Атараксия чувств

— Скоро наступит период момидзи, — трепетно тянул парень, задумчиво взирая с моста на плещущихся в пруду кои, переливчатые бока которых пятнами красок окрашивали пруд. Осенние краски постепенно укрывали полотном долговязые ивы, и томились печалью тонких мазков поляны. Прохладный северный ветер, пригоняемый из-за высотных гор, теперь ощущался более отчетливо мурашками по коже, и Итэр зябко кутался в накинутое хаори самурая, плотно натягивая его на плечи. Уходить не хотелось, и взгляд вдаль мерно исследовал покоящиеся возле горизонта степи и леса, не скрытые забором поместья. Неволя все ещё тяготила, но теперь мигало осознание того, что из плетенных оков возможность сбежать расправляла крылья, и вот минувшие дни тянулись не так однообразно. В золотистых волосах запутались тонкие стебельки — последняя дань летнему настроению, плетенная руками верного спутника на этом отрезке жизни. Неумелый, но пестрый венок из собранных полевых цветов растапливает сердце после холодных ночей в промёрзлой комнатушке. И теперь не редкость, что парень приходит к нему после полуночи и стучится тихо, невнятно забираясь в объятия теплого тела и засыпая. Самурай вовсе не протестует, только мягко приобнимает его за плечи и укрывает от ненастного мира несовершенства. Всё это как тоска на сердце — жалобно завывающая, — без нее и не живется, а с ней тяжелее; она жадная до боли, требует большего да невозможного. Перешагнуть нарисованную черту — просто; но перешагнуть через чувства другого — разве столь доступно? И уже жизнь сплошное игровое поле с клетками «шаг вперед или оступишься, упадешь»; с подобным приходится мириться да таиться, изучать и погружаться вглубь того, что зовется чужое «я». Краски мыслей разбавил тихий всплеск пятнистого хвоста, и показавшийся из-под толщи воды кои моментально скрылся. И мимолетность дней казалось столь невзрачной, как и разноцветные спинки мелькающих рыбешек, что задерживались возле плетений тесанных бревен лишь на миг. Обрывочная болезнь самурая миновала давно, даже не сосчитать сколько дней назад, и вот осенняя пора настоятельно постучала в тонкие седзи. Дыхание притаилось от колючего жжения воздуха, замер и на тонкой иве взгляд золотистых глаз, сцепленной на перилах руки коснулось чужое тепло. — Замерз? — Сяо заботливым движением приобнял его за плечи, — может пойдем в поместье? — Не стоит, — он отрицательно покачал головой, и мягкая улыбка застыла на лице, — здесь гораздо приятнее, чем в стенах душного поместья. Пусть немного пробирает холод, это всяко лучше подслушанных разговоров. — Тебя вновь что-то гложет? — Я не знаю, могу считать это необоснованным подозрением или это всё же происходит наяву, но, кажется, в последнее время слуги стали проявлять к нам особый интерес, стараясь окружить вниманием. Не просто обеспечить благами, сколько выследить полезную информацию — я не думаю, что это просто так, нам стоит остерегаться. В конце концов одно неверное действие, и отец лично выроет мне могилу. И даже подтолкнёт. — Он крепко сжал руки на тесанном дереве и со вздохом опустил голову на плечо самурая, — я попрошу одно одолжение у тебя, хорошо? Если я скажу тебе не лезть в наши с ним передряги, лучше не стоит, в его власти навсегда очернить наши имена и разлучить. — Моё имя уже исчерчено запретным в семейных кругах и заклеймено — мне не будет ни лучше, ни хуже, если твой отец что-то предпримет в мою сторону. — Скорбный вздох сорвался с губ, и ресницы скрыли беглый взгляд. — Всё больше я беспокоюсь за тебя, насколько далеко он готов зайти ради собственных принципов? — Далеко. — Легкая и невнятная дрожь прошибла тело, и Итэр судорожно сглотнул терзания души, — считаюсь ли я его сыном или это только формальности? Самурай не нашелся со словами, и только медленно повел его вглубь безмолвного сада, в сторону до ожесточения противного поместья. Хлопнула сёдзи, отрезая прохладу от невзрачного, ютящегося в угле тепла, и темное хаори легко спало с плеч. Парень невольно задержал взгляд на продрогших плечах, где совсем недавно укрывало его одеяние, и понуро взглянул плотно сжатые на коленях ладони. — Всё еще тревожно? — ласково поинтересовался Сяо и присел напротив него, покорно взирая из-под ресниц. На лёгкий кивок ответил печальной ухмылкой, и ровным тоном продолжил монолог: — Ты однажды желал услышать… — в груди противно съежилось все в комок, а комок костью застрял в глотке. — Обо мне, не так ли? Что довелось мне пережить и понять. — Решил поддержать беседу самокопанием? — Легкий смешок, и взгляд парня устремился на него с немым предвкушением. — Ровно как и ты, — запинка тянула за собой волнении, но Итэр моментально поддержал его одобрительным взглядом и нежной улыбкой. Смута постепенно рассеивалась, однако полотна прошлого еще удерживали его прикованным к долгой тропе жизни.

