Атараксия чувств

Не раз ему приходили не самые лицеприятные письма из императорского двора разных фамилий и принадлежностей, особенно участились от семьи пострадавшего кугэ, который теперь более всех отмалчивался. Точно боялся вновь открывать рот и что-то лепетать с последнего раза, однако парень знал, это продлится недолго, только останется навсегда — плохое люди не пытаются оторвать от памяти, и почему-то именно оно более въедливо. Итэр вновь чинно восседал за низким столом и, подмостив щеку ладонью, сконфуженно водил глазами по строкам новых угроз от семьи пострадавшего, лишь со вздохом прикрывая и передавая свиток самураю. Тот покорно принял его и запихнул в нижний ящик небольшого шкафа, специально предназначенного для почты. Валялось там подобного целая куча, и вроде как ненужная вещь, но и тратить попросту не хотелось, собственно, как и вновь открывать эти надоедливые угрозы. Слова словами, но сделать они могли что-то только через кого-то, потому что влияние отца на долю сдерживало их безудержное рвение. — Итэр, — спокойно позвал его самурай, который после случая садо и по его личной просьбе в обстановке поместья называл его именем. После того и отношения между ними стали более доверительные, казалось, как у близких людей. Хотя оба они отделены от мира стеной одиночества, поэтому поиск в других собственного утешения — как глоток воздуха среди удушающего смрада. — Здесь есть еще одно пригласительное письмо. — Красная обертка не давала ему покоя, хотя на ощупь завернутая бумага была приятной, да и сохраняла остаточных запах дешевых духов. — Письмо? — заинтересованно воззрился он на тоненький конверт, столь необычный для этих краев, — от кого? — Здесь лишь указан район, куда вам следует явиться на встречу, — самурай вольно скользнул по строкам изящных иероглифов — Симабара. — Симабара? — И под утвердительный кивок самурая он нахмурился и потянулся к письму, которое уважительно передал ему Сяо. — Но для чего важно мое присутствие в квартале красных фонарей? — Имеешь в виду район куртизанок? — поинтересовался самурай, потому что подобные названия слышал он впервые, или раньше, но мельком, когда подслушивал беспорядочные разговоры прохожих. — Знаешь оттуда кого-нибудь? — Нет, — растерянно сообщил он, вглядываясь в изящные штрихи кисти, — моей ноги там ни разу не было… И больше ничего? — Итэр придирчиво осмотрел сложенный конверт, однако ни иероглифа более не было написано на мягкой поверхности. — Может просто ошиблись адресатом? И лучше вовсе избавиться от него? — неуверенно произнес он, однако лишь смял угол и задумчиво уставился на это совершенство линий. — Все это странность… — А у тебя есть срочные планы, кроме как вычитывать всю эту невнятную почту с оскорблениями? — Как таковых нет, — он на пальцах высчитал некоторые нюансы и утвердительно кивнул, — только подписать разрешение на организацию и проведение торжественного мероприятия на Обон, хотя это скорее официальный запрос на использование речных ресурсов. — Значит следует явиться, — твердо настоял Сяо, указывая взглядом на письмо. — Что за категоричность? — мягко усмехнулся Итэр и привстал с колен, поправляя смятые полы юкаты. — Что может быть срочного и важного в районе куртизанок? — По известным мне наслышкам, — Сяо на долю секунд окунулся в размышления и после серьезно выдавил: — долги.

