Атараксия чувств

Своим чередом и неспешным потоком протекала подготовка к празднованию, и вновь неустанная городская среда преобразовывалась и расцветала подобно бутонам душистых лотосов. Сезон их подобрался незаметно, и ведь совсем недавно проливные дожди завесой опускались на благодатную землю, как всё это кануло в ленту дней, плетенную руками Богов. И громоздкие тучи, серость которых хмуростью отражалась на лице прохожих, теперь являлись редкими гостями, разве что, ночными. Сбившиеся капли с периодичностью отбивали ритм на кровле, и только успокаивали угнетенную сомнениями и душимую терзаниями душу. Несколько расписанных поэтапно планов и соглашений были закончены к сроку Обона, и вновь расчищенная от ларьков Киото уже ждала процессию. Каждый город славился своим танцем, подготовленным именно к этой знаменательной дате, и каждый вновь трудился на славу, ведь поминовение предков — традиция, пропустить которую нельзя. Возможно, самураю следовало отправиться в родные края, к оставшимся там родственным душам, упокоенным в погребальных храмах, однако ни тени эмоции не проскочило на его лице, когда Итэр поднял этот вопрос. Он лишь сочувственно покачал головой, когда речь зашла о семье того, и в тихом согласии проследовал за ним. Несколько дней оставалось и до поездки, организованной Хигуре-саном, и вновь письмо с приглашением было доставлено прямо в руки господина Коноэ. Торжество не за горами, и это чувствовалось напряженностью в душе, которая отдавалась онемением кончиков пальцев всякий раз, когда он брался за кисть письма, чтобы отправить его отцу. Это было необходимо, ведь Обон — праздник семейный, и большинство родственников собираются в общий дом, чтобы почтить память о жизни предков. Однако он знал: даже если он напишет какие-нибудь вдохновляющие строчки, это откликнется молчанием. И который год он уже в одиночестве посещает могилы предков и так усердно готовится к этому, получая взамен разве что словесное поощрение старого самурая, что следовал за ним точно за солнцем. Впрочем, солнцем золотым он и являлся, правда признать для себя это было трудно, и скорее это были повторенные за самураем слова, которыми тот поощрял его за труд. Ценность эту в его глазах ощущать было приятно, и первую неделю нового месяца Итэр ходил в приподнятом настроении, только слегка утомленный заботами. Еще подогревал интерес скорейший праздник, и в общем-то все шло более-менее гладко, что даже становилось как-то тревожно, а не исчезнет ли это счастье в мгновенье? Не окажется ли это просто длинным сном? Желанные мечты иногда разбиваются о камень реальности, и как хрусталь слезы рассыпаются на мельчайшие крупинки, собрать и склеить которые даже с усилием невозможно. Красный зонт с переплетениями золотистых линий заслонял собой солнце, идущее мягким шагом по каменным дорогам в сторону небольшого храма, расположенного у подножья горы. Тонкие стены его, выкрашенные в белоснежные цвета, окрасились в блеклую серость скорее из-за проливного дождя, нежели темноты ночи. И только скрывающаяся во мраке тягостной бури луна изредка просачивала свет сквозь прощелины. Одно только место впереди приносило какие-то тягостные воспоминания, однако он шел неспеша за ними, минуя красные заборы и трепещущие на ветру деревянные эма, что стуком разносили посылы людей. Громоздкий колокол возвышался в стороне от него, и было в нем что-то таинственное и зловещее в этом мраке. Парень миновал все архитектурные части этого малого храма и по мосту из досок отправился прямиком в лотосовый сад. Капли разбивались о поверхность красного бумажного зонта, и оставляли рябь на затемнённом пруду, где покоились скрывшиеся лотосы. В месте, где обитали золотистые кои с красным переливом и черными пятнами, проходили его тайные встречи с матерью, которая на тот момент еще было молодой девушкой в расцвете сил. Эти воспоминания перед празднованием Обона все более терзали его, и меньшее время оставалось на то, чтобы успокоить томящуюся душу. Капля за каплей разбивались о зеркальную поверхность