Атараксия чувств

Снег в этом году выпал слишком рано, и отдельные снежинки задерживались на гладких фонарях надолго, украшая белоснежной шапкой. Слишком рано на покой уходило солнце, и преждевременная ночь вступала в свои законные права. Слишком рано было абсолютно все… Да, это было слишком… Стоящий во мраке погашенного андона, Итэр крепко сжимал пальцы на сёдзи и беспокойно вглядывался во тьму бесконечной ночи. Она точно крала его чувства и запирала в безызвестности ветвистых дорог; она дарила несомненную защиту и топтала его покой — всё было предрешено заранее, каждый его шаг. Тяжёлый вздох вырвался из груди с тревожным полыханием сердца — на нем точно распарывали шов, скрепленный сладостными чувствами заботы, и теперь это казалось все лишь обычным спектаклем. Устроенной свыше пьесой, занавес которой закрывается перед носом, и, покинутый, он поглощается тьмой одиночества. Она сжимает легкие до сухого кашля, и кровь прописывается отпечатком на ладони — бесконечный побег от неминуемого, а ведь он так надеялся, что это пройдет. Ноги больше не держали, и тело несильно повалилось на колени — точно сползло по решетке неволи, — томления его души терзали мысли, и все они были забиты лишь одним спасительным словом «бежать». А бежать куда и где спасаться? Где было бы то место, что он сможет назвать домом, укрытием от невзгод, кроме теплых объятиях самурая, которые сам же оттолкнул днями ранее. Так было нужнее и безопаснее для него, и пусть тот лучше спрячется подальше от невидимого гнева, чем подвергнется этому нападку. Пусть останется в неведении, так ведь лучше? Ни о чем не будет знать, ни о чем не догадается. «Но мне слишком больно» — невольно вырвалась фраза из оков отрицания, — «слишком тяжело… и мне страшно» Ещё помнил он эти томительные минуты молчания, когда вместо проявленной любви он отрезал строго каждое слово, выдавливал из себя все грубые строки, лишь бы прогнать, обезопасить. «Пожалуйста, не лезь… Позволь…» — рвалось наружу с немым криком боли, но он лишь старательно прикусывал губу до крови, сам того не замечая. — «Ты ведь обещал оставить меня!.. Почему же сейчас ты не хочешь отпускать мои плечи?» А они вздрагивают прямо как тогда, в немых объятиях слез, которые задерживаются мокротой на кончиках ресниц и не срываются. Они дрожат от эфемерного испуга, что строчками угрозы крутился в голове как на повторе, — и он знал, что всё этот не пустой трёп, все это… Слишком. «Почему я должен терпеть все эти мучения....?» — он осматривал обожженные невидимыми слезами ладони и долго молчал, пока расплывался косой взгляд на безлунную тьму покоя. — «А может жизнь моя все же большое несчастье?» Перед глазами маячили размытые огоньки прошлого, такого невнятного и неподвластного, когда он повстречал его средь дождливого дня; когда склонился бывший ронин перед ним в выдаваемом прощении, что не больше, чем пьеса. И тогда красный зонт, как расплывающаяся капля крови на ладони, загородил его от невзгод, укрыл от бури ненастий, приютил, пригрел. Тихий стук по деревянным переплетам выводит из сожалений прошлого, и парень тихо вздрагивает, невнятного продолжая дышать. Сейчас для самурая нет запретов, однако даже тактичные границы продолжали существовать в его сознании — но ни сегодня, ни сейчас. Мысли путаются в бесконечный клубок невнятных плетений, и Итэр даже не сопротивляется, не протестует, когда тихо скользит по полу дверь, когда медленный взгляд исследует его согнутое тело. В горле стоял ком, в глазах собирались по капле слезы, и сколько бы он не пытался держать их, немая дорожка все равно сползла по щеке. Пальцами он бережно коснулся мокроты и вытер, поворачиваясь в сторону напряженного самурая, что проследовал к нему в немом сочувствии. — Итэр… — он звал его нежно, как дикое животное, неподвластное людской руке. — Что… Почему снова ты что-то утаиваешь от меня? Разве мы… — Правда, всё хорошо… — он поманил его к себе, и самурай покорно присел рядом с ним, получая одобрительный взгляд покрасневших глаз. Ладонь парня медленно очертила контуры его щеки, и губы коснулись лба, оставляя невесомый поцелуй. — Прости… Прости меня, прости… — с дрожью в голосе он произносил это шепотом вновь и вновь, — я сожалею обо всём, Сяо… Но, пожалуйста, просто уйди… Ты ведь обещал… — Что сделал твой отец? — строго выдавил тот и крепко сжал его ладонь до боли, однако Итэр лишь опустошенно взглянул на проявление силы и слабо улыбнулся. — Просто позволь мне уладить самому это, хорошо? — в груди защипало пронзительно, и парень больно прикусил губу, борясь с терзающим чувством. — Каждое действие несет за собой последствия… — Итэр! — волнительно позвал он его, хватая за плечи и прижимая к себе в объятиях — сердце того стучало так быстро, до невозможности, и вздрагивали плечи от немой боли внутри. — Просто… — Прости… — он вновь перебил его, — но это приказ. Иначе… последует наказание, Сяо… Ты знаешь правила… — К черту их! — строго отчеканил он, однако слабое утешение в виде поглаживания по спине подарило покой. Самурай боялся отпустить руки, боялся той кары, что нависла над этим немощным телом и просто боялся… — Тебе нужно идти… — слабый голос сорвался на хрип, и Итэр легонько оттолкнул его от себя. — Береги себя, хорошо? — Рука вновь коснулась щеки, и взгляд темных глаз задержался на кривой улыбке. Немая и густая тишина повисла между ними, и парень больше ничего не сказал, прикоснулся к сердцу, где бушевали грозы сожалений и коротко проследил взглядом за уходящим. Это было слишком.

