Атараксия чувств

По бортам деревянной ванны задерживались алые подтеки, стекали вниз на половицы и впитывались безобразным ароматом. Нещадно он впивался в легкие тошнотворным состоянием, и подогретая жидкость саднила открытые раны, увековеченные на его теле тонким лезвием. Впрочем, сама катана из последних сил покоилась в напряжённой ладони, что, перевалившись за борт, безвольно свисала вниз. От приятного чувства проходились мурашки, и опустошенная от мыслей голова поворачивалась в сторону строго очерченного входа. Там блуждала неупокоенная тень прошлого, хрупкая и маленькая, слабо всхлипывающая от черствой несправедливости мира. Пальцы её тянулись к выжженному на катане следу крови, и в отражении она стремилась уловить свой тонкий взгляд, но погрязший в ванне человек только строго отдернул оружие от тельца. С тихим плеском разлилась по краям алая жидкость, окрашивая тень в пронзительно красные нотки; осунулся взгляд из-под смольных ресниц. Погруженный до пят парень медленно отнял руку от борта ванны и осмотрел, как густо стекает по его руке пресловутый кошмар. — Кто ты? — Голова повернута в сторону дрожащего тельца, и парень тихо вдыхает. — Что привело тебя сюда? — Я? — голос надрывный и стонущий от саднящих ран. — Ты правда не помнишь меня, Сяо? Тень в мгновенье исчертилась продольными полосами галлюцинаций, и тут же вернула себе нативную форму, протягивая руки к борту ванны. — Оборванный самурай, разве не вспоминаешь, кто ты на самом деле? — Тень расплывалась под суровым взглядом, испарялась и до безобразия сплющивалась и вновь разрасталась до невиданных размеров, макушкой упираясь в потолок. Запахло горелым, и пропитавшиеся пламенем одежды загорелись неподвластным светом; бесформенное тельце только покорно взирало на обожженные части тела и продолжало донимать вопросами уставшего парня. — Задай себе вопрос, а кто на самом деле ты? — Рука его прочертила на жидкости первый иероглиф «смерть» и невольно зависла в воздухе. — Ты покоишься в ванне крови, обляпанный ей с пят до макушки. Отличаешься ли ты от меня? — Ты не ответил на мой вопрос. — Слабость голоса скользнула незаметно, и парень откинул голову назад, упираясь в деревянные бортики шеей. — Время перевалило за полночь, все кошмары исчезают. — Кошмары может и да, но я не кошмар. — Пламя перескакивало на тканевые занавески круглого окна и сыпалось каплями на шерстяной ковер. Утопала в огне комната постепенно, и обугливались деревянные стены — дышать становилось невозможно. — Ты не веришь себе и своей душе. Не признаешь то, что ты есть на самом деле. — Уйди с моих глаз, чёрт. — Обляпанный кровью темный мальчик и правда походил на него, все еще расплываясь в непонятных фигурах подобно подсознательной галлюцинации. Он тихо захихикал и коснулся игривого пламени, тут же отдергивая любопытствующий палец и прикладывая его к губам. — Тебе пора вспомнить, — взглядом он показал на исчерчивающие его руку полосы, — кто есть ты. Пламя охватило комнату без остатка, и только погруженный в кровь человек медленно вдыхал смрад сгоревшего в огне тела, прикрывая пологом ресниц стеклянный взгляд. Неимоверно жарко было в этой узкой комнате, скрытой за несчетным количеством ширм, и тело покрывалось чешущимися волдырями, обугливаясь до костяшек. Но парень только погрузился вглубь кровавых пелен и задержал дыхание — сознание расплывалось и мутнело, и только сердце продолжало исполнять последний долг перед глубоким небытием.