небесного свода, отражением плывущим в мертвенно спокойной глади, и косыми линиями исчерчивался его лик, что плавно близился к одинокой лавочке. За ней переплелись лозы виноградника Кошу, который источал пусть и терпкий и суховатый, но приятный запах белого вина — или так казалось в дождь? Недолго он простоял возле намокшей от проливного дождя лавочки, уже давно не обжитой кем-либо из прихожан, и с тяжестью сел, точно за плечи его тянули вниз Божьи руки, что властвовали над ним — и все же… Существовали ли они или это выдумки людей — сейчас хотелось только прикрыть глаза и расслабиться, в такт легким порывам вдыхать ночную сырость и вспоминать. О том давно забытом и укромном, утерянном где-то в закромках памяти, еще печальном и даже горьковатом, но родном. — Будь более сдержанным, мой хороший, — она утирала его скупую слезу на покрасневшем кончике глаза, когда он, еще совсем малыш, ютился на её слабых руках. Женщина приятной внешности, столь отличной от будничной серости бесконечной толпы, следовала вместе с ним по тесанным коридорам поместья, шаг за шагом, и так утонченно, точно вовсе невесомо касалась пола. Её мягкие и податливые пряди, свисавшие на грудь, были игрушкой для малыша, удобно обхватившему её за шею и тихо всхлипывающему от обиды. Впрочем, подобное сотрется из памяти завтрашним утром, а пока можно было почувствовать теплые прикосновения матери и впиться крохотными пальцами в её нежную кожу, зарыться в тонкие пряди. А она погладит по голове и пощекочет шею, заботливо поправит тонкое хаори, что спадало с аккуратных плеч. — Ну же, солнышко, — ласковый голос её, словно трель, в порядок приводил поспешность мыслей, и малыш просяще шмыгал носом и убирал личико от её дорогих одежд. А они были великолепны. В начале их отношений отец души не чаял в девушке, что в лучшие свои годы стала матерью, и только после рождения наследника и дорогого по статусу сына понемногу да остыл к ее невероятной красоте, которая мужчинам на завидье цепляла взгляд. Впрочем лишь детские шалости возраста, и со временем расстояние между ними становилось пропастью, где не дозволено было проявлять любовь и милость — лишь сугубо социальные взаимоотношения и более ничего. Со временем смириться было можно, и ранее жизнерадостная мать потерпела упадок сил, в бессвязном бреду проводя неделями и потом вновь возвращая былую живость. Она говорила, что это проклятье, и боялась, прикладывая руку к его сердцу, чтобы это проклятье не передалось ему. А маленький мальчишка лишь удивленно хлопал глазами и просился вновь на руки, и вновь молил о тепле родительского счастья. Жаль только, что испытать подобного ему пришлось с проблесками, подобно лунному свету сквозь завесу туч. Подобная картина осталась как на холсте кистями — нарисованной и точно застывшей в ледяном сиянии звезд, — приглушенный лунный свет, пробивающийся пыльным наваждениями сквозь непогоду, и тонкая нить моста, по которой они следовали вдвоем под руку. Он не доходил ей даже до пояса, и мелко перебирал ножками, поспевая за ней, продолжавшей следовать невесомым и легким касанием ступней. — Не поспеваешь, солнце? — отзывалась она на его мягкую и невнятную просьбу и замедляла шаг, чтобы идти вровень. — Ты уже совсем вырос, скоро и маму догонишь в росте. — А потом приседала возле него, подтягивая белоснежные одежды кимоно, и по макушке отмеряла. — Надеюсь, однажды увижу тебя большим и крепким мальчиком. Защитишь тогда меня, Фуюко? Мама твоя очень слаба здоровьем, и неизвестно когда рассекут надвое её нить судьбы, когда оборвется она точно натянутая… — Мама уйдет от меня? — сиплый такой голос, еще по-детски неясный и простой. — Мама останется, — улыбалась она с немой печалью и прикасалась к груди малыша, явственно ощущая взволнованное сердцебиение. — Вот здесь, у тебя на сердце в твоей памяти или в словах, движениях и даже внешности. И она черство глядела долго на собственные руки, в которых удерживала дорогое дитя, и в его золотом усыпанные глаза, мягко потирая нижнее веко с незаметной веснушкой. Потом укрывала