***

Взмах катаны со свистом рассек воздух, и беспокойно озарившийся мальчишка устало свалился с ног на укрытую в лучах солнца траву. Его тренировки проходили в специально отведенном месте с деревянными манекенами, исполосованные глубокими вырезами лезвия. Они как шрамы украшали безмолвных людей, и без сочувствия и без жалости в них вонзали оружие вновь и вновь. На войне нет места базовым эмоциям, там только скупость любви и редких забот; там только власть, что охмуряет голову подобно токсинам. Однако эпоха войн давно сменилась мирным периодом, хотя не все очаги угасли насовсем — все ещё захвативший власть сегун не всецело доверял дайме, с постоянными проверками приставляя к ним доверенных лиц. Так и выходило, что в собственном княжестве спокойствия можно было достичь разве что на поле для сражения, где оттачивались техники и отрабатывались приемы. Это своего рода зрелищный ринг, который посещали даже люди из прославленной верхушки, что давно погрязли в бумажных делах княжества, отринув воинскую честь. А они, в первую очередь, именно служащее сословие. Они самураи. Пробравшись однажды незаметно на этот ринг, мальчик, едва доросший до бортов высоких ограждений, забрался на деревянные сиденья и с увлечением уставился на разодетых самураев. За пределами боя они — как близкие друзья, беседовали рьяно и живо; но как только скрестились их катаны, то от былых близких чувств не осталось и следа. Там оружие делает человека сильнее или чудовищнее? Взмах катаны вновь со свистом рассек воздух, и мальчик сосредоточенно прошелся взглядом по тонко заточенному лезвию. Всё ещё удары его не были похожи на великие приемы известных самураев или на крайний случай отступных ронинов, отменно владеющих оружием. Не тот наклон лезвия, не та стойка или не приложенная в достатке сила — всё должно сложиться идеально. Однако сложиться идеально может прием, но не жизнь. Написанные строки судьбы были перечёркнуты им же самим, и вместо имени, данном ему при рождении, он получил чужое. Все, что написано было про него в семейном роде — переверчено вышестоящими Мори, в клане которых родился мальчик. Их семья не считалась основной ветвью, и право на место даймё оставалось свободным и пригревалось для сына до тех пор, пока не произошел этот случай, линией переписав весь сюжет. В этом и заключается жажда наживы и кровная месть; в этом заключается неминуемая несправедливость, переливаемая сквозь борта кровавой ванны. И третий взмах катаны разрезает полотна бумаг, где стояла печать его настоящего имени — теперь она навсегда забыта всеми, и даже родители перечеркнули его в своем сознании. — Что ты делаешь, мама? — голос его тихо зовет испуганную женщину, что собирала все самое необходимое в чемодан. — Ты куда-то уезжаешь? — Правда желаешь знать, что происходит? — злостно огрызнулась она и грозно подошла к нему. — Ты испортил нам жизнь, Сяо. Перечертил наше счастье своим рождением! Иногда их любовь вымещать злость на слабых выходила за всякие пределы. — Клан Мори настоятельно рекомендовал нам покинуть княжество из-за попыток втиснуть тебя на роль главы — якобы мы нарушаем семейные устои! Но был ли в этом смысл, когда им необходим был регент? — Она из-под нахмуренных бровей взглянула на непоколебимого мальчика. — Почему твой брат приносит нам меньше проблем, чем ты? — Она хотела было замахнуться, но тут же отдернула руку. — Хотя тебя даже не видно, что ты за чудовище, что вечно не пойми где шляется? — Я во внутреннем дворе, — флегматично рассудил мальчик и мягко взглянул на руку мозолях. — Ты это прекрасно знаешь, мама. Я продолжаю то дело, что упустили вы. Род даймё — служилая аристократия. Пускай наш свет льется на слово последнее, мы