***

— При жаре всегда беспокоят кошмары, не так ли? — Итэр обходительно поправлял его одеяло и ладонью ощупывал горящий лоб. — Осень всегда приносит с собой простуду, тебе стоит больше отдыхать. Календарный месяц сменился на следующий, и в воздух взвились бумажные дни, уносящиеся прочь с дуновением прохладного ветра. Трепетали все ещё головки полевых цветов, и посеченные колосья гнулись к земле под гнетом твердых пальцев крестьян. Они вырвали их с корнями, оставляя усеянные и ныне собранные от растений земли под дальнейшую пашню; постепенно рдела в закате их гуща, и взгляд уже тешила пустота. Время близилось к нерадостным будням серости, часто разбавляемыми красками яркости, которые пятном капали на плетения васи. Кисть застыла в воздухе над тонко выведенной строчкой, и Итэр беспокойно скользнул по свернувшемуся в продрогший комок самураю. Кутаясь в теплый футон, он всё еще не ощущал рассеянного тепла, тянущегося по телу с током крови, а в ушах продолжал стоять пронзительный шум. Головная боль мучила до изнемогания, и от горящего огнем лба он только тихо постанывал и слабо хватался за полы украшенного кимоно, когда Итэр склонялся к нему низко и губами невесомо касался кожи. — Всё ещё держится. — Помрачнел он и смочил холодной водой старые ткани, цепляя их на лоб и стараясь аккуратно подоткнуть футон. — Где же ты смог подхватить такую простуду? В эти дни было особо одиноко бродить по строго очерченному безмолвию поместью, натыкаться на въедливо-ласковые маски слуг, которые покорно кланялись и сопровождали его немыми взглядами. Неподъемным казалось поутру тело, и покидали его силы и вдохновение, когда он в очередной раз брался за кисть в попытке вывести приятные строки колыбельной. Хотелось разделить с Сяо хоть какую-то часть его боли, что обливала сердце пронзительным жаром — температура держалась уже несколько дней. — Не стоит так утруждать себя… — сонно подзывал его самурай и взирал из-под ресниц жалобно. Однако и отпускать плотно сжатую руку, что покоилась меж его ладоней, долго не хотел, и только когда свободной рукой парень проводил по волосам — отпускал. — Прости, что не могу в эти дни быть рядом. — Ты человек, Сяо… — он оставлял непритязательный поцелуй на его макушке и тут же отводил взгляд, неловко поправляя выбившиеся пряди. — Тебе свойственно иной раз проявлять слабость… Здоровье ценно, не губи его и отдыхай. В эти дни мне стоит побыть с тобой рядом. — Ты слишком добродушен… — Устало прикрывались его глаза, и спустя мгновенье он вновь погружался в бесконечный мир кошмаров, пока Итэр ласково утирал кончиком пальца намокшие ресницы и выступившую каплю слезы.

***

— Ты всё ещё не вспомнил? — Темное пятно ластилось к бортику ванны, погружая тонкие ручонки в гущу крови, точно пытаясь выловить рыбешку. — Но ведь сколько дней я появляюсь в твоих снах. Концы тонкой деревянной чашки обрамляли кровоподтеки, и до приятных нот размытый аромат впивался в легкие. — Кровь сводит людей с ума, ты знал? — мальчишка тянулся к его лицу, пытаясь игриво оставить пятна ладошек. — Запятнанные в ней люди либо сходят с ума, либо теряют рассудок — одно другому не противоречит. — Разве это не одно и то же? — Скучающе потянул парень и пригубил из чашки несколько глотков странного на вкус напитка, невольно задерживая взгляд на недоумевающем мальце. — Ты до сих пор здесь? — Я — твоя душа, ты думаешь, я исчезну так просто, если ты меня отвергнешь? Ты продолжаешь это делать на протяжении стольких лет и что в итоге? Ты погасишь мой огонь и, думаешь, избежишь последствий? — От переизбытков вопросов кружило голову, и поникший в безмолвии комнаты человек окинул равнодушным взглядом запятнанные по локоть руки. — Уйди. — Приказной тон резал уши, и мальчишка капризно топнул ногой, расплываясь в неясных чертах галлюцинации. Пыль постепенно оседала на борта деревянной ванны, и тлела свеча в витиеватом подсвечнике, видеть который ему приходилось впервые. — Почему ты ещё здесь? — Взгляд удивленный застыл на невнятном личике темной фигуры, строгостью полоснул по тонкому телу. — Сколько мне ещё раз повторить? — Он потянул к нему свои ручонки, слабо обвивая ими шею, — ты должен принять свою участь.

