Атараксия чувств

Из предубеждений рождаются сумбурные наваждения, что в крепких снах выливаются невнятным шепотом на ухо или горячим и терпким дыханием, которое оставляет невнятные отклики на сердце. А еще беспорядочными касаниями — здесь и там, как оставляют след на бедрах рьяные поцелуи или как скользят пальцы по чувствительной шее невесомым поглаживанием. От этого щекотно и в то же время приятно до мурашек, и кружат голову его похвалы, туманные, точно скрытые за дымкой приятных сновидений. — Итэр, — он зовёт его по имени так ласково и нежно, точно самого любимого человека. А потом целует в шею, замирает с трепетом на несильно выпирающем кадыке и слушает, как из горла того вырывается глубокий вздох. Прислушивается к тому, как неистово бьется сердце в груди, и ощущает, как медленно оплетают его руки, безвольно сжимая потрепанные одежды. Чужое дыхание отдается на коже лишь частично и прерывисто лишь оттого, что губы их сплетаются в желанном поцелуе, и дышать становится неудобно. Отдаваться процессу оба не спешат, томно растягивая удовольствие длительными перерывами между поцелуями и игривыми прикосновениями к губам. — Итэр, — тянет он слишком соблазнительно, так, что кружит голову лишь от одного низкого голоса, — расслабься. И он поддается этому мнимому давлению голоса и покорно опускается на низкий стол спиной, вальяжно растягиваясь и утягивая партнера за собой в жадный поцелуй. Дыхание, сбивчивое и такое невнятное, отдавало тихим сопением, отношения — неловкие и неуклюжие, — поддавшись влиянию атмосферы, все более становились трепетными и желанными. Единообразие телодвижений обогащалось новыми красками, и яркие пятна поцелуев теперь покрывали плечо после, как спала нежного цвета юката. Хрупкая и тонкая ключица выделялась на худощавом теле, и оголенная до груди шея открывала вид на серебром выделанного журавля, а ещё — подаренное жемчужное колье. — Ты сохранил его? — невнятно поинтересовался низкий голос, и пальцем мягко коснулся зацелованной шеи. — Мне приятно видеть это… — Это ведь подарок от тебя, как я мог столь просто выкинуть его? — Глаза щурятся в мягком взгляде, и он продолжает взирать на тень, что накрыла его сверху. Она покрывает его шею беспорядочными поцелуями и вновь зовет так сладко и с соблазном, точно хочет оставить его здесь, подле себя: — Итэр… — нежно растягивает губы в невидимой улыбке. — Мой господин… Так экспрессивно цепляется за полотна его одеяния и тянет вниз, склоняется в груди и оставляет на ней щекотливый поцелуй, что мурашками расходится вокруг. Тот сжимается и тихо скулит, скорее не от боли, а от накрывшего соблазна; хочется — и только капля рациональности останавливает его от безудержного потока эмоций. Точно водопад внизу разбивается о скалы, и это осознание постепенно всплывает наружу невнятными наваждениями. Что руки, исследующие с трепетом части его тела, столь прозрачны и невесомы, подобно призрачным ёкаям, а низкий голос лишь отдаленно напоминает голос настоящего. Но прощаться с наваждением до боли неприятно, и только когда придет пора покончить со всем, хочется отпустить удерживающие его руки и сбросить цепи, чтобы всплыть на поверхность безмерного океана сновидений. — Сяо, — зовет он с долей тревоги и тоски, и тень отзывается. Сквозь толщину мрака проглядывают темные глаза, взирают на него потерянным взглядом и словно губы пытаются позвать, однако лишь сжимаются в тонкую нить. — Прости, ты не тот, кого я бы хотел видеть. Фантазиям никогда не заменить реальность, сколько бы ни было соблазна остаться. Даже если в ней тяжело или больно, там ждет меня тот, чью любовь я бы хотел почувствовать и увидеть; чье внимание хотел бы заполучить. Ты простишь меня? — Как я могу обижаться на тебя… — Он мягко отпустил руки и погрузился в томительное молчание. — Просто… — Не стоит наше время больших слов, — остановил его господин и на губах оставил прощальный и памятный поцелуй. — Я был рад окунуться в эти мечтательные грёзы…

