Атараксия чувств

Красками осени покрылись безмолвные чащи леса, и красноватыми лентами опутались листья кленов, что развесили крону у незаметных храмов. Но именно в этот период они приобретали свою неповторимую посещаемость, и пестрели цветными кимоно упокоенные под шапкой красот парки, предназначенные для любования. Как и ханами, он наступил значительно раньше назначенных дат ноября, и первая желтизна начала проявляться к концу осени, что сопоставимо с числами острова Кюсю. Зелень кустов все еще стелилась под ногами вместе с волнами пролегающей травой, но это только разбавляло картину пазлами. Потихоньку набегали морозы, и вот лето завершало свой срок, уходило раньше на покой солнце и небо укрывали перистые тучи. Рассеяно сквозь облака лучи бросали последние взгляды на морозную землю, клонясь к закату; на небе проявлялся расплывчатый градиент. Вдвоем они бок о бок шествовали до ближайшего пролесья, расположенного ниже по течению реки, где клены раскинулись в пределах всего подножья холмистого участка и, по словам Итэра, покоилось безвестное святилище, возведенное легенде момидзигари. О юном óни, что превратился в скромную девушку, которая шествовала меж рыжих деревьев и любовалась шелестом природного порыва. Были еще и другие придания, но все они сохранились на уровне шепотов, но это не отменяет того факта, что момидзи до сих пор чтится как «охота». Только в отличие от эпохи Хэйан, когда аристократы охотились за ветками прекрасных кленов, теперь они охотятся за красотой этих деревьев. Запорошены дороги опавшими листьями, и несколько из них оказываются букетом в руках парня, что заворожено глядит на них и с тоской озирается на следующего за ним самурая. — Наслаждайся… — мягкий тембр колол на сердце, и тяжелым становился вдох полной грудью. — Тебе не стоит переживать обо мне. — Ты ведь тоже не видел всей красы осени? — Прядь его волос взвилась из-за ветра, и ресницы прикрыли золотистый взгляд. Он и сам неописуемый пейзаж осени, которым хочется любоваться бесконечно долго. — Сяо? Самурай заботливо приблизился к нему и обратно вплел прядь в заколотые волосы, оставляя на макушке невесомый поцелуй и мягко оглаживая челку того. — Всё хорошо, — он слабо прикрыл глаза, прислушиваясь к трепетному биению сердца — такое странное чувство, но такое приятное. Подобное сложно описать или трактовать, потому что впервые — оттого и непонятно. Но он следует этому зову в груди, и каждое его действие по отношению к Итэру пропитывается нежностью. — Мне достаточно осознавать лишь то, что ты со мной. — Ты снова принялся говорить мне необъяснимые строки? — примирительная улыбка коснулась его лица подобно лучу солнца, пятнами выступив на его коже и отразившись в янтаре глаз. — Какой ты всё же кот. — И как это связано? — Довольно ухмыльнулся он, ласково потираясь о выставленную ладонь и целуя её лишь слегка. — Перестань, — напутственно советует парень, покуда алеют его щеки в цвет красок осени. — Мы вообще-то пришли ради момидзигари. Ладонь самурая он перехватывает моментально и сплетает пальцы — в безлюдных местах да и незнакомых тоже, они стараются держаться вместе — так почему-то приятнее обоим. И не только в руках, но и на сердце теплится каждый раз, когда об этом заходит мысль. И все как будто в первый раз, всё неуклюже и стеснительно, словно еще дети. И хотя цифра возраста еще не настолько велика, но разница все же слегка ощутима, и ему, как полагает господину и старшему, следовало вести себя более смиренно рядом с ним, однако это желание старательно развеивал самурай, неустанно продолжая твердить: — Тебе не стоит беспокоиться о том, что ты из себя представляешь — многие люди способны принять настоящего тебя, способны отыскать внутри нечто, что притягивает их. Ведь поначалу и мне тяжело было