***

— Всё ещё преследуют кошмары? — Слабый свет андона рассеивался на его лице невнятными бликами, и жалостливо тот вздыхал возле него, рукой поглаживая сбившиеся пряди челки. — Ты прямо как я в недавние времена… — участливо он зацепился взглядом за стеклянные глаза, что с немой мольбой взирали на него. — Метался из кошмара в кошмар, только теперь я тот, кто охраняет твой покой… Жизнь иногда бывает столь удивительной… Что же мучает тебя так сильно, Сяо? — Он говорит, что является моей душой… Запятнанной алыми пятнами крови. — Ресницы его слегка дрогнули, и рука соскользнула вниз, отрываясь от ладони Итэра. — Говорит, что должен принять то, отчего так старательно убегаю. Мягкая и невзрачная улыбка коснулась лица парня, и он слабо прошелся по его скуле кончиком пальца, боясь отнять руку. С ощутимой тревогой забилось его сердце, хотя было бы о чем беспокоиться — и почему он вообще считает это тайной или секретом? Душа велит молчать без указания причины, и просто говорит так, будто нужно, будто здесь и сейчас самурай не поверит ему? — А ты бы хотел знать это? — он беспокойно прикрыл глаза и вновь провел ладонью по взъерошенным волосам. — Или беспокоишься? — Просто хочу заснуть мирным сном, — слабое дыхание обожгло ладонь, щекой Сяо потерся о дрогнувшие пальцы, вплетшиеся во взбитые пряди. — Побудь со мной. — Ты… ха-ха. — Край его губ в усмешке полез вверх, — мне не стоит это говорить, но болел бы ты почаще… Словно котёнок. — Он склонился к нему мягко и оставил поцелуй на макушке, томно выдыхая: — прости за излишнюю нежность. Самурай молчаливо продолжил взирать из-под ресниц на смятые одеяла, на испарины, укрывающие тело, прислушиваясь, как глухими ударами отдает в груди сердце. Состояние его все ещё покоилось на том уровне, когда лучше не стоит покидать постель и бесконечно долго глотать все возможные травы ради того, чтобы избавиться от жара. Однако противился воле он всегда — с минуты безмолвия он аккуратно уселся, поравнявшись взглядом с парнем. — Прогуляемся? — Странная просьба сорвалась с его губ, но он не стал противиться ей, только позволил телу самому контролировать его. — Тебе нельзя покидать… — Но хрупкий взгляд его прожигал Итэра насквозь, и под глубокий выдох тот сдался, — только ненадолго. Если почувствуешь недомогание, обязательно зови меня. — Я не маленький ребенок, беззащитно относящейся к окружающему миру, — легкая улыбка отразилась на его лице, и самурай медленно вырвался из плена теплых одеял. Взгляд затмила темная пелена, и она продолжала терзать его до тех пор, пока теплота чужой руки не коснулась ладони. Парень бережно потянул его за собой в глухой сад, где в эфемерном спокойствии возвышались тоненькие ветви деревьев, где шаловливо качались закрытые бутоны не отцветших цветов, которые раскроют глазенки лишь поутру, когда рассветные лучи коснутся их лепестков. Сейчас же вовсю властвует ночь, и белоликий серп луны умиротворенно сияет на небе, окруженный пеленой туманности, где скопление звезд достигало своего пика. По осколкам собирались воспоминания минувших мгновений после завершения Обона, когда во власть небес ступил звездопад, и выходить ночью любоваться звездами стало неотъемлемой частью перед сном. Трава тогда ещё была непривычно мягка, и теплые вечера коротались за отрывочными диалогами, бессмысленными и просто приятными. Говорить можно о многом и одновременно ни о чем, обсуждать детали ушедших безвозвратно дней или без умолку приукрашивать красоту небосвода. — Успел загадать желание? — Мимо них скользила падающая звезда, исчезая в мгновенье вдалеке. — Мне нечего желать. — Спокойно рассуждал самурай, — разве что самую малость хотелось чего-нибудь, только это необходимо добиваться