***

Рассветное солнце больно ударило по глазам, и от головной боли, что пронзила его в момент пробуждения, господин свернулся в защищенный калачик, недовольно щурясь. Момент вчерашнего празднования настолько оказался наполнен красками, что перегруженная событиями голова от одного только воспоминания заныла еще больше — а что вчера произошло? Отдалено он еще помнил последние отголоски рассеянного сна, где он расставался с вымышленным образом, а что, собственно, до этого? Память смутно давала ему какие-то непонятые обрывки, от которых сердце моментально отдавало глухо в груди, а еще на языке расцветал приятный привкус. Приведенный в порядок через несколько минут после пробуждения, он уже прогуливался по саду в окружении теплых красок лета, блаженно наблюдая, как уходит постепенно цую, и как вновь оживает природа. Как распускаются бутоны хризантем и какими свободными кажутся они — слуги неплохо обновили палисадник, и теперь пятна цветов не казались такими бледными. Даже слегка отступила головная боль, когда он недолго погулял на свежем воздухе и после вернулся в кабинет, впиваясь взглядом в календарные дни. По подсчетам и болезнь его должна пойти на спад, а это значит, что не будет больше невнятных перееданий и постоянной хандры, а еще… Думать об этом слегка неловко, и он, покраснев, слегка отвел взгляд, поджимая губы — резко на ум пришли события вечера, всплывшие неясными и разрозненными бликами. Отчетливо он помнил лишь свои сумбурные действия — как без зазрения совести повалил его возле кроны раскидистого дерева, нашептывая чистосердечные признания. Боги, хотелось об этом вовсе не вспоминать. И чтобы забыться об этом в работе, он достал из пыльных ящиков ворох неинтересных и неподписанных писем, петиций и документов, раскладывая их перед собой возвышающимися стопками. Первым, к несчастью, глаза зацепили бумажку-приглашение на ежегодное чаепитие кугэ, которое закралось во все это хламье неведомым образом. Господин медленно раскрыл свиток и пробежался глазами по строчкам, в которых мелкими иероглифами помечалось место и время сбора, причем, не самое лицеприятное — императорский дворец. Господин невольно поморщился от такой информации, но лишь горько выдохнул и смирился — что значит его несчастный голос против семейства Фудзивара? Большинство из них естественно довольны должностью при императорском дворе, непрестанно кичась перед другим, но что с того, что взгляды людей столь различны? И должен ли он вообще терпеть их постоянные храбрости, когда на деле выходит из них нечто непостоянное и даже, скорее, несостоятельное. Молодые люди, некоторые старше его года на три-четыре, что продолжают сидеть на шее у родителей, которые пригревают им местечко среди почетных — разве это предел мечтаний? В отличие от них он хотя бы самостоятелен с детства, понятно, почему на плечи такого ответственного человека скидывают все бумажную работенку. Нелегкие думыч подобно невольным птицам, что с жердей скакали по разным углам клетки, умещались в его голове, и он вновь беспокойно водил глазами по строчкам, в конце концов со вздохом откладывая свиток и массируя переносицу. Беспредел. Покоя не давали не только сумбурные осколки вчерашнего празднования, так теперь и предстоящее садо, которое должно пройти послезавтра. Чтобы хоть как-то отвлечься уже от этих дум, которые вновь не давали покоя, он осмотрительно прошелся по длинным коридорам поместья, заложив руки за спину, выискивая среди всех шествующих мимо лиц единственное знакомое. И нашел — удивительным только в этой находке было то, что место, где он прятался, оказалась конюшня. Сяо заботливо и степенно прочесывал гриву белоснежному скакуну, который принадлежал господину, и точно о чем-то разговаривал с ним, о чем-то неведанном и загадочном. Конь послушно внимал его непонятной речи и в случае надобности склонял голову, довольно фыркая. — Все же ты нашел с ним общий язык, — с расслабленной радостью на лице потянул господин, с легким смущением отводя взгляд от уставившихся на него осветленных солнечными бликами глаз. Теперь они казались бесподобного янтарного оттенка, подобно его редкому цвету. — Он дается не каждому, просто