***

Притон в районе Гион, еще не получивший официальный статус квартала красных фонарей и не закрепивший название Симабара, был назван так только для удобства. В остальном некоторые, заставшие только его расцвет, продолжали называть увешенный красными фонарями район — ханамати. Но даже несмотря на подобной статус, организации здесь могли позавидовать многие неумелые князья, которые толком не справляются с обязанностями хана. Располагались по разным сторонам и двухэтажные домики — окии — и просто чайные пристройки, и среди всего этого удовольствия даже находились регистрационные офисы. Ночью притон загорался бесконечным количеством выжженных фонарей, на которых аккуратно выведены были иероглифы с нареченным именем гейш, проживаемых в крохотных комнатах. Как только сумерки укрывали небо полотном, то живость толпы увеличивалась в разы, и довольные мужчины только и приходили с туго набитыми карманами, что поиграться с наряженными девушками. Они выходили к ним вальяжно, в такт неведомой мелодии, которые напевали себе под нос, вертели бедрами и уводили их за собой в притон разврата и несмолкаемого смеха. Здесь все пропахло цветущими травами и парфюмом, здесь не выветривался запах табака, который насыпали в латунную кисэру и выкуривали прямо перед гостем. Здесь в приоритете несообразительные мальцы, у которых гейши вытягивали последние медные монеты, и богато одетые мужеловцы, которые приходили в этот район высмотреть опытных мальчишек. Те проживали здесь открыто, не стеснялись появляться в свет и днем, выполняя мелкие поручение главных таю. Шествующий чинно парень под взглядом тысячи ликов, которые выжидательно выглядывали из низеньких пристроек или выслеживали клиента из верхних этажей, лениво растягиваясь на отворенном окне, ближе жался к следующему за ним самураю. При нем — начищенная до блеска катана, на которой стерты все следы запекшейся крови аристократов, жаль только, что отпечатки прошлого остаются поныне. — Меньше беспокойства, — он коротко коснулся его крепок сжатых пальцев, и Итэр безвольно разнял руку, позволяя ладони мягко оплести его руку. — Итэр, все будет хорошо. — Твои слова успокаивают, — приглушенно ответил он. — Однако меня гнетет атмосфера, здесь точно нет воздуха или он пропитан табаком и парфюмом. Здесь слишком много неуютных взглядов, которые следят за мной, потому что необычный? — Ты представитель семьи Коноэ, — констатировал Сяо, стараясь осмотреться и вникнуть в сказанную атмосферу притона, — они знают, на кого охотятся. Здесь встречались и представители других знатных семей, о которых он слышал лишь по слухам собравшихся кугэ, которые не боялись сплетничать про скрытую жизнь других. Многие из них непосредственно подчинялись императору, их они старались обходить стороной, выискивая проводника, что сможет указать им путь. Впрочем, этот проводник нашел их сам. На высокой платформе ойран-гэта окруженная толпой таю медленно пробиралась к ним, прикрывая половину лица веером; только глаза ей выделялись красноречием и расчетливостью. Только зачесанные волосы с тремя шпильками выдавали в ней не простую гейшу, а известную на всю округу таю, сравнимую по статусу и значимости с ойран. Одетая в пестро-красное кимоно с плетенными рисунками, что ниспадало до самых щиколоток, она выделялась среди омрачённой толпы яркостью, чем приковывала взгляд простых посетителей. Легкий шаг отдавался её звоном литых бубенцов, подвязанных на пышном оби, на пальцах пестрели золотые кольца. — Господин Коноэ? — легкое сомнение из её уст звучала как насмешка, и она ловко скрыла мимолетное любопытство за красным веером. — Говорят не зря, кто ищет, тот найдет. Однако вы никоим образом не сходитесь чертами со своим отцом, игривый черт выглядит среднестатистическим кугэ, нежели таким солнцем, как вы. Словно лик Аматэрасу, точно луч её благосклонности коснулся вас. — Вы преувеличиваете, — благодарственно