смотреть сквозь оболочку твоего статуса и возраста, но что теперь — ты совершенно другой человек. Да, ты человек — не живая марионетка чужих слов, и ты должен жить так, как хочешь ты, а не кто-то другой. Как желает твое сердце и молит душа, и рядом с тобой останутся те, кто дорожит тобой как человеком. И я тоже… буду рядом с тобой. И он поверил, отдался плотно сжимающим его объятиям, что согревали в ненастные ночи завываний ветра. Те дни неразрешенных вопросов немного поутихли, и самурай не спешил давать ответ и подвергать мучениям обоих — может что и вспомнится, может и пройдет, кто знает, как далеко зайдут их отношения. Но каждый шаг был только вперед, и казалось, что путь, подобно бесконечному оврагу, разворачивался за их спиной, точно нет обратной дороги. И все крепче они цеплялись друг за друга, будто за последнюю искру догорающего костра в зимнюю ночь, или спасительный сук, торчащий из вязкой трясины прошлого. А впереди алеет закат чувств, неопознанных, но томящихся от неразделенности, от невысказанности и много чего еще, что можно выразить только действиями — и никто не был против. — Живи ради себя, ради собственной свободы. — Произносил он твердо перед сном, пока Итэр кутался в его объятиях и зарывался в согретый футон. Скорее всего, тело того из-за болезни постоянно мерзло, и ладони оставались холодными даже летом. — Иди поближе. — Нежный тон проскочил лишь на миг, затем и вовсе смягчился, и парень смиренно подмостился под бок. — Ты внимательно слушал? — Мне стоит называть тебя сенсеем? — хриплый смешок и такой волнительный, но Итэр спокойно прикрыл глаза и податливо кивнул. — Я постараюсь. И сладкая дрема накрывала обоих, правда, самурай спал гораздо бдительнее, сквозь сон прислушиваясь к различным шорохам и просыпаясь от свернутого в комочек парня, что неразличимо шевелил губами. И он смотрел на них долго, прежде чем закрыть глаза вновь, и что-то все же не давало покоя, что-то тянуло и жалостливо ныло в груди. Он был рад видеть его улыбку и слышать его нежную речь, готов видеть любого и следовать даже сквозь увенчанное копьями поле. Иногда он грустил, сидел хмурым над стопкой документов, которую затем раздраженно прятал в ящик и зависал с кистью в руке над пустой васи. И капля черная проступала на золотистой поверхности, подобно тревожности в его душе всякий раз, когда он следовал по коридорам вдвоем с самураем, непринужденно выставляя себя в свете господина. Сплошной образ фальши, но он следовал за любым господином; немая улыбка за стенами и он мирно поспевал за легким шагом парня. А ещё была искренность, сладкая, подобно трели птицы в осенний период, когда улыбка освещала лицо Итэра, и он свободно зарывался в поле еще не склонившихся к закату жизни цветов и рассматривал нежные головки. — Ты удивителен, — однажды сорвалось с языка самурая, покуда он вплетал в косу изящные бутоны цветов, — ты знал это? — Разве? — немой вопрос лишь с примесью сожалений, — но ведь ты раньше твердил совершенно обратное. — Обратное существует в прошлом, здесь и сейчас я принадлежу только тебе; здесь и сейчас я следую за тобой. Раньше я пытался понять, кто есть ты на самом деле; загнать тебя в рамки созданного образа, который не вязался с настоящим тобой. Но сейчас ты правда… мне не хватит слов, чтобы объясниться. — Губы его невесомо коснулись макушки, и Сяо оторвался в неловкости, медленно скрывая взгляд за ресницами. — Здесь и сейчас я готов проследовать за тобой до конца дороги. — Тебе стоит однажды выразить все слова в хайку, — порекомендовал парень, пальцами вплетаясь в косу. — Я познакомлю тебя с процессом написания. И теперь они здесь — в золотистых красках осени вдвоем идут сквозь сени раскидистых кленов по узкой тропинке из камней, ведущей к небольшой беседке с соломенной