следует проявить к нему заботу, и он поймет, кто друг, а кто сторонний человек. Путь к сердцам людей подобный, все ведь мы жаждем людской теплоты? — Господин обратился к нему с риторическим вопросом и неловко прервал монолог, перебирая пальцами рукав тонкого кимоно. — Некоторые, однако, утверждают, что жаждут лишь спокойствия от человеческого вмешательства, но, думаю, однажды им просто не повезло встретить достойного человека, кто смог бы подарить им должную заботу и тепло, — он спокойно продолжил вычесывать гриву, и лишь на миг хмурость проскочила на его лице. — Возможно, я видел за свои годы не настолько погруженных в собственное бытие людей, чтобы желать подобного… — Разговор не клеился, скорее всего, из-за вчерашнего, и если бы он хотя бы помнил, как добрался домой, мог бы или извиниться, или поблагодарить. Но он точно потерял дорогой осколок воспоминания, теперь безрезультатно пытаясь ухватиться за его ограненные края. — Как вам спалось? — поинтересовался ронин, неохотно отрываясь от своего занятия и пытаясь задержать взгляд на утонченных изгибах молодого лица. — Мне снился довольно специфический сон, скорее похожий на какое-то несбыточное желание… Потому что только во сне они могут воплотиться в жизнь. — Он с некой тревогой усмехнулся, и вновь между ними повисло недолгое молчание. — Помнишь, — неловко начал он, — я предлагал тебе посетить вместе со мной церемонию садо? — Припоминаю. — Я недавно получил официальное приглашение на церемонию от глав семей Фудзивара, точнее, как глав... скорее представителей, — он улыбнулся слегка рассеяно. — Понимаю, это не совсем под стать нашему чаепитию, когда мы только вдвоем, но надеюсь, чуть позже мы проведем подобную церемонию без посторонних лиц. — Я вас понял, — покорно согласился ронин и, точно веки его были тяжелы, прикрыл глаза, — давайте ближе к сути. — В общем, ты ведь официальный мой представитель, и главное — самурай, поэтому не соизволишь ли ты, — «хотя это скорее должно звучать как приказ» — судорожно подумал господин, но все же продолжил: — поехать со мной? — Разве я имею право на отказ, — с легкой усмешкой заметил ронин и признательно склонил голову, — буду рад составить вам компанию. Бьющееся с трепетным волнением сердце приструнилось успокоенным разумом от подобных слов, и господин даже стал более разговорчивым, однако, все еще припоминая вчерашние выходки. «Все же больше ни капли алкоголя в рот» — утвердительно решил он, хотя понимал, отклонения будут, и скорее всего — послезавтра, на церемонии садо, которая всякий раз превращается в игру на терпение. Особенно когда порядочная церемония превращается в игру с алкоголем. От одной только мысли перебирают мурашки, и господин с усилием сглатывает, вздрагивает от чужого прикосновения к собранным в косу волосам и потом — к шее. — Вы ведь носите подаренное мной колье? — Осторожно поинтересовался ронин, казалось бы, нарушая все установленные границы, но господин против не был, только напрягся лишь слегка, точно нечто знакомое было им услышано раньше. — Да… да. — Все тише звучал его голос и все больше волной прибывали воспоминания, которые, подобно снежному кому, вбирали в себя все больше информации. Здесь он целовался с ним в желанном воодушевлении, там звал его по имени так сладко, а потом вновь утягивал в поцелуй. Резко, точно поднялась температура, румянец вскочил на щеках господина, который почувствовал, как невыносимо жарко стало в, казалось бы, легких одеждах. Он неловко отстранился от ронина и нелепо попятился назад, чуть не ударившись макушкой о стойло. Только вовремя подставленная ладонь смягчила ему удар о железные прутья, и парень вновь со смущением взглянул на ронина, который, ко всему прочему, проявлял явно искреннее беспокойство. — Все в порядке, не ушиблись? — Нет, — беспокойно запротестовал господин и вновь попятился к выходу спиной, — спасибо, правда, что помог… Брови медленно поползли к переносице, но Сяо не произнес ни слова, только с некоторым сомнением хмыкнул и отвернулся, с тревогой оглядываясь на скрывшегося в дверях господина.