не должны терять истоки того, откуда мы вообще появились. Катана — наше прямое продолжение тела. — Где ты нахватался умных слов? — брезгливо отдернула руку она и продолжила заниматься своими делами: — сгинь с глаз моих, и позови брата. — Скажи, чем не угодило тебе мое существование, мама? — напряженный тон скользнул лишь на миг и женщина пугливо скользнула по нему нарочито строгим взглядом. — Всё твое существование — ошибка. Быть может, ошибка, неисправность или вовсе просто поставленное пятно на белоснежной васи — сложно было сказать, что он такое и какова же его ценность в бесконечном мире статусов. Играет ли он роль или это просто красивые слова для галочки — хотя скорее второе, если его родители так пекутся об этих фразах. Клан Мори всегда был изгоем в глазах сёгуна, а быть изгоем в глазах всего общества дайме было ещё труднее. Сяо нелюдимо побрел по пересечениям коридоров в сторону отведенной ему комнаты и медленно погрузился в медитацию. Прошедшее испарялось с мыслями о невнятном прошлом: каждый его шаг от рождения до появления на свет брата сопровождался ласковыми словами родителей о достижениях и сладком будущем. Однако как кровь пачкает пятнами одежду, так и в белоснежные нити судьбы вкрапляется черная эфемерность. Это все было странной реальностью с того момента, как живот матери начал округляться и до рождения его брата, превосходящего его в значимости в глазах родителей. Теперь он ничто — изгой, похороненный под тысячами взглядов великого клана, и только катана была единственным союзником. Только отлив солнечным светом её лезвия дарил приятную расслабленность и тренировал стойкость. Дух пылал подобному великому костру, на которых немилостиво сжигали сбежавших ронинов, нарушающих кодекс Бусидо. Взмах катаны рассекает воздух, хотя уже не так пронзительно, как раньше, и мальчик оборачивается на завесу дождя, что приближалась к нему с неведомой силой. В момент она окружила его плотным кольцом, и застывший взгляд переместился на натертые мозоли на ладонях — а был ли во всем этом смысл? Их отсылают из поместья как редких предателей семьи, намереваясь забрать даже право носить фамилию. И все достигаемое усилием перечеркивается в момент — теперь они изгои. Клеймо ставить не планировали, выдали повозку и пару лошадей, отпустили с чемоданом на волю и закрыли стены поместья насовсем. Безучастно сквозил по нему взглядом отец, а потом отвесил звонкую пощечину, вздыхая полной грудью. — Каким отродьем ты стал. — Но была ли в его словах истина — ему было неведомо, и пощёчина выжгла неприятный след на душе. Медленно двинулись они про протоптанным дорогам от княжества Тёфу в направлении севера, в поисках ночлега соскребая последние медные монеты из толстых чемоданов. Мать взволнованно плелась позади, согреваясь теплом собственного тела, иногда в морозные ночи пыталась прижаться к мужу, но тот только терпеливо отталкивал её и уходил куда-то вдаль. Деньги начали появляться только в Оцу, город восточнее столицы, когда по ночам мать его перестала появляться в рëкан и в старых одеяниях убегала куда-то вдаль. Равнодушный отец никак не реагировал на её вылазки, однако громкие крики иногда раздавались в рёкан, временно в которой проживали они всей неясной семьей. Брат по воле случая жался поближе к стене, Сяо же бесстрастно взирал всем непоколебимым спокойствием на судорожные крики. Главное в этой ситуацией было то, что слабая от природы женщина, склонная к подчинению в этих устоях, выплескивала гнев на детей, в частности на него. Не раз и не два он страдал от ее легкой руки, пусть все это и не составляло физического ущерба, в груди кололо пронзительно. Как выяснилось вскоре, мать тайно посещала