его объятиями и немыми поцелуями горечи — в макушку и лоб, веснушчатый только по весне нос, словами сладкими успокаивала и как будто просила прощения: — Всё будет хорошо, солнце мое. — Настроение её в большинство дней подавленное, и только маска сковывала её улыбку в торжественных мероприятиях; с ним же она пыталась быть откровенной. — Всё уляжется и образуется, и мы с тобой сможем видеться гораздо чаще, да? А он лишь в безмолвии кивал и тянул её далее — по тонкой нити моста жизни и смерти, прямо вперед, к невнятному проблеску лунного света, где одиноко стояла лавчонка. Тянул так слабо, а потом усаживал, долго-долго не решаясь произнести хоть слово — оба выжидали и так мечтательно взирали: на звезды и небо, на падающие кометы и усыпанный созвездиями небесный свод. В безмолвии так коротали они вечера, прятались от невзгод за переплетениями виноградных лоз, и вовсе засыпали вдвоем на мягких травах под раскидистыми ветвями в ночную пору, теплом тела согревая друг друга. Однако постепенно с месяцами, что миновали подобно вольным птицам в небе, все реже она стала появляться на пороге его комнаты и все больше слабеть. Хроническая усталость отпечатком легла на её живой взгляд, и по наступлении осени она вновь слегла с тяжелой болезнью, вроде как. Потому что его слуги вовсе не подпускали к ней, и сколь отчаянно он бы не молил о свидании, только безуспешно мотали головой и выгоняли прочь его от плотно запертых седзи. Ни слова он не мог услышать от них — плохого или хорошего — черствые женщины только старались отвадить его от плешивой женщины, как в стенах поместья они могли обозвать её. И были ли это слуги, что могли подобным образом отзываться о его матери, хотя всем давно было известно, что она стала лишь запертым сокровищем в этих стенах, бесполезно ожидая собственной смерти. И рвение к жизни её лишь повод обсудить всю завезенную из-за границы ересь. А он, тогда кто он такой? Если родной крови его пророчат верную смерть, пока второй все так же холодно смотрит на всех свысока, кем вырастет он? Впрочем, будущее его было предрешено с рождения — стать достойной заменой отца или, лучше, регентом императора, чтобы поднять семью Коноэ еще больше в глазах общества и клана Фудзивара — хотя, чем выше заберешься, тем больнее будет падать вниз, и даже с младых лет он понимал это. Однако подобные предрассудки не мешали слугам на службе у отца, которого он видел разве что по семейным праздникам, вместо игрушек подсовывать ему кисти с каллиграфией и заядлые учебники литературы. И вместо ребячливости, которую позволяли себе другие свободные дети, он мог только взирать на них по приезде в город, таскаясь за беспокойными учителями, которые поручили вызубрить ему эти утомительные программы. Взять в руки меч и взмахнуть каралось строго, и помышлять о том, чтобы научиться боевым искусствам, ему было запрещено, впрочем, с возрастом подобное желание отпало. Когда наступило его долгожданное шестилетие, он вовсе не обрадовался, скорее с тоской понял, что минуло практически два года с того момента, как в последний раз он видел собственную мать. Он рос совершенно одиноким ребенком, на плечи которого свалили всю ответственность о собственной заботе, и разве что пронзительные взгляды слуг ощущались отчетливо в его жизни. Они следовали за ним по пятам, выслеживали во всяких закоулках — и это можно было списать на беспокойстве о дорогом ребенке, но в не было в действиях ни капли душевности. Точно следовали они по чужой указке, как шарнирные куклы, и даже не было возможности сбежать или скрыться. Только иногда удавалось по ночи незаметно улизнуть в давно покинутое всеми их тайное место встреч, хотя страшно было одному пробираться сквозь неведомые дороги, скорее, из-за горных ёкаев, нежели чего-либо еще. И там он выжидал: обхватывал руками колени и томительно вспоминал о минувшем будущем и ярких красках его прошлого, о том мимолетном и дорогом, что поселилось в его сердце родимым пятном. Прошлое высечено на его душе, и отпустить его было столь болезненно, точно