***

Эти два дня тянулись мучительно долго, возможно, из-за того, что контакты их господин свел к минимуму, стараясь забыть распутные грезы и свои выходки на этом праздновании — да, поддался эмоциям; да, под действием легкого опьянения. Но мысли продолжали терзать его подобно терновнику, который до крови раздирал сердце в эти дни бесконечного одиночества. Полноценная встреча их произошла только перед отъездом в императорский двор, когда наряженный по этому случаю ронин благородно предстал перед господином с катаной, заправленной за пояс. Господин тоже отличался особым церемониальным изыском, правда, вновь был похож на белоснежного отстранённого журавля, коим представлялся в самом начале, с заколотыми двумя древесными цзи волосами и белоснежным цветком. Лишь немного на кимоно его выделялся узор лазурного цвета и оплетающий талию темный оби с золотистыми переплетениями. — Вы цепляете взгляд, — сделал ему комплимент ронин и признательно склонил голову на бок, — прекрасны, как и всегда. — Ты правда так считаешь? — неловко улыбнулся господин, стараясь придать натянутому образу достойную непоколебимость, однако волнение проявлялось в любом незначительном движении, а еще заметнее — неуклюжесть. Он с трудом дошел до подготовленной слугами каго, не споткнувшись пару раз на пороге или ступенях, покуда ронин старался придержать его и уберечь от падения, сочувственно обвиняя во всем скованные одежды кугэ и все эти тонны слоев кимоно. Однако главной проблемой все еще был он сам, потому что продолжал держать его за руку еще и поддерживать иной раз за талию. Идущие следом люди, конечно, непонятно косились на них, но и слова сказать поперек не могли, только перешептывания и были слышны за спиной. — Прекратите… — строго прервал их господин, когда отголоски фраз долетели до его ушей. — Вы же понимаете сами, что будет вам за разглашение этой чуши. Обеспокоенные служанки быстро зажали рты, и только самая смелая из них повторила неслышно сказанное: «Господин Коноэ явно испытывает к нему чувства, только присмотритесь, поэтому столько благосклонности…» И все же… чушь ли это? С подобными мыслями он остановился возле императорского дворца в центре Киото, когда палящее солнце близилось к полудню. Здесь громко трещали неугомонные цикады, и только сени выращенных деревьев дарили хоть какую-то прохладу, правда, лицезреть на коре огромных насекомых не настолько приятно, сколько слушать их пение. Господин медленно прошествовал сквозь высокие ворота и незаметно поманил засдавшегося в оцепенении ронина, что не осмеливался сделать шаг от неверия — точно ли все это явь? Однако шаг сделать пришлось, потому что господин незаметно сжал его руку и повел рядом с собой, и вроде хотелось отпустить, но что-то не давало сделать это. — Ах, господин Коноэ! — С распростёртыми объятиями его встретил единственный сын семьи Кудзе, молодой человек лет девятнадцати с вьющимися волосами. — Вы как раз успели вовремя! А это ваш новый самурай? — он презрительно сощурился, однако быстро надел милостивую маску и повел их в небольшую беседку во внутреннем дворе, продолжая бесконечные расспросы: — Что же случилось с Хигуре-саном? Неужели?.. — С ним все в порядке, — заверил господин, неловко улыбаясь, — просто он оставил эту должность. — Вот как мир устроен, интересно, а вы, молодой самурай, из какого рода приходитесь? — льстиво обратился он к Сяо, выжидающе осматривая его с ног до головы, цепляясь за недовольный взгляд того. — Ой-ой, с моей стороны неловкость, позвольте представиться, мое имя Мичифуса Кудзе — потомок знатного рода Фудзивара. — Мори Сяо, — покорно представился ронин. — Род Мори же принадлежит даймё? — вопрошающе уставился на него господин Кудзе и осуждающе заметил: — удивительно, что вы оставили этот благородный пост ради становления простым самураем. — Я был неподвластен воле судьбы, — ронин лишь смирился с подобным осуждающим взглядом и покорно отошел от господина на почтительное расстояние — он не хотел подвергать его дальнейшим вопросам, однако молодой господин всю дорогу продолжал без умолку трещать и выведывать некоторые секреты семьи. Все же зависть насквозь