район красных фонарей, негласно носивший название Сибай, чтобы заработать копейки за общение с мужчинами. Подставлять им тело, она клялась, не собиралась, однако от нее всегда тянуло тяжелым мужским запахом, словно пятнами чужих прикосновений. Последствия этих сведений были не самыми приятными, и они вновь вынуждены были покинуть обжитую комнату рёкан и переехать в оставшийся в распоряжении клана Мори дом в Киото. Переплетение коридоров было знакомо до жути, и казалось, что для построения использовался единый чертеж, так что любой его шаг сопровождался тревожным воспоминанием. О том, насколько удушающими были эти тоненькие коридоры, и насколько близко он жался к ним в ненастье, спасаясь от бури бесконечных порицаний. Насколько сильно они были похожи на тень прошлого, что отпечатком легла на душу, хотя не столько больным, сколько неприятным. И он старался стряхнуть эту пыль, осевшую на его трепаном кимоно, укрыться в стенах собственной комнаты с плотными фукума, сквозь которых еле просвечивался солнечный свет. Всё глубже он погружался на дно собственной отстранённости, всё больше становилось расстояние между ним и семьей, пока не стало безразмерной пропастью. И дело было не только в их жесткости и безразличию по отношению к нему, но и в его подростковом бунте, когда ему стукнуло одиннадцать. Брата его давно отослали из этого оскудевшего поместья обратно в княжество Тёфу, где он вновь был принят радушно родом Мори и даже готовился стать приближенным к настоящему наследнику фамилии. «Дела складываются как никогда лучше» — размышлял юный самурай, взирая из-под крыши энгавы на безлунное небо, прислушиваясь к тихим шорохам на втором этаже, где проживали его родители. — «Только не у меня.» В этих мыслях не было не сочувствия, ни подобным эмоций — лишь констатация факта, с которой он безоговорочно смирился. А кто же позаботится о нем и кто посмеет — только он сам волен был направлять судьбу в русло его желаний. Только сам он плетет нить собственной жизни, невзирая на то, что раньше она принадлежала вовсе не ему, а неведомому для смертных Богу. «В чем смысл бесконечных рассуждений?» — он задавался этим вопросом каждый раз, когда брал в руки острие катаны, проводя по лезвию подушечкой пальца. — «Они не приведут ни к какому исходу» Только катана являлась душой самурая — или все же самым преданным врагом? Вопрос за вопросом терялся в бесконечном потоке мыслей, который со временем утихал, подобно снежному бурану, что в ту зиму накрыл Киото. Только распаренная кровь дикого животного, забредшего по ошибке в стены поместья, окропляла белоснежные комья двора, которые грозились растаять следующим днем. Продольно исчерченное лезвием горло — его рук дело, однако совесть не давит на больное, хотя убийство приравнивается к смертельным пыткам, и он продолжает взирать на теплое животное. Есть хотелось неимоверно, и оставленный родителями без пропитания на время их отсутствия он пытался разыскать еду за пределами тонких стен. Тонкое кимоно перепачкалось в каплях крови, и погрузились в теплое мясо руки, когда он испуганно и тревожно сжал за шею зверька и принюхался. Сейчас он напоминал дикое животное, хищника, что вонзит клыки в сырую плоть, однако вовремя остепенился и отложил съестное мясо и в голоде потащил его на кухню. В животе, казалось, образовалась дыра, но он всё равно смог пересилить себя и положить животное с не вырезанной местами шерстью в котелок и зажечь огонь. Пламя вспыхнуло в его глазах, и трагично заурчало внизу, однако самурай вовремя отвернулся от еды и без промедления удалился в комнату, беспричинно сворачиваясь в клубочек на полу. Здесь было слишком тихо, слишком одиноко — шаги отдавали эхом по