лишить себя жизни. И он продолжал с тоской взирать на окаймленный белоликий месяц в лотосовом пруду, тихо всхлипывая о несбыточном будущем. Пока однажды тёплые объятия не согрели его в ненастье, и нежную рука не стерла дорогу слез. — Ну что же ты, солнце… — слабо прошептала девушка, — я ведь учила тебя быть сдержанным. Наполненный болью взгляд он поднял незамедлительно, и бегло осмотрел знакомое лицо матери, которые выглядело изморенным тяжелым болезнями, но все же ее, родное. Он без раздумий кинулся в её объятия и прижался к груди — сердце билось пронзительно быстро, так, что хотелось подластиться еще больше и прошептать: «живая… ты еще со мной…» Но он так боялся, что навлечет на нее проклятье этими словами, поэтому в безмолвии продолжал ластиться в теплых объятиях, пока она наконец не сдалась под его натиском и не повалилась спиной на некрепкую лавочку. — Прекрати, Фуюко… — сипло рассмеялась она и потрепала его по макушке, зарываясь пальцами в бархат золотистых волос. — Ты ведь уже не маленький… — Почему ты не виделась со мной, мама? — жалобно протянул он. — Прошло целых два года, и я так скучал по тебе… — Судьба распорядилась иначе, мальчик мой, — тяжело сглотнула она. — Твой отец строго запретил мне видеться с тобой, боясь, что я могла сильно разбаловать тебя и отвлечь от главного твоего предназначения. — Я лишь его игрушка? — На подобный вопрос она лишь слабо улыбнулась и смолчала, ласково целуя его в макушку и лоб. — Ты мой мальчик, мой… — выдавила она с сожалением и дала мимолетное обещание, что сорвалось вместе с дуновением и скрылось в небесном своде, где пролегали пути миллионов звезд. — С этого момента я постараюсь восполнить те года, хорошо? Я обещаю, твоя мама будет с тобой рядом. — Она крепко прижала его, точно боясь потерять и мягко прошептала напоследок: — Помни, ты всегда должен быть сильным, Фуюко, несмотря ни на что. Даже когда я сделаю свой последний вздох… — С трепетом она прикрыла ресницами глаза и боязливо сжала губы в тонкую нить. Блеснула в лунном свете незаметная слеза, и девушка дала волю эмоциям, томящим её напролет несколько лет. Она и сама мечтала о той словесной свободе, пророчившей ей еще с юного возраста, и она видела все бескрайние горизонты океана, развернувшиеся перед ней пенные волны. Но на что она променяла запах морей и голубизну вод — и почему разменной монетой служило её счастье? Потеряв безвозвратно одно, она обрела нечто более ценное и живое, сжимающее её крепко тонкими ручонками. Она плакала слишком горько, что сжималось сердце у понятливого и эмпатичного ребенка, и он не смог сдержать собственного горя, ласково утешая её сквозь дрожь голоса: — Всё будет хорошо… — Она сама еще молода, и познания мира её крайне размыты. Сделать неверный шаг в пропасть может сделать каждый, сложно будет справиться со всем, что возникнет в кромешной темноте одиночества. — Я рядом с тобой, я разделю твою боль, только не плачь. — Фуюко… — звала его так невыносимо томяще, что щипало глаза, и сердце болезненно отдавало в груди, — солнце моё, почему жизнь так коротка? Почему время столь быстротечно, и наши пути так разрознены судьбой? Ведь ты моя родная кровь, моя натура небесной красоты… почему даже сейчас ночь пытается разлучить нас? — Но ты ведь всегда будешь со мной? — горло сжимало пронзительно, и хотелось сглотнуть эту застоявшуюся хриплость, но слишком сильны были оковы несчастия, навешенные на него. — Конечно, — всхлипывала она, — всегда буду рядом в твоем сердце и, конечно, в отражении… Веришь мне, солнце? Ночь слишком быстротечна, и однажды образованные переплетения человеческих связей расплетаются вновь; она ведет его по тонкому мосту, только теперь он поспевает за её тяжелым шагом. С годами исчезла её легкая походка волной птицы, и теперь нечто увесистое сковывало её шаг и тяготило душу. Постоянно она оборачивалась на него и крепче переплетала пальцы рук, утягивая его в пучину невозвратности, где боль мешалась со счастьем реальности и где не было страха и величия власти. Но где было то место и