прожигает людей, что они готовы хвалиться перед другими без умолку, опуская себя тем самым в глазах собеседника. И чего им стоит бояться — все сделают за них высокопоставленные чины, а рождение их — вот самый большой подвиг, который они могли совершить за всю крошечную жизнь. Сяо увяз в собственных рассуждениях и лишь искоса поглядывал на дорогу, вдоль которой они шли до беседки, где уже молодые девушки обслуживали развалившихся господ. Некоторые из них в жару обмахивались пышными веерами, скрывались под не просвещаемым пологом, куда не доставали солнечные лучи, но тем не менее все из них выглядели закостенелыми «экзистенциалами», которые только на словах пытаются казаться благородными господами. В стороне от них собрались самураи, в тени обсуждая насущные проблемы — все они, вероятно, были выходцами из знатных родов, но ни один из них не принадлежал даймё, да и был ли смысл таким вообще служить кому-то? Бахвалиться люди эти, однако, было способнее самих господ, наверное, пытаясь уверстать неподобающее отношение от них. Молодые самураи, возрастом примерно его, все в один миг замолчали, когда он подошел к ним, и как один переглянулись между собой — им же наверняка привычнее видеть старца, нежели подобного себе юношу. Сяо в приветствии склонил голову и те, согласно кодексу чести, ответили взаимностью, однако атмосфера между ними до сих пор не была приятной. — Ваш отец, господин Коноэ, слышал, почтил вас недавним визитом? — задал будоражащий его душу вопрос один из кугэ, — удивительно, как со всеми хлопотами он выделил время на вас. Кажется, это звучало как обесценивание, но господин лишь неловко улыбнулся и смиренно кивнул головой. Эта компания угнетала с каждым годом его все больше и больше, и пусть он был не самым младшим, но среди всех он отличался тем, что отец полностью отдал его на растерзание нелегкой жизни. Сами то старшие господа в сыновьях и дочерях своих жизни не чают. В один миг противно заныло на сердце, но ронин только болезненно сжал губы и отвернулся, уставившись в пол, — он не мог подойти ближе и сохранял этику господ и самураев, однако так хотелось сейчас приложить катану к горлу того нечестивого и заставить его замолчать. Однако необоснованно возникшую злость Сяо спокойно замял глубоким дыханием и продолжил наблюдать. Немного выговорившись, господа наконец притихли и теперь только разговаривали по надобности или заигрывали с молодыми служанками, что разливали им маття и кокетливо подмигивали. Только господин среди всего этого бессознательного хламья взаимоотношений продолжал с беспокойной и даже какой-то удрученной улыбкой взирать прямо на него, пока один из кугэ не привлек его резким вопросом: — Господин Коноэ, неужели вам по душе ваш самурай? — казалось, он уже был под легким опьянением еще до встречи в этой уютной беседке, которая теперь казалась невыносимым местом, удушающим его с каждой секундой. — Вы не смотрите на милостивых дам, скорее даже избегаете их внимания, только так старательно воззряетесь на кучку самураев в углу. Неужели вам больше нравятся… — Все не так, как вы думаете, господин Итидзё. — Этот молодой человек, который был всего лишь на год старше, приходился ему родным дядей, и господин прекрасно знал его устоявшиеся, как и у его отца, идеологии. — Лишь мое волнение, это его первое официальное мероприятие… — Что ж, тогда пригласите его сюда, пусть, если столь сильно ваше волнение, — украдкой добавил господин Итидзё, высмеивающе поглядывая на племянника, — будет рядом с вами. Вашей душе будет спокойнее? — Вполне. — В груди зарождалось чувство необоснованной тревоги, и снедала его духота. Сделать вздох было неимоверно сложно. Господин пугливо озарился на подошедшего ронина, который незаметно кивнул ему и отошел на порядочные два шага, опираясь о тонкие балки беседки. Они мешали маття с алкоголем и забавлялись, они выискивали в друг друге недостатки, но даже не затрагивали политические темы — а что им терять и чего ожидать? Они проживают жизнь в довольстве и радости, не знают ни настоящих бед, ни иную жизнь простого люда — проявили бы они человечность, и болело бы их сердце за тревоги другого? И все