крышей и тоненькими палками вместо толстых тесанных стен. О шероховатые камни медленно разбивается гладь небольшого озера, а в нем исчезают мальки рыбешек, юрко мелькая в толще. От воды тянуло легким холодом, и сыростью отдавали обвившие камни мхи и лишайники, что разбавляли многоцветье немой зеленцой. Нежно Итэр тянул за руку самурая, переступая через камни и следуя в уютную беседку. Здесь было тихо и не так тревожно на душе; здесь было довольно славно и радовал плеск бликов рассеянного солнца сквозь шелест листвы. Клены медленно кружили в танце при дуновении и осыпались прямо на водную гладь, точно небольшие островки света среди глубины. Небольшой столик возвышался перед ними, и лавочки по обе стороны позволили им сесть напротив друг друга, в безмолвии продолжая присматриваться. Слегка дрогнули губы Итэра, и спустя несколько секунд он залился искренним смехом, сквозь прищуренные ресницы продолжая взирать на сосредоточенного самурая. — Не таи принесенное в инро, ты все же сумел протащить тайком купленный алкоголь? — Это было тайком, если бы не ведал ты. — Мягкая улыбка застыла на его лице, и самурай аккуратно выудил из-под теплого хаори небольшую склянку с розоватой жидкостью. — Сезон слив давно позади, однако частичка их всегда может оставаться здесь. Однако, только при условии, что ты не переборщишь. — Сегодня можно, — хитрая улыбка тут же сменилась смиренным согласием. — Но не стоит так печься, я знаю тот предел дозволенного. — Пальцы твердо сжали кимоно на грудной клетке и взгляд скользнул вниз, к переплетенной с рукой самурая ладони. — Не считай это неволей, — настойчиво отчитал тот и расслабленно произнес. — Только своего рода счастье, что ты можешь позволить себе это. Некоторым даже подобное недоступно. — Ты прав, — слабая вера отразилась в его глазах, и с умиротворенностью он взглянул на прожжённые солнцем листья, с уверенностью чеканя: — Некоторые только мечтают о такой компании. — Ты сейчас вспоминаешь о неудачном садо? — вопросительно взглянул на него самурай и потянулся ко лбу, ласково давая щелбан. — Забудь об этом, все давно позади. Ты сейчас не со стадом баранов, ты со мной. — С котом, — шутливо подтвердил парень и жалостливо потер ушибленное место, — только коты не выпускают когти на хозяев. — Это было предупредительным, — поддержал его Сяо и любезно воззрился на золотистое плетение глаз. — В следующий раз мне стоит быть более сдержанным в своих чувствах. — Не следует, — мягко перебил его Итэр и смущенно уставился на безмерную гладь покоящегося озера. — Зачем таить в себе рвущееся наружу до тех пор, пока оно не причиняет сильного дискомфорта другим. Но даже в этом случае… их не стоит сковывать цепями, как было раньше. Ты волен в их проявлении, и я приму их без особого сопротивления, они ведь ценны. Я хватаю каждое переживание как звезду с неба… — откровенная речь все ещё звучала трепетным признанием, однако парень неожиданно резко перевел тему в иное русло, все еще заглядывая в поверхность мирившихся вод. — Помнишь, однажды я пообещал научить тебя писать хайку? — Боюсь, что не справлюсь, — чистосердечно выдохнул самурай, однако его пальцы уже легко подхватились чужими, и Итэр преданно заглянул ему в глаза. — Ты ведь никогда не брал в руки кисть, однако пытался рисовать. Никогда не садился за написание хайку, но разве это выход избегать его? Не повод узнать что-то, что доселе казалось невиданным и невозможным? — он мягко вернулся на место среди деревянных переплетений брусьев и смиренно закончил: — Просто понимаешь, нет ничего невозможного, чего бы не смог человек, все ограничивают лишь наши страхи. Нужно только бороться с ними. — Ты прикрываешь желание увидеть мои строки бесконечными философскими изречениями? — усмешка его граничила с нежностью, и Итэр только