склонился в поклоне господин, однако традиции отказывать не следовал, лишь принял данное как ее благосклонность. — Вы были адресантом того письма, что привело меня сюда? — Ёсино-таю, — представилась она, мягко поклонившись на высокой платформе. Движения её были изысканными и легкими, точно обученной куклы, и взгляд точно игрался с напряженно вглядывавшимся в неё парнем. — Позвольте проводить вас, обсуждать среди всех ликов личные проблемы малость не принято в обществе, не считаете? Все решается с глазу на глаз. — Но для чего вы желали видеть меня? — скромно поинтересовался он, все больше жавшись к теплу самурая, — впервые я ступил в Симабару только сегодня. — Ах, — мягко выдохнула она точно любезным неведомым словом приглашала его, — дело вовсе не касается вас, это непосредственная ответственность вашего отца. «И все же долги» — он прокручивал в голове эту фразу снова и снова, пока они в окружении ласковых гейш следовали по притону дешевого парфюма, сладкого запаха, услад и разврата. И за всем этим совсем не замечал изменения в округе: как сменяли друг друга гладкие деревянные окии, пряча в себе любовные похождения мужчин, как пролетали незаметно незнакомые лица, которые неслись бесконечным потоком, после тяжёлого дня желая расслабиться среди мягких объятий. Ему самому не помешала бы и капля тепла, в которой он нуждается долгие годы, однако ни разу не ступала его нога в эти притоны, да и лицезреть он хотел лишь одного человека рядом с собой. Украдкой он посмотрел на сосредоточенного самурая, который запоминал неведомые ходы, и приятное ведение настигло его вместе с теплым дуновением — как кротко он прижимался к его груди, выдавливая жалкие обещания и обвинения. Как потом он успокаивал его и звал по имени, из его рта звучащие как признания. А еще вспоминал терзающую боль, когда слишком взволнованное этими событиями сердце отдавало глухими ударами, как разрывало грудь сдерживаемыми кашлями и как потом он прятался ото всех в туалете, откашливая кровь. Жизнь каждого нераздельно связана со смертью, и вроде это естественный процесс, который поджидает каждого, однако он боялся почувствовать ее присутствие где-то в глубине души, казалось, смирившись с горечью. Только одно продолжало держать его на тонкой нити жизни, лишь одно… доселе казавшееся мечтой или тенью его несбыточных надежд. Слишком сильное волнение отдает терпким звоном в ушах, еще кровью на губах. Он обещал себе однажды, что подобное — как хождение по грани ограненного стекла, опасно и беспечно, но контролировать себя в присутствии самурая становится лишь сложнее. Точно душа его нараспашку, и перед ним в открытом океане грез он стоит совершенно оголенным и открытым, вот, читай все мои терзания и боли, и жалей, пожалуйста, прижимай к себе и успокаивай… Мягкий румянец на миг озарил его щеки, и он легко скрыл его неловким кашлем, однако высказывание наблюдательной таю вновь взворошило все воспоминания и сны: — Ваш самурай дорожит вами, господин Коноэ. Этот недоверительный взгляд половину дороги прожигает мне спину, но в нем читается не враждебность, а желание защитить вас. — И всё же опыт решает многое. Перед главной таю двери отворяют молодые гейши, потягивая за деревянные края седзи и с поклоном пропуская внутрь. Она подзывает Итэра пригласительным жестом и просит следовать мягким голосом — шествуют они по крутым лестницам и прямым коридорам между сплетениями комнат, откуда слышны тихие смешки и лестные отзывы. Потом вовсе останавливаются перед целыми хоромами, казалось бы, в небольшом на первом взгляд окии, убранными и украшенными дорогими постельными шелками и красными занавесами. Где стоит низенький столик, на котором разложен фарфоровый чайный сервиз и с наготовленным табаком лежит кисэру, которую она по возвращении тянет в рот и безотказно забивает табаком, медленно выдыхая извитые клубы дыма. — Господин Коноэ, — вновь томно тянет она