тонким фусума, и ни один голос не позвал его по дрянному имени. Здесь было слишком холодно и безлюдно, и только слабое дыхание согревало его промёрзшее тело в эту морозную ночь, когда он впервые нарушил запрет на убийство. Зубами он впивался в вареное мясо и подобно озлобленной псине разрывал её на части, пока от переедания не скрутило живот. После в голодном обмороке он провел несколько дней, пока на опустевший порог не ступили чужие ноги его родителей, которые без зазрения совести даже не поинтересовались, как тянулись дни того. Лишь увидели окровавленное кимоно и промолчали, все больше обрывая нити их связей, всё больше отстраняясь до удушения. Давно их сердца остыли в морозном буране, и оледенел да остекленел взгляд, и только прожжённые жизни ещё выдавали в них людей. Только исчерченная на фамилии хитрость тянулась вереницей событий, которая привела к неминуемому концу. — Они занялись подделкой монет, чтобы как-то наладить жизнь, и в итоге… — Лишились её, я знаю, — подвел итог Итэр и медленно сплел пальцы, — и все дальше история непредсказуема, не так ли? Одни мысли переплетаются с иными, и среди них тебе тяжело отыскать истину. — Ты умалчиваешь о той истине, что ведома тебе, но моя позиция тебе известна давно, — самурай поникло уставился на напряженные ладони устало прикрыл глаза. — К несчастью, — ласковая улыбка точно ободряла, но в ней тянулись ноты немой жалости и болезненного сочувствия. — Если сейчас я расскажу о том, что произошло тогда, поверишь? — Я попытаюсь, — неуверенно потянул самурай и пристально впился взглядом в парня. — Ты убил их, Сяо, — твердая фраза подобно кинжалу резала сердце, и тот нахмурено подался вперед. — Я беззащитен, ты прекрасно осведомлен, да что там, я никогда не брал в руки катану… Так сложились обстоятельства, что мы оказались в одном месте в одно и то же время. В тот вечер, нет, в ту ночь… у меня были свои дела в вашем поместье. — Это связано с фальшивой чеканкой монет? — слабо выдавил самурай, все ещё осмысляя сказанное. — Но ведь после… даже в княжестве Тёфу подтвердили твою причастность к инциденту. — Я знаю, именно по этим причинам моя репутация сильно покачнулась в пределах самурайского Киото, до которых дошла информация о смерти изгнанной семьи даймё. Мне не раз писали письма с угрозами, и Хигуре-сан несколько раз спасал мне жизнь от преследователей. У вас ведь заложено, что кровью платят за смерть? — Но ведь все факты складываются не твою пользу, — строго отчеканил Сяо, — и сейчас ты говоришь мне обратное. — Все факты складываются только в пределах вашего сословия. — Невольно потянул тот с печальной улыбкой. — События в жизни столь непредсказуемы, как и она сама. Выдавленная улыбка отпечатком осталась на его лице, и он ласково потянулся к его руке, прикасаясь к исполосованному метками локтю. Такие ставят только в Киото, у них особая техника и рисунок, и это точно роднило — смешно звучит — обстоятельствами. — Но ты ведь задался вопросом, почему именно тебя клеймили преступником не самураи, для которых честь семьи разве что чуть ниже службы, а мико? — Ты знаешь даже это… — смутно потянул Сяо и мягко убрал его ладонь с локтя, на что Итэр только неловко притих. — Задавался. Потому что именно самураи, точнее даймё, присудили мне каторжные работы на пять лет. Всё… слишком запутано. — Сейчас — да. — Итэр медленно встал с колен и направился к седзи, касаясь их кончиками пальцев. — Поэтому ты должен вспомнить сам, хотя… способен ли ты на это… Просто подумай на досуге, Сяо… И он удалился — надолго или нет, но пути их пересечения стали ещё реже, настолько, что в груди самурая начало пронзительно ныть без его теплых улыбок и ласковых слов. Он ведь… скучает?