же люди привыкают к хорошему быстро, настолько, что теряют рассудок и отстраняются от той жизни, что может их постигнуть в любой момент — сбиваются с дороги благородства, предначертанной им строками и поэзией, и упиваются собственной властью. — Господин Коноэ, — улыбчивый господин Итидзё, с чашкой крепкого сакэ, подсел к нему поближе, и что-то прошептал на ухо, отчего парня передернуло всем телом и он боязливо отпрянул от собеседника. — Бояться вам нечего, но стоит прислушаться. Вы и так не в том состоянии, чтобы разрушать свой благочестивый образ еще больше. Побледневший господин томно сглотнул, и даже напряженная спина выдавала в нем тревожное состояние. Он медленно скользнул взглядом по притихшему ронину и тут же пугливо отвел его, сжимая в кулак дрожащую ладонь и пытаясь выдавить жалкую улыбку в компании бессмысленных переговоров. — Выпейте с нами чашу сакэ, господин Коноэ, — подзывали его остальные кугэ и даже, казалось, слегка с издевкой настаивали: — Вы столь стеснительны пить с нами, но что мешает вам один день в году расслабиться! — Но он лишь отрицательно махал руками и жалко улыбался, все больше и больше порываясь покинуть это место. Пока один из погрязших в алкоголе молодых людей, явно не отдавая более отчет собственным действиям, крепко не схватил господина за подбородок, пытаясь силой влить туда крепкое сакэ. Знали они о его непереносимости или нет, однако даже подобное отношение уже было неподобающим и явно переходило грани шутки. Ронин просто не мог сдерживать все внутренние терзавшие его противоречия, и секундой позже в солнечном отблеске показалось лезвие. На мгновенье повисло напряженное молчание, когда заточенная катана была плотно приставлена к горлу, до крови рассекая тонкую кожу шеи. Ронин несдержанно сжимал рукоять и выжидательно наблюдал за обстановкой, как округлились глаза оставшихся кугэ, кто еще мог что-либо сообразить в этой неразберихе, и как взволнованно отозвались самураи, пытаясь схватиться за катаны. Поднимать руку на господ запрещалось в кодексе Бусидо и каралось избиением вплоть до лишения жизни, однако терпению его был вполне себе обоснованный предел, который заканчивался там, где начиналась свобода его господина. — Сяо… — скованно и напугано пробормотал парень и резко схватил его за рукав, оттягивая на себя. В глазах его металась тревога и незримое желание уберечь, на что ронин покорно опустил катану и отошел поближе к господину, терзая себя неслышными извинениями. Но чужды были эти мысли господину, что пытался льстивыми словами успокоить опьяненного запахом крови до какого-то разъярения кугэ, который хватался за кровоточащую кожу и злобно сквозил взглядом ронина. — Что же вы переживаете за подобного монстра, что не знает своего места среди высшей знати? — едко высказался раненый парень и, окруженный заботой нескольких прекрасных дам, да и самурая в том числе, в голос рассмеялся: — Вам бы следовало преподать ему урок. Он, наверняка, по ваше доброте душевной, не чувствовал высеченных на коже ударов плетью? — К людям непозволительно применять насилие! — Безрезультатно он пытался услышать хотя бы голос в поддержку, однако придворная знать лишь косо посматривала на него и с отвращением отворачивалась, когда он пытался нащупать их благосклонность. Учащенно билось его сердце, и даже в горло пересохло от нарастающей тревоги так, что сиплость голоса его становилась все тише и тише, пока он вовсе не замолчал, прекратив любые попытки оправдаться перед другими. Хлыст в его руки вложили как само собой разумеющееся, и даже надежно сжали кулак — еще бы немного помутился их рассудок, и вероятно они бы связали его руки надёжными узлами, чтобы наверняка не отказался. А пути обратно больше не было: окружали его поголовно все знатные семьи, кто-бы-там-не-был дяди, дальние родственники или просто знакомые лица господ — все они как один ополчились против него. Господин беспрестанно оборачивался в надежде увидеть хоть один сочувствующий взгляд из толпы безликих уродов, но вот только они были все направлены на пострадавшего кугэ, который нарочито громко обвинял ронина во всех грехах и прегрешениях, на которые