ласковым и деловым тоном, — вы уже предположили причину своего визита? Обступили их со всех сторон мягких черт служанки, которые приготовили и низенькие подушки и любезно подали привезенный с Китая чай, даже хотели подластиться и сесть рядом под одобрительный взгляд таю. Однако озабоченный непривычным вниманием господин лишь украдкой кидал взгляд на самурая, которого тоже любезно усадили рядом и даже предложили наравне с такими знатными чинами отведать чаю. — Вы, наверное, простите их, — заметив его неловкие движения, таю взмахом руки прогнала женщин, лукаво уставившись на неразделенную судьбой пару, — в вашем вкусе некто иной. — Простите, — спешно он замахал руками и наконец соизволил выдавить ответ, — все же — долги? — Верно, — подметила женщина и вновь втянула пары табака, — долги вашего отца — Коноэ Набухиро. Понимаю, знать и прочие, занятые высокими должностями, спешат неведомо куда, но его поведение переходило все границы. Ни одной оплаченной ночи не следовало не только с наших учетов, но и его наглых слов. — Мой отец посещал этот район? — Однажды поверить в это было сложно — отец, который стал идеалом верной любви до конца жизни, вовсе за спиной шлялся по гейшам, если говорить открыто без прикрас. — Вы слышите об этом впервые? — поинтересовалась таю, мягко улыбнувшись, — что ж, все бывает в первый раз, однако, позвольте, суммы не самые лицеприятные для вас. Связь с вашим отцом безвозвратно потеряна несколько месяцев назад, и взятые в кредит деньги давно прожглись. Долг растут с каждым днем, однако выплачивать их и оплачивать работу знатных ойран даже не входит в его планы? — Простите, — выдавил он сочувственно, — однако меня все еще беспокоят его похождения… Сколько, говорите, выходит сумма задолженности? — Около ста золотых монет кобан— Цена, говорить мягко, шокировала его не только такими цифрами, но и количеством похождений отца. — Просите, забыла добавить одну вещь, — неловко усмехнулась она, спокойно отводя взгляд на побледневшего самурая, беспокоившегося за состояние своего господина. — Цена это включает также выкуп одной из знатных ойран. Что делать он стал с этой женщиной Итэр даже не стал уточнять, только в прострации вымолвил несколько невнятных фраз и обещаний выплатить из бюджета все обещанные деньги в течении некоторого срока, на что женщина благодарственно кивнула и спешно вручила им в руки чек, ласково накрыв его согнутую руку ладонью. — Рада с вами сотрудничать, господин Коноэ. — Они правда знают, кому легче нанести визит и из кого выманить все деньги, они читают эмоции по лицу и ловко изобилуют столь приятными словами, от которых трепещет сердце. Но волнуется он не от этого — от количества золотых монет, которые он с какой-то стати обязан району куртизанок; этому притону непотребства и разврата. — Все будет хорошо, — мягко дыхание коснулось его уха, и самурай с шепотом склонился к нему. — Мы с тобой решим эту проблему, а пока… Он моментально схватил его за талию и скрыл в тесненном переулке, прижимаясь к нему лбом и взирая вскользь на трепещущие от смущения ресницы и рассеянные движения. Руки его плотно оплетали худое тело, и медленно исследовали напряжённые лопатки, подбираясь все выше прямо к чувствительной шее. Пошевелиться Итэр не мог, только в безудержном порыве мыслей пытался выхватить единственное адекватное объяснение происходящему. И только пальцы задели кончиком кожу шеи, как парень тут же смущенно залился румянцем, пытаясь вывернуться из этих объятий, однако только сильнее прижимаясь к теплоте тела. Сердце стучало слишком громко и отчетливо, чтобы быть услышанным и почувствованным другим, однако контролировать это он был не в состоянии. — Еще немного, — томно звал он, вглядываясь в солнечный янтарь глаз, — потерпи ещё чуть-чуть… — Сяо… — негромко выдохнул он, хватаясь за рукава его легкого одеяния, — что ты? Казалось, он хотел его лишь прикрыть собой, склоняясь