честно кивнул головой, в поиске небольшого камушка поворачивая голову. Вскоре непоколебимая водная гладь расступилась перед погруженной рукой, и парень выудил из-под толщи воды сточенный камень. Прогретое из-за малых размеров озеро приятными волнами обволакивало руку, и почему-то неожиданно возникла волевая мысль без раздумий погрузиться на самую глубину. Однако грубая рациональность сдерживала его от таких порывов. Сзади подошёл самурай и пристально уставился в размытое рябыми волнами отражение портрета, спокойно прикасаясь кончиками пальцев к поверхности. — Теплая… — немногословно выдавил он и перевел взгляд на Итэра — тот сосредоточенно рассматривал округлый камень, невзирая на то, что спустя несколько секунд его лицо оказалась в прозрачных каплях. — Сяо! — тот заворожено посмотрел на него и стряхнул задержавшиеся на ресницах капли. — Что это было? — Неудачная попытка поднять тебе настроение, — преданно отчитался он и встал, возвращаясь медленной походкой в беседку. — Прости, я в этом не силен. — Всё хорошо, просто в следующий раз… лучше предупреди об этом. — Сконфуженность отразилась на лице немой улыбкой и сведенными бровями, и самурай значительно напрягся, плотно переплетая пальцы рук. — Не беспокойся, — Итэр спокойно покачал головой, — и накрыл его ладони своей. — Правда, не стоит. Подобно бесконечному току реки, разговор зашел в совершенно иное русло, и теперь плетения солнца на небе стало ещё меньше — точно алое зарево украсило холст печальными красками прощания в цвет кленовых листьев. Расползлись пятнами или каплями холостые тучи и, размазанные тушью, пролетали по небу тени птиц. Все это было похоже на одноименный холст безызвестного автора, на котором, воссоединившись, наслаждались друг другом две души — спустя бессчётное количество приливов и отливов, спустя годы и сезоны. Всё это было похоже на немое счастье, что срывалось с губ улыбкой; на моросящий дождь летней поры, стучавший по кленовым листьям перебежками. Неожиданно он отрезал им путь домой, точно обозначив границу разрисованного холста, разграничивая долгожданную сказку от суровой реальности. Здесь хотелось закрыться ото всех, и кленовые листья надёжно скрывали их одиночество от постороннего взора. Под легкую морось по озерной глади они глядели друг на друга в молебном молчании и отчего-то тянули, почему-то тревожились. Камень в руке беспокойно поддевался ногтем, а впереди алела прозрачная бутылка алкоголя, к которой еще никто не притронулся. — Всё будет хорошо? — неловкий вопрос проскользнул на миг, и Итэр потянулся к склянке, вдыхая сливовый аромат. — Все же… в прошлый раз под алкоголем писалось лучше. — Ты про празднование Танабаты? — поинтересовался самурай и под немой ответ кивком погрузился в воспоминания. — Тогда стихотворение немного отличалось от стандартного хайку, не так ли? — Разве играет это роль, если строки льются из души? — И все же как-то смелее он поднес к губам прозрачную склянку, и язык обжег непривычно кислый вкус алкоголя. Парень слегка поморщился и сглотнул — один не повредит здоровью. — Как самочувствие? — Вопрос прозвучал, как только Итэр оторвался от горлышка после нескольких глотков, и замыленный взгляд явно обозначил предел допустимого. — Конечности приятно немеют, — откровенно начал парень, и быстро пересел на противоположную лавочку, поближе к самурай. — Если что… — Всё будет хорошо, — теперь утвердительно кивнул тот и твердо взял в руки камень. — Я весь внимание, господин. — Не называй меня так, — мягкий смешок вырвался из губ, и Итэр спокойно облокотился на его плечо, мерно прикрывая глаза в задумчивости. — Хайку лишь отличается своей короткостью структуры от остальной поэзии, но это все то же выражение чувств. И все пишется шаблонно — место, действие, наше отношение.

