, и, являясь воплощением судьбы, располагало путников к себе — а они тянулись и тянули руки, смотрели то коротко, то ясно, затяжно и сквозь слезы, в мольбе и радости, отчаянии и горе. Оно — как рассадник чужих эмоции, хранит в себе их кладезь, как сундук с редкими сокровищами, что не сыскать на всей земле. А еще это несравнимая ни с чем свобода — слов и мыслей, невнятных желаний или скрытых чувств. Господин растянул губы в немой улыбке и воззрился на небо, столь старательно внимая атмосферному мигу, разделенному на двоих. Внимая тишине лишь с примесью бесконечного пения сверчков, но все равно же — тишине: где нет людского гама и суеты, недомолвок и отголосков чужого эха; где совершенно нет стороннего взгляда исподтишка, что внимает каждому невнятному движению. — Позволишь? — смущенно и тихо потянул он, намеревавшись смолчать и далее. Пусть фраза воплотиться целым текстом, а он же будет старательно выжидать момента. — Пожалуйста, — расслабленно дрогнули его плечи, когда опустело его плечо и парень медленно поднял наполненный надеждой взгляд. — Просто делайте то, что желаете. «Быть может, я смогу чуть больше узнать его?» Однако неожиданностью было то, что в порыве невнятного проявления чувств, господин, старательно избегая зрительного контакта, руками обовьет его тело и прижмется к груди. Так неловко и бережно, точно объятия эти предназначались вовсе не человеку, а невесомому облачку, словно он, ронин, изъятый у императора хрусталь, трещина которого карается смертью. Сяо и сам не заметил, как руки его в ответ потянулись к согнутой и напряженной спине, как медленно обвили вздрагивающие плечи, тоже неловко и также невнятно. — Спасибо, — шепотом молвил он зажато, — правда, спасибо… Что ты рядом со мной… Уже столько лет я жил лишь одной мыслью… Это как несбыточная мечта, которая, знаешь, правда не осуществится, а ты все продолжаешь верить и ждать… Может, звезды все же благосклонны? — Вы достаточно страдали. — Он скрыл неуверенный взгляд за ресницами. — Теперь все должно быть хорошо? — Ты правда в этом уверен? — Господин поднял затуманенный взгляд на глубокие и поникшие глаза ронина, что скользнул по нему и тут же мягко улыбнулся: — Да, я рядом с вами. В небо змеей взвился фейерверк и точно рассыпался на множество мелких конфетти, окашивая и небо, и землю в красочные цветы. Отблески играли на лицах рассеянными бликами и застывали в белизне зрачков пытливо взирающих друг на друга людей. Но поддерживать долго зрительный контакт было невыносимо сложно, и проще было просто отвести взгляд, однако господин вопреки всем скромностям, обитавшим внутри, и голосу разума, повалил его на изгибы ствола. От грубой коры спина заныла моментально, однако внимание было сосредоточено не на этом, на чужих губах, что вровень остановились лишь в нескольких сантиметров от его губ. Дыхания переплеталось с чужим, такое прерывистое и волнующее, неслышное и невнятное, а взгляды продолжали цепляться. Взвившиеся змеи красок продолжали шумом и светом озарять небосвод, однако им точно был неведом этот мир. Господин лишь наблюдал, пытливо и нежно, пока в конце концов не потянулся — чуть ниже, прямо к сердцу, вслушиваясь в нескорый ритм. Похожее на неясную мелодию сердцебиение умиротворяло волнующую душу и отпускало все терзания, и отступать совсем не хотелось. — Полежим так, пожалуйста? — жалобно потянул господин, подобно капризному ребенку, что вымаливает у родителей понравившуюся игрушку. А в ответ лишь глубокий вздох и рука, бережно придерживающая его за спину, невнятный шепот, расслышать который могли лишь звезды. А, быть может, это было очередное желание?