все ниже и ниже к губам, заслонить от бессчётных ликов всеядной толпы, которая изжует любую новость и выплюнет ее совсем иной барахолкой, распространяя на пламенные заголовки новостных свитков. И все же они в нескольких сантиметрах, так близко, как однажды во снах, и это кружит голову до приятной услады и ватности тела. В его объятиях он хочет обмякнуть и утопиться, как в безмерно теплом океане, утонуть во взгляде и… «Успокойся» — резко отдергивает он себя от подобных мыслей и лицом зарывается в ладони, пока рассудительный самурай отстраняется от него и внимает каждому неловкому телодвижению. — Я тебя наверняка смутил, прости, — жалостливо выдавил Сяо и с прищуром обернулся, — среди прохожих был тот раненный кугэ, и я не желал, чтобы он вновь видел тебя. «Всего лишь акт защиты» — судорожно выдохнул Итэр и остепенился, приводя в порядок волной взыгравшие чувства. — Спасибо. — И все же смущенно улыбнулся, следуя за ним сквозь тесненный переулок к выходу из района. Провожали их красные фонари и томные вздохи прекрасных гейш, но не смотрел он ни на одну из них — только под ноги или на него, идущего рядом со своеобразной строгостью и в то же время милостью. Он находил в нем что-то особо приятное глазу, казалось, точно обнажил уже душу, но как много он еще не знает о нем. Хотелось прикоснуться и прижаться ближе, вздохнуть и как бы с сожалением спросить: «Что все же тебе пришлось пережить? Почему посетил это поместье и остался здесь? И о чем думаешь вообще? Я знаю о тебе лишь малую часть…» Но в конце концов он выдавил лишь скупой вопрос, томивший сердце уже долгое время: — Задумывался ли ты о том, почему именно так распорядилась судьба? — А важно ли это? — тоном безразличия выдавил он. — Я лишь следую туда, куда ведет она. Где смыкаются звезды моего счастья и страдания, где мне следует находиться, там и нахожусь. — Плывешь по течению звездных рек, как велит нам Аматэрасу — прародительница судьбы? — медленно улыбнулся. — Богиня велит и мы следуем — необычное решение всех проблем. — А зачем бороться? Что дадут мне эти траты сил действовать наперекор чужому велению? — Самурай коротко воззрился на небо и, однако, тут же отрекся от собственных слов, казалось, терзаясь в сомнениях: — Хотя ведают ли Боги этими покинутыми землями или нет, разве узнаем мы? Падает ли их взгляд на неповинных людей, что колеблется между выбором, и помогают ли обездоленным и несчастным? — Однажды мы затрагивали подобную тему, помнишь? — он коротко коснулся его пальцев и ту же отдернул руку в смущении и страхе. — Милость Богов нужно заслужить, как бы печально не звучало это. — Лишь отговорки, — он отрицательно качнул головой и ласково посмотрел на Итэра, — ты способен творить собственную жизнь не равняясь на их снисхождение и не ожидая, всеми силами стараясь достичь просветления. Боги со временем развеятся мифами, и нам останется смотреть шире на реальность, какой бы она ни была. — Признай, ты просто реалист. — Он улыбнулся умиротворенно, несильно сжимая в кулак ладонь. — Просто иждивенец, — самурай ласково коснулся его макушки и несильно взворошил волосы, прикрывая глаза в немом сожалении. — Ведь проживаю за счет тебя в роскошных покоях, обеспеченный всеми благами, хотя, казалось, совсем недавно шлялся по улицам в поисках еды и милости. — Времена меняются, — тягостно потянул он и смущенный таким неловким действием, закусил губу. — Сожалеешь об этом? О прошлом или настоящем? — Может однажды пожалею, но пока, давайте просто насладимся обратным звездным путем… И парень спокойно поддался этим успокоительным словам и атмосфере тихой ночи, что покровом заслонила небесный свод. Ещё тембру его ровного голоса, который, подобно колыбели, заставил его забыть обо всем и просто отдаться спокойствию, по наитию продолжая следовать по пути, высеченном на его судьбе. Столь противоречивой и больной, но в то же время мечтательно прекрасной.