был способен только самурай. Даже не забыл прилюдно упомянуть про развратные отношения, запрещавшиеся кодексом чести, якобы прошёптанные ему на ухом одним из господ. В этом разгоревшемся скандале парень уже перестал выслушивать каждого, только с опустевшим взглядом взирал на сжатый хлыст и потом медленно поднимал взгляд на ронина, что непоколебимо возвышался в непосредственной близости от него — он не сопротивлялся и не прятался, не закрывался руками и даже не пытался его остановить, лишь покорно принимал уготованную участь. «Рано или поздно это должно было случиться, — казалось, на миг на губы наползла умиротворенная улыбка, однако он тут же смиренно замер, — быть может, поддавшись этой невольной эмоции, я перестал быть просто наблюдателем? Теперь его жизнь неразрывно связана с моей, и я в ответе за его безопасность. И когда я стал столь привязан к нему?» Первый неуклюжий взмах, и до боли неприятный свист рассек воздух — болезненный и едкий красный след остался прямо на незащищённой толстым слоем одежды шее, краснотой расползаясь по всему периметру кожи. Лишь немного покосившись от боли, ронин все же устоял на ногах и смиренно воззрился на господина, который чуть ли не до застоявшихся в глазах слез молил его неслышно остановить его. Но что вдвоем они сделают против оголтелой толпы? «Теперь… — он ненадолго прикрыл глаза, лишь немного страшась последующего удара, — я больше похожу на самурая… Сколько раз я нарушал принятые нормы чести и столько же раз он миловал меня… Воздаяние за поступки так или иначе предстоит снести мне, вовсе не вам, мой господин» Взгляд темных глаз наконец прояснился от туманной боли, однако в этот момент несильно, но руки его были обожжены хлыстом, и ронин до боли прикусил губу, отступая на шаг от кровожадной толпы, что впилась в него насмешливым взглядом. Подобное представление их скорее забавляло, но совершенно не господина — бледный он смотрел на собственные руки, в которых сжимал проклятый хлыст и до безволия был готов был опуститься на колени в милостивом прощении. Сердце ронина болезненно сжалось от этого вида, и даже принесенная от хлыста боль не так въедливо терзала, как душевная, которая с невыносимым видом господина лишь продолжала нарастать. «Как давно я перестал быть бродячим ронином? — Задавался он вопросом, пока набирался смелости сделать шаг и увлечь его за собой, — «Как давно я… стал тем, кто дорог для тебя? А ты тем, о ком я хотел бы заботиться в первую очередь… Мне слишком больно видеть тебе таким… Итэр» Их разделял лишь обнаженный шаг, но такой неловкий и в то же время спасительный; их разделяла слишком глубокая бездна противоречий, которую постепенно сгладили прожитые вместе месяца. И теперь не осталось больше увековеченных сомнений, что друг для друга они стали кем-то более лишь мимолетных знакомых — исчезли между ними ненавистные недомолвки, и только лишь внутренние волнения заставляли их сердца биться учащенно. — Простите меня, господин, — прошептал он неслышно, только чтобы увидел лишь он, — но я продолжу быть вашим никчемным самураем… Лишь жертвенный шаг вперед под всеобщее обозрение публики, и пропасть невозвратного разделит прошлое и настоящее; лишь жертвенный шаг… и он сможет взять его за мертвенно-бледные руки и увлечь за собой. Мысль трепетала в его голове подобно свободной цубаме, что стремглав кидалась по лазурному небосводу в необоснованном поиске чего-то драгоценного, обретала пущую смелость и вновь исчезала. Глубокое дыхание и мимолетный взгляд, и ронин сделал шаг вперед, мягко накрывая дрожащие руки ладонями и утягивая господина за собой. — Сяо…? — Дрожь слышна в его голосе, и хрупкое тело под давлением тяжелых взглядов крючится и сопротивляется. Публика позади него лишь неодобрительно взирает, и некоторые самураи заведомо хватаются за катану, чтобы выловить беглецов. Однако что их желание по сравнению со словами господ — те только едко рассмеялись и прикрикнули им вслед. — И все же ваша слабость, господин Коноэ, нечто, что будет терзать вас до конца дней, — задумчиво потянул господин Итидзё, растягивая губы в улыбке. — Что ж, братец Набухиро, никудышен твой старший сын.