собственными усилиями. — Иногда же можно окунуться в мир грёз и забыться — это лучше, чем алкоголь и бесполезные чаепития. — Итэр с тоской взглянул на бесконечное мерцание, как будто звезды сплелись в небесном вальсе. — Все последующие разы мне стоит отказываться… — Но ведь ты упоминал, что это положено твоему роду? — Думаю, если покинуть эти земли и уехать далеко-далеко, оставив поместье в опустении, меня никто не отыщет, — мечтательно потянул он и напряженно заметил. — Но я слишком привязан к этому месту, чтобы оставить его лишь в памяти. С возрастом люди все тяжелее расстаются с домом, где они родились и выросли. Через несколько месяцев мне двадцать четыре — цифра немалая, и мне пора задуматься о чем-то большем, чем бесконечные прогулки под луной. — Ты итак томишься в несвободе, укрываясь за тоннами бесполезных свитков. Разве не положено теперь отдохнуть от рутины обязанностей? — От предначертанного не скрыться. — Слабо выдавил он, терзаясь сомнениями. — Подобное уже обременительно… Побег от обязанностей, я о нем. — Тебе просто необходимо поверить, что это возможно… Жизнь непредсказуема. Один прекрасный человек промолвил однажды — то, что невозможно, ещё просто не произошло. Человеку необходимо сбросить оковы со своего сознания, выйти за те рамки, пересекать которые он боится. Тогда это сделает его поистине свободным. — Ты ведь говорил, что не любишь философствовать? — с ласковым упреком заметил Итэр и откровенно рассмеялся, — иногда рассуждаешь под стать настроению, не так ли? — Ты видишь меня насквозь, — слабый шёпот шел из груди, и волнительно заходило сердце в немом беспокойстве о грезах пока еще не произошедшего. Быть может, однажды и навсегда оба они окажутся за пределами тех цепей, что сковывают их жизнь? — Интуитивно, — признался парень и перевалился на бок, смиренно поправляя растрепанные кончики челки. — Всё это насмотренность и понимание другого. И мне бы хотелось узнать о тебе побольше, Сяо. Туманность занавесом скрыла воспоминания, и все это казалось на расстояние вытянутой руки, но сколько минуло дней с того разговора... Лишь несколько словечек о прошлом, уже бытующие и известные ранее, выскользнули из его души, и парень по крупицам собирал его цельный образ, терпеливо дожидаясь всей развязки. Он не давил и не торопил его безутешными комментариями, только в нужный момент оставался рядом в надежде, что это сердце когда-нибудь откроется другим. Путь доверия непрост, и после неминуемых социальных поражений закрыть душу на замок одна из немногих идей спокойствия. Подобрать витиеватые узоры ключа сложно, и остается только наблюдать и подбираться на бархатных лапах, точно хитрая лиса или ласковый ёкай, пробирающийся за добычей. Но самурай не был его добычей и не являлся жертвой, только представлялся пугливым зверьком, которого хотелось приласкать. — Всё хорошо? — поинтересовался Итэр, следуя за ним вглубь сада, где возвышалось ажурное дерево сливы. — Самочувствие? — Я бы сказал, — настоятельно успокоил его самурай и коснулся тяжелого ствола драгоценного дерева. — Такая памятная вещь… — пальцами он коснулся изгибов начертанных иероглифов. — А можем ли мы оставить новую? Исчертить это дерево новыми символами? — Зачем тебе это? — приятный голос коснулся уха, и парень из-за спины потянулся к его ладони, мягко накрывая ее. — Высечь память на этом дереве… это должно быть рискованно с твоей стороны. — Считай это безоговорочным примирением с тем, что я полностью твой, — слабый голос сорвался на нечто более страстное, и звучало это, соответственно, до мурашек притягательно. — Температура в голову ударила? — Ладонь медленно перескочила на горячий лоб и зябко отдалилась — ночи становились прохладнее, а тело самурая