«Под старыми клёнами

Распустились чувства.

Подобны цветам»

Мягко прочертил он на деревянном столе невидимые линии иероглифов, и с воодушевлением накрыл плотно сжатую ладонь самурая, в трепетном слове поддерживая: — Главное расслабиться, только чувства должны рваться наружу в строках. Почувствуй эту волну внутри… — Бережно его пальцы вплелись меж пальцев самурая, и легкий румянец не то после алкоголя, не от от смущения пробрался на его щеки. — Есть какие-то мысли — взгляни на природу, этот обоюдный край красоты. — Я могу описывать любое явление, что вдохновляет меня? — короткий вопрос и тонкий взгляд на покоящегося парня, что тоскующим выражением вглядывался в переплетенные ладони. — Что желает душа, даже если это неуклюжесть — первый опыт порой неудачный, стоит принимать ошибки и путь развития. — Ровным тоном и таким чарующе спокойным выдавил он это изречение и любезно освободил руку, давая ей волю. — Всё-всё, что заблагорассудится.

«В цвете спелых слив

Золотистый свет мелькнёт.

Сладостью повеет»

— Это обо мне? — Сразу догадался умиротворенный парень, удобно пристроившись на коленях самурая, пока тот сосредоточенно высказывал каждое слово, скупо вылетавшее изо рта. — Для первого раза даже потрясающе, я бы сказал… — Ресницы напряженно скользнули к нижнему веку, и сладкая улыбка, подобно первоцвету средь зимнего покрова, подарила надежду. — Ты точно не тайный поэт? — Нет, — мягко отрицал самурай и щекотливо касался появившихся на щеке незаметных ямочек и далее шествовал к родинке под веком, вопрошая: — Почему кто-то, вроде тебя, должен страдать? — Все мы страдальцы этого мира и несем какое-то бремя невзгод на плечах, — прискорбно выдавил он и с тяжестью привстал. — Ты тоже достаточно страдал. — Взгляды их пересеклись: нежно-золотой и темный, словно густая тьма, — противоположности как день и ночь, солнце и луна. Итэр смущенно прильнул к его лбу, и ровное дыхание сбилось в трепетном ритме, отдавая в груди гулким сердцебиением. — Мне слишком страшно произносить это даже в мыслях, — начал было он и сбился, пытаясь отдать отчет собственным действиям, — но что в этом мире имело вес, если не сердце или чувства? — Страшно понимать, насколько долго ты терпел мучения… Всю жизнь, не так ли? — Он заботливо провёл по его макушке и несильно вцепился в пряди позади, жалостливым тоном извиняясь. — Простишь же, да? И все ведь ровно, как пару месяцев назад: все те же плетения листьев и бережный ветер, все те же картины, разве что пестрее, только чувства различны. Теперь они подобны плавному потоку, как незыблемая гладь озера, непоколебима и вольна; в груди изливается приятным волнением, когда в поцелуе соприкасаются их губы. От легкого беспокойства покалывает сердце, однако сопротивление сведено к минимуму — Сяо поддается слабому натиску чувств и отдает волю телу, что упрятано в крепкие объятия парня. Он прижимается к нему отстраненно, словно готовый сбежать в любую секунду, и в то же время крепко, точно перед ним всего лишь мираж песков. — Итэр… — выдыхал он сквозь поцелуй, однако губы его, обожжённые, вновь соприкасались, и сквозь исковерканность чувств слышно было только резкое биение сердца того. «Наверное, слишком тоскливо ждать столько лет, да?» — мысли парня путались и терялись, и перед ним мелькало только безмерное желание. Или, быть может, все дело в алкоголе? Но ведь эта ненастная капля в море, такая же, как и этот одинокий порыв среди всей тропы его жизни. Слишком короткий, слишком томительный.

***

Капля ядовитого настоя подобна пестрой кляксе среди бесконечной пустоты океана; она расплывается витиеватыми узорами среди прозрачного потока. А чувства, как эта капля, утопают в бесконечном мире незримого дождя — опускаются на землю завесой и высыхают, как лужи, как все в этом мире. Но только вот высохнуть сердцу сложно, а чувствам в нем завять — наоборот, все может пройти в мгновенье, а может начаться вновь. А были ли это чувства вообще — или прилив цунами, который сносит в округе все, и даже мнимую рациональность? Сложно охарактеризовать их одним лишь колебанием сердца, да и возможно ли. Но желание есть желание, и покуда равняются их взгляды, оно похоже на клейкую жидкость, что сцепляет их. — Ты… — он выдыхал рьяно так судорожно, точно в тревоге, — успокойся… Итэр… Прижатый к стене, он не видел путей побега, да и не собирался исполнять задуманное, терпеливо дожидаясь затишья после беспокойного шторма. А чувства все бушевали, точно нескончаемые, и в безмолвии поместья слышны были только их слабые шепоты да немые взгляды. Парень носом очерчивал контуры его шеи и льнул к телу точно потерянный в тумане реальности котёнок, прикасался к губам, а потом замирал, стараясь оттянуть тот самый момент сладостного чувства. — Итэр… — Сплетались их губы вновь, и напряженное тело под натиском расслаблялось — он был похож на плюшевую игрушку, податливую для своего хозяина. — Пожалуйста… Но он не слушал и не слышал, казалось, поглощенный долго томившим чувством забвенья, головокружительными и таким упоительно невыносимым. Натиск набирал силу, и переплетались, точно в голодном порыве, их пальцы и губы. И только блеклая тень, что легла поверх бумажной фукума, шелохнулась и издала скрипучий звук — в момент, и парень оторвался от исцелованного самурая, который переводил дыхание после долгих нападок. Неизвестный скользнул и скрылся во мраке тусклого андона, медленно перебегая по коридорам. «Ах, это все, наверное, долгий сон?» Однако что-то встревожило больше, чем эфемерность бытия.