***

Едкие фонари ночи лишь краем задевали взгляд и скорее расплывались в мерзлой тьме, нежели дарили покой. Он видел их еще издалека, невнятные силуэты, разодетые в обличья императорских дворов — их даже не задерживали слуги, все они попросту отворачивались от незнакомцев, словно так и надо. Все они лишь глаза отца и его тени, все они здесь его дозорные, неустанно следящие за каждым шагом — жизнь ли это или пытка? «Страшно… — Он начинает задыхаться, и кашель сковывает горло. — Страшно… — Шаги отдают гулким эхом по длинным коридорам. — Мне страшно…» Однако кого он мог позвать на помощь в этот немой час? «Пожалуйста…» — Шаги замирают перед самой дверью, и короткий смешок вылетает неслышно. Тело покрывает мелкая дрожь, и он продолжает взирать на холодный сад, укрытый снегом. Тихо хлопают сёдзи, ведущие в на свободу, и он поворачивается к зашедшим гостям, что смотрят на него с сомнением и гордостью. Их было двое — среднего роста расфуфыренных аристократов, хотя, скорее самоуверенных в своих силах и власти павлинах, которые падки на золото и драгоценность. Смиренно Итэр пронзил их взглядом и отступил на пару шагов назад, покуда две тени приближались к нему, пока не потянули цепкие пальцы. — Сколько? — Твердо отчеканил он, однако боязно было внутри — трепетал каждый мускул лица, лишь бы удержать строгую надменность. — Золото или серебро? За сколько он продал…? — Пару-тройку золотых. — С едкими нотками произнес более высокий парень, потирая пальцами. — Такова твоя ценность в его глазах, сравнима с пустым местом. — И вы, проклятые твари, купились на эту мелочь? — насмешливый тон сошел на хриплость, и он сощурился в страхе, когда бесцеремонно его схватили за щеки, не давая сказать и слова. — А какую роль играешь ты, а? Власть в руках твоего отца, ты же где-то прячешься в тени его фигуры. За горсть монет мы исполним всё, потом, глядишь, в его глазах кем-то повыше станем… — Вы? — сипло выдавил парень, сжимая их запястье пальцами. — А вы для него играете роль? Продажные людишки… что только способны псом вертеться в ногах… Следы пальцев остались на щеке памятным следом насилия, и тело его под грубой силой больно опустилось на пол, ударяясь спиной о ветвистые плетения сёдзи. Кружила голова от беспокойства, и от страха дрожало сердце, но даже так он прикусывал губу, не подавал ввиду, не… «Страшно. — Но мысль эта кружила в голове подобно туману, что накрыл борозды сознания, невыносимо было осознавать реальность, точно ею она и не была. — Пожалуйста…» Короткий взгляд метнулся на дверь, и моментально парень попытался встать с колен, но только был прижат к плетениям вновь крепкой рукой — удар пришелся прямо на плечо, потом и вовсе пострадало горло, сжатое чужой ладонью. Они издевались и глумились, паршиво праздновали триумф и победу гордости, что превзошла самого сына кампаку, тешили самолюбие издевательствами над тем, кто слабее, кто даже не мог поднять руку в ответ. Тело болезненно ныло от каждого грубого прикосновения, а на глаза наворачивались слезы всякий раз, когда руки их нещадно тянулись к его телу, точно пятная грязью. Противно. Мерзко. Отвратно. Руки его скрутили за спиной, перевязали изодранными лоскутами одежды точно крепкими веревками, и теперь бесплодные попытки побега оборвались. Словно тонкая паутина во мгле ночи вместе с ветром испарилась без остатка, и окружила его лишь тьма кошмаров. Она тянула руки и оставляла продольные шрамы на душе, пятнами облегала тело до мучительного удушения. Руки тех безызвестных павлинов опутывали его до содрогания, водили падко по оголенному телу и задерживались на изгибах. Ликовала их прогнившая душонка, заполненная мерзостью скупости, каждый раз, когда красными пятнами расходились их прикосновения на теле. «Почему ты терпишь это? — Спокойно рассуждал внутренний голос, заглушаемый криками сознания: — Ты мог сбежать, ты мог