источало приятное тепло. — Возможно, — Сяо перехватил его ладонь и мягко поднес к губам тыльной стороной, оставляя невнятный поцелуй. — Однажды ты говорил о традиции Европы… во время знакомства с прекрасной леди следовало целовать ей руку. — Но я не прекрасная леди, — парень зарделся в смущении, но отнимать руку не спешил. — Разве это имеет значение? — слова ласкали слух и не менее тяготила его раскрепощенность; ночь — время, когда пробуждается сокровенное, когда истинность эмоций становится неподдельным достоянием. — Ты прекрасен в любом случае… Пусть даже я лишусь зрения, и не перестану восхвалять твою необозримую внешность. — Я просто белая ворона средь стаи чернильных перьев, разве могу я быть тем достоянием, о котором ты твердишь, — с усмешкой заметил парень, однако грудью приник к его широкой спине, утягивая в трепетные объятия. — На меня заглядываются лишь от несхожести, я экспонат. И засматриваться стоит не на внешнюю оболочку, на то, что творится у человека внутри, на сердце. Прогнившее оно или червивое, все зависит от его поступков — внешность можно скрыть за пеленами соблазна и прелестей. — Но я ни отрицал того, что внутри ты не менее прекрасен… — он тянул сладко и лестно, пышущий от тела жар согревал озябшее тело парня. — Только вот ты… глупец. Самурай утянул его вниз, там где сплетались с землей твердые корни деревьев, и вдвоем они повалились на прохладную траву, кутаясь в объятиях друг друга. Всё это слишком откровенно и эфемерно, точно с минуту на минуту ситуация это обернется кошмаром или пробуждением в холодной постели, и сердце его продолжало беспокойно ходить в грудной клетке, отбивая четкий ритм. — Успокойся… — ухо обжег шепот Сяо и Итэр в мгновенье отпрянул, только крепкие руки не позволяли размокнуть объятия. — Не ты ли этого хотел? — ладонь скользнула верх до шеи и мягко вплелась в пряди волос. Парень легонько вздрогнул и грузно выдохнул, опускаясь на плечо самурая. — Тепло теперь? — Ты почувствовал мою дрожь? — невнятно поинтересовался тот и глазами скользнул по мягкой улыбке. — Пхах, признаю, от того безэмоционального полена не осталось и следа…

— Это слегка… неприятно? — Пальцы его проворно скользнули до макушки и замерли там, — но я не стану отрицать собственное поведение по отношению к тебе. Все же время меняет людей совсем в другую сторону… — Это если поспевать за его ходом, — он медленно оторвался от теплого плеча и поравнялся с ним взглядом, задерживаясь на примеси лунного блика в темных глазах, — однажды тьма полностью рассеется, — он провёл кончиком по верхнему веку, оглаживая, — и взору предстанет совсем иная картина реальности. Потянулись пальцы к взъерошенной ветром челке и невольно закрутили локон на палец, по пересохшим от ветра губам скользнул язык. В ожидании замерли оба, но первым потянулся Итэр, рукой скользя вниз до уха и зарываясь в теплые пряди, взглядом огибая напряженные скулы и сведенные брови. — Прости меня, Сяо… — ласково-трогательно молвил он, пока с нежным трепетом заходило его сердце, немного дернулись руки и за пологом ресниц скрылся пламенный взгляд. Потянулись губы к чужим приоткрытым губам, и в паре сантиметров застыли будто в ожидании разрешения — судорожным было оно и безмерным до тех пор, пока томящий поцелуй не накрыл обоих. Это было трепетное прикосновение, по-детски невинное, будто юное дарование сходит с небес в благословении; это было слияние настолько чувственное, что секунды тянулись подобно долгим часам. Но это было лишь трепетное прикосновение и не более, и время отрезает начало и конец любого события — нехотя парень оторвался от чужого тепла и приоткрыл глаза. Повисло томительное безмолвие, и только листья шуршали на ветру непомерных дней.