***

Скрывали их сени раскидистых деревьев, мимо которых миновали они, и укрывали мощные арочные ворота, которые провожали ушедших из-под опеки императора заблудших душ. Вдвоем они дышали тяжело и рьяно, и стучали в унисон их сердца, когда, поддерживая за руки господина, Сяо усадил его на гладкие камни близлежащего раскидистого сада, где хоть толику времени они могли побыть наедине. Господин старательно продолжал сохранять молчание, судорожно обдумывая стремглав минувшую мимо глаз ситуацию, однако все, что приходило на ум — лишь его вина, лежащая на плечах. Он осторожно поднял взгляд на и тут же сконфужено опустил его, глотая ртом воздух и судорожно выдавливая: — Почему ты не остановил меня? — Руки его беспрестанно дрожали, казалось, еще представляя в руках тонкий хлыст. — Зачем позволил мне это сделать?! — Господин… — Сяо все более чувствовал духоту, и как болезненно ныло нутро, точно прожженное неподвластными эмоциями. Он аккуратно присел возле него на колени и низко опустил голову. — Вам не стоит винить себя… — Почему…? — продолжал судорожно он, не отнимая взгляда от замаранных рук, — ты ведь клялся! — Господин, послушайте… — Он старался прикоснуться к нему лишь на мгновенье и утихомирить его душевную смуту, однако тот лишь отдернул руку и виноватым взглядом скользнул по нему. — Из-за меня ты вновь пострадал, Сяо! — Он сам неловко потянулся к его шее и кончиком пальца очертил кривую линию возле расползавшейся красноты. — Почему же… Почему же я не смог защитить тебя…? И ты… ты ведь клялся, что остановишь меня! Сяо, почему?.. — Он вновь и вновь притупленно повторял эту фразу, пока мягкие объятия не коснулись его спины, пока тепло чужого тела не оставило след на изысканной душе господина. — Перестань винить во всем себя, Коноэ Итэр, — он произнес его имя слишком жалостливо, чтобы продолжать беспорядочно повторять избитую фразу, а еще с такой теплотой, которая однажды слышалась ему только во снах. — Ты тоже человек, имеешь беспричинные страхи и слабости, ты можешь быть самим собой рядом со мной, от этого я не откажусь от тебя, ты слышишь меня, Итэр? Томительное молчание повисло на доли секунды, пока руки крепко не обвили спину Сяо и парень всем телом не прижался к спасительному теплу, негромко продолжая их затянувшиеся мольбы: — Ты правда помнишь мое имя? — разбитым голосом молвил он, и тут же смял пальцами одежду на спине Сяо, точно стараясь вцепиться еще крепче в этого человека. — Помню, — смиренно ответил тот и настоятельно продолжил: — Еще помню, что ты такой же обычный человек, как и все вокруг. Ты не тот, кем представляют тебя другие — ты индивидуальное наследие этой земли, и в этом нет ничего жалкого. Еще знаю, что ты столь верен своим принципам, что как сейчас душевно изматываешь себя, но выход ли это? Считай это наставлением, я лишь хочу позаботиться о тебе… — Ты правда мой самурай, Сяо… — с тяжестью выдавил он и сильнее уткнулся лицом в подол его одеяний. — Да, твой никчёмный и своевольный самурай, мой господин…