спрятаться, уйти, уехать, наконец оторваться от гнета власти» А разве есть силы? «Почему нет? — ровно продолжался поток мыслей, — у тебя есть тот, кто проследует за тобой. Тот, кто примет любую правду, кто останется рядом. Но ты как обычно эгоистичен» Жертвовать собой — это эгоизм? «Отчасти» — Блекла она, мысль, в его голове и все больше тонула в криках и бесконечных мольбах: «Страшно… страшно… страшно…! Пожалуйста, я не хочу это терпеть…!» Противостояние сводило с ума, тело разъедали прикосновения и все подобно волне накатило на него в один миг: переживания, воспоминания, крикливая боль и даже немые слезы выступили на краях глаз. Бессилие наплывало с усталостью, и опустошенность в груди теперь ощущалась сквозной дырой без сердца — пустотой, сравнимой с бесконечностью, к которой он даже не мог прикоснуться. Лишь взгляд цеплялся за прикрытые фусума, которые вели в коридор, к свободе, запятнанной незримыми ушами его отца. — Ты слишком смиренный, — недовольно заметил старший и несильно приподнял его за подбородок, вглядываясь в блеклое золото глаз, — тц, не похож вообще на него, понятно же, почему он отверг тебя как сына. Но парень продолжал смотреть сквозь них на запертую дверь, на барьер, который воздвиг словами и который теперь старается преодолеть, однако, — побег? Лишь желание забытых дней, когда совершить что-то было возможно. Когда не истекало время и не мучала боль, сравнимая с тысячами порезов, в то время как они бесцеремонно вторгались в него, покуда он продолжал видеть ушедший и погасший во мраке воспоминаний след, оставленный самураем. Ощущать его присутствие теплой памятью где-то в груди, отдаленной словно эхо в беспроглядном кошмаре тьмы. — Сяо… — неслышно и слабо вылетело из его рта и растворилось в болезненном стоне. — Прости…

***

Холодная рациональность растворилось в беспорядочном беспокойстве, когда две тени гордо вошли в комнату Итэра, косо озарившись на самурая, что следили за ними из-за угла. Неслышно он проследовал к двери и замер у входа, вспоминая слезливый наказ оставить его — это только его проблемы, только его. Но сердце пронзительно ныло от беспомощности, и он хотел ворваться в комнату и забрать его из лап несчастия, однако только сполз спиной по стене и зарылся лицом в ладони. — Что я делаю…? — Терзания вырывались наружу в сиплости голоса, однако он старался успокоить волнительное биение сердца в груди. — Почему ты не можешь просто позволить мне спасти тебя, Итэр? Зачем все эти проявления чувств между нами — почему ты все время отмалчиваешься о них и считаешь это само собой разумеющимся? Почему ты непомерно непонятен? Что я вообще должен делать…? — Вопросы раздирали горло, и он только сильнее сжал пальцы на лице, — чёрт… Глухой стук заставил его вздрогнуть, и пальцы инстинктивно коснулись рукояти катаны и тут же с трудом отстали от плетений, словно онемевшие. С трудом он разжал их и тонко коснулся деревянной стены, где слышны были лишь приглушенные звуки голосов, неразличимых и непонятных. — Итэр… — звал он его, с трудом выдавливая каждый слог. — Почему ты… такой глупец? Вновь он зарылся в беспросветную тьму ладоней, переживая и пережидая бурю печали, что не могла утихнуть в груди. Вместе с порывистым биением сердца она хватала невесомо за горло, и втягивать воздух становилась все труднее. Беспорядочно крутились в голове всевозможные мысли: от простого издевательства до дикого убийства, когда отчетливо прояснялись капли крови на стенах нечистого поместья. Теперь он понимал его осторожность и подозрения, теперь, когда не вернуть тот миг, он понимал его как никогда раньше — всю боязнь и опасения. Понимал его душу, разбавленную чернильными красками недоверия, его тягу, которая отрывочно превращалась в заботу, а иногда и в скромные поцелуи. Он не стеснялся касаться его нежно и топить в объятиях; не боялся по ночи приходить к нему и возвращаться