существовало ли оно вообще, или только плыло, как их отражение в водной глади? Как расплывались строки перед глазами, когда в очередной раз учитель заставлял его вычитывать до идеала отрывок, пока он не запомнит все вырисованные криво иероглифы, пока все до единого они не въедятся в память. Это было слишком невыносимо для детского сознания, но заплакать навзрыд ему не позволяло воспитание — он должен быть сильным, подавать пример для других и держать свое обещание, данное матери. Он цеплялся за него в любой из ситуаций, и даже когда силы покидали его и хотелось только сбежать из цепких оков реальности, он продолжать сдерживать все горе и сносить в одиночестве несчастия. — Я просто хочу быть как ты, — однажды произносит, когда покоится в объятиях матери, что слабо прижимается к нему всем телом и горячо целует в макушку. — Для меня ты, пример подражания, ведь ты… ты кажешься такой сильной, мама. — Потому что я мать, — она слабо прикрывает ресницами глаза. — Я смогла выносить и родить ребенка, дала тебе жизнь и прикоснулась к ней — я помню тебя совсем младенца, красного и крикливого, когда ты сделал первый выдох. Такое маленькое дитя умещалось на моих руках, а твои глаза — золотистые и ни с чем не сравнимые. Я правда скучаю по тому, как ты был малышом… Только… не вернуть нам этого времени, и я знаю, нужно продолжать жить дальше… Но так сложно сделать это. — Я тоже буду рядом с тобой. — Некая тревога окутала полотном тумана его сердце, и эти слова как поддержка, должны были успокоить её замыленную страданиями душу. — Я тебе обещаю. Но она лишь горько усмехнулась, казалось, точно в последний раз, и поблагодарила его нежным поцелуем в лоб словно перед расставанием. Золотистые глаза её, в отражении которых утопал он, медленно прикрылись, и она встала с полюбившейся для тайных свиданий лавочки, тяжелой поступью ступая по тонкой грани моста — грани жизни и смерти. — Прости меня, солнце мое, — она обернулась на покоящегося в объятиях ночи мальчика и замерла, точно нечто сдавливало до боли грудь. — Прости… — слабо могла выдавить лишь она, отдаляясь и разрывая тонкую связь между ними. Только мрак помогал им сбежать от жестокости мира, и теперь даже он не мог удержать худое тело от долгожданного и мучительного покоя. — Прости, что мама не может быть с тобой… — Мама! — Он с криком вскочил с теплого футона, укутанный в плотные одеяла, оправляясь от тяжелого кошмара — но что из этого всего было сном? Впрочем важно ли это было в далеком настоящем, если факт остается фактом, и расставание их было неизбежным? Вспоминать о тех днях более всего не хотелось, и Итэр попытался отогнать от себя былые переживания — он похоронил её давно, и вместе с ней в земле погрязли все чувства, но почему-то взгляд его задерживался на том тонком мосту, где она стояла такая слабая и тонкая, похожая на золотистую хризантему. — А смог ли я сдержать то обещание всегда оставаться рядом? — Он в умиротворённом молчании проследовал по тонкой грани и остановился прямо у спрятавшихся лотосов, уснувших в теплых водах пруда. — Ты спишь давно подобно им, а я продолжаю жить в погоне за собственным счастьем. Но погрязать всю жизнь в сожалениях — разве этого ты хотела для меня? Поэтому тебе не стоит переживать, я найду собственный путь остаться с тобой рядом, главное, чтобы в других людях я не видел твоего отображения. Я должен был давно проглотить это детское горе и двигаться дальше… позволила бы ты мне это сделать? Тебе ведь тоже не хватало тепла, а человеку, упокоенному во сне смерти, нужно ли оно? Впрочем, мне самому жить отмерено недолго, но столько, сколько следует, поэтому обещание я сдержу и мы однажды все встретимся далеко — в загробном мире… И он под тонкими проблеском лунного света медленно отправился навстречу судьбе в стены томления, из которых собирался сбежать ближайшие несколько дней — быть может, наконец он почувствует запах вольности и свободы? Ощутит то, что казалось невыносимо далёким и таким расплывчатым? Как иногда бывает просто плыть по течению звёздных рек судьбы.