через сад, неясно моля остаться в теплых касаниях утра. Но то лишь мелководье чувств, лишь неглубокая яма перед карьером пережитого страха; теперь понимал. «Почему ты снова терпишь это?! — Крик рвался из груди, но он только припал к стене в порыве бессилия, — Почему, объясни мне? Зачем ты жертвуешь собой во благо другого?!» «Не люблю, когда другие страдают» — однажды сказанная фраза всплыла невесомой мыслью, и тут же исчезла в порыве тревоги. — А разве сейчас ты не делаешь только больнее, Итэр…? — Воздуха не хватало критично, и в густом тумане паники он задыхался, вглядываясь в беспросветную тьму перед глазами. — Будь я с тобой… я разделил бы эту боль… Я… черт… почему, Итэр…? Пальцы его снова коснулись рукояти и медленно оторвались, как-то нехотя и с дрожью, но этого было достаточно, чтобы снова погрузить самурая в бесконечные терзания. Прервал их только болезненный стон и удар, отпечатавшийся сквозь тонкую стену — Сяо моментально отпрянул и с тревогой покосился на дверь. Сквозь сдавленную грудь проступали хрипы, и он беспокойно озирался на плетения коридоров, чтобы было где утаить его, куда скрыть от людских взоров и прижать к себе, успокоить, ободрить. Но он все ещё помнил приказ, все еще мучили его бесконечные сомнения, что тянули по разные стороны — чувства или принципы, что на самом деле так важно сейчас? Что вообще может быть важнее человека и его отношения? Важнее его господина, важнее Итэра? Нахлынувшая слабость застряла сдерживаемым порывом тоски на глазах, и Сяо немощно уперся лбом о стену, скользя сцепленными пальцами, точно сдирая до покраснения — все ещё его тешили устоявшиеся принципы, и тяжел был шаг. Точно расстояние увеличивалось при одном взгляде, и он старался пересилить себя, но лишь погружался в беспросветную тьму терзаний. Они вязали на его руках оковы, удерживали подвешенным к собственным страхам, окропляли кровью и топили, пока дыхание не прерывалось на судорожные вздохи. «Нет… Нет! Нет! Нет! — Молил он тело встать с колен и взяться за рукоять, но лишь ниже склонялся к полу. — Почему я не могу встать, почему?!» «Чувства губят людей, ты знал? — Терзали его мысли, всё больше оплетая сознание самобичеванием. — Это как густая тьма, которая оплетает твое тело, знаешь ведь? И все равно готов бороться за него, готов спасти?» — Он страдает по моей вине… — строго процедил самурай и отвлеченно взглянул на дрожащие ладони, — из-за моего существования. Но я не должен позволять ему страдать в одиночестве, теперь это общее бремя… Слишком жалок. — Я должен что-то сделать, я не должен колебаться… — твердо настаивал он и сжимал пальцы на тканях одеяния. — Он сделал для меня многое, подарил шанс на новую жизнь!.. Слишком слаб. — Итэр… — Ладонью он вновь скользнул по твердым стенам и не нашелся со словами, да и что он мог сказать в ответ немому молчанию? Что он мог совершить на неяркие стоны, просачивающиеся сквозь плетения «тюрьмы»? Только ожидать: ожидать и приближаться, ожидать и не решаться, ожидать, ожидать, ожидать, в бесконечном долгом течении времени раскаиваясь. Пока не послышатся шаркающие шаги по тертым татами, пока он не услышит надрывный стон боли, отрезающий от бесчестных мыслей. Резко хлопают деревянные рамы сёдзи, и двое мужчин в беспорядочно сбитых одеждах следуют вдоль бесконечного коридора, кидая лишь презрительные взгляды на сжавшегося у порога самурая. Шепоты их уже не слышны, и скрылись за поворотом их прожженные властью фигуры, однако все еще тревожно стучит в груди и так боязно подойти, так сложно взглянуть и поверить. Однако ноги через дрожь ступают сами, и единственный взгляд на перипетия бросает его в холодный омут, обжигая ледяным дуновением сердце. Он вновь лежит перед ним, использованный и изодранный жизнью, в оборванных лоскутах, что скрывали последнюю наготу его тела и с продольными отпечатками пальцев по всему телу. И правда, был запятнан и был опустошен, что даже остекленевший взгляд и приоткрытый в немой мольбе рот мог выдавливать только тихие хрипы. — Итэр… — В груди всё рвало когтями, и кружилась голова от неясного кошмара. — Итэр…! — Он звал его чуть громче, и вот совсем близко, касаясь его щеки кончиками пальцев, по которой сползла скупая слеза. Казалось, все они высохли в покрасневшей дорожке, но при виде самурая он лишь отрешенно перевел взгляд на изломанные руки, перевязанные ранее лоскутами и выдавил жалкую улыбку. Теперь слезы не задерживались на кончиках ресниц, и он зарывался в темноте ладоней, жалостливо задыхаясь, пока нежные объятия не обвили его со спины. Неприятно. Но он подавлял в себе это отвержение, позволял касаться оголенной спины и сведенных лопаток. Позволил себе зарыться в бережных прикосновениях и уткнуться в плечо одеяний, навзрыд кутаясь в слезах боли. Они беспрестанно спускались дорожками по его щекам и пропитывали одежду, цеплялись болезненно пальцы в крепкую спину, согнутую разве что под тяжестью его давления. Впервые он видел его слезы, и ими же был обескуражен; впервые настолько сильно он позволил слабости опустить себя, но теперь это не было скрыто пологом маски — сейчас тешат его настоящие чувства, как никогда осязаемые и больные. — Итэр… — он натягивал на него последние лоскуты одежды и взирал из-под ресниц на скованную боль его тела, на проклятый стеклянный взгляд, что сквозь пелену слез взирал на него. — Больше никогда не отталкивай меня… чтобы не случилось, не тяни эту ношу в одиночестве… Но он взирал на него сквозь слезы с жалкой выдавливаемой улыбкой и в тишине ночи лишь всхлипывал, утирая бесконечно рвущиеся наружу слезы. Тогда рука самурая мягко подцепила его за подбородок, и пальцами он медленно прошелся по дороге тоски, иссохшей на его коже — что-то не давало покоя. Слезы. Казалось, он видел их раньше, ощущал эту незабвенность прожжённой печали. — Теперь всё будет хорошо… — Он не стал расспрашивать его и терзать еще более, лишь потянулся губами ко лбу и медленно замер в волнительной тревоге, в конце концов просто оглаживая ладонями его макушку. — Только, пожалуйста, не жертвуй собой во имя другого, ты заслуживаешь лучшей жизни, чем быть игрушечной куклой судьбы и людей… Итэр, — он прильнул к нему лбом, — ты заслуживаешь чужой любви и заботы, как и все люди… Ты не отличен от других… и все также владеешь чувствами и эмоциями… Поэтому перестань, пожалуйста, Итэр, хоть раз послушай меня… хорошо? — Прости… — хрипло выдавил он и скованно уцепился за его одеяние, пока самурай не закутал его в хаори, скрывая наготу, — за это… — Скупая слеза вновь скатилась по щеке, и он моментально утер её локтем. — Прости… Мне тяжело просить прощения… Я… хотел сбежать, правда… Но мне было страшно… Он мог причинить вред тебе, разлучить нас… Но, знаешь, больше всего я боюсь потерять именно тебя… Больше всего, Сяо… — Я понимаю, — он сочувственно опустил взгляд на дрожащие руки и накрыл их своими ладонями, крепко сжимая. — Теперь я понимаю тебя, Итэр… Конечно, мне все еще предстоит узнать о тебе немало, но больше не молчи, хорошо? — Он прижался к нему сильнее, вслушиваясь в биение сердца. — Больше не смей… — Ты беспокоишься… — жалкая улыбка скользнула по его лицу и он бессильно сполз на пол, кутаясь в содрогающийся от боли комок. Тело все еще ломило, и ныло от беспокойства грудь — во рту копошился противный привкус крови, и учащенно остро пронзало возле сердца. — Сяо… — позвал он тихо напоследок, цепляясь за раздирающую боль в груди, — ты знаешь, это ведь не первые мои слезы перед тобой… — Итэр… — В горле заседает противный ком, но теперь на зов его никто не отзывается — слишком глубока была нанесенная рана, и слишком долог его бесконечный сон, похожий на укрытый снегом пейзаж. А снежинки все кружили как слезы, что во сне казались застывшими на морозе каплями хрусталя.