Атараксия чувств

— Отчего же ты грустишь? — приторно-нежно ладонями тянулось к нему непонятной формы пятно тела, изредка выдавливая проказливые вздохи сочувствия. Погруженный наполовину в бесформенную ванну, доверху наполненную кровью, в которой растворялись теперь двое, он оставлял отпечатки тьмы на его груди, словно в попытках разрушить невидимый барьер души. Излапанный алыми пятнами мальчишка все ближе подбирался к нему и льнул, высвобождая всю насмешливую ядовитость, коей был одарен. — Что так печалит твою душу, бедняжка? — он язвительно отдергивал его от сторонних мыслей, все дальше пробираясь по груди. — Ты не весел и не груб, что же так погрузило тебя на дно пучины? — Я убил его. — надрывно выдохнул самурай, откидывая голову на деревянные бортики ванны. Из-под толщи окрашенной в красный судьбы выглядывала лишь верхняя часть, теперь изнеженная ладонями тьмы. — Это моя вина. — Убил кого? — Любопытствующе взглянуло на него бесформенное тело, что продольными линиями расплывалось в его сознании. — Дорогого мне человека. — Сиплый голос лишь больше пробудил в нем вину, и он зарылся в беспросветную тьму ладоней. — Ненавижу. — Строгий голос на миг напряг горло, и самурай отчетливо ощутил расходящиеся по шее ладони тела. — Убил кого? — Надавливал он всей натурой, и мрак угрозы проникал в самую грудь до волнительного стука. — Коноэ Итэра, — отчеканил он каждый слог, после задрожал его голос, и в немой попытке успокоить себя он прикрыл глаза. Но только ощутил прикосновение слезы, что скатилась по щеке в молчании комнаты. Саркастичный смех раздирал горло бесформенного тела, однако мальчишка сочувственно утер его слезу ручонкой, подбираясь к уху и нашептывая: — Ты убил их всех, Сяо… Разве не помнишь? Любой человек, идущий вместе с тобой по пути, теряет жизнь… — Хитро он коснулся его губ маленькой ручонкой и начал расплываться в устало прикрытых глазах. — В тот день ты оборвал нить жизни, окрасил путь кровью… — Он был поход на сгусток тьмы, бесформенную слизь, таявшую на глазах в пятнах крови. — Ты забыл меня, ты не помнишь! Ты отвергаешь то прошлое, с которым не примирился! Пальцы крепко цепляются за плетения катаны, и он следует по темным коридором старого особняка; следы его нескончаемым путем остается на плетенных татами, но он не обращает на это внимания. Обнаженное лезвие отражает в полутьме прогнивший взгляд, однако он даже не замечает этого. — Ты убил их всех! — Беспрерывно твердит исчезающая тень прошлого. — Ты убил меня, Сяо! Ты убийца. Холодный блеск лезвия обнажается перед спящими, и охотничьим взглядом он оглядывает тела — замирает перед горлом и в момент кровь орошает постель. Алые пятна похожи на бусины — они осыпаются на пол по капле, когда подверженный смерти человек вырывается из оков сна. — Неблагодарный сын…! — Рукой мужчина удерживает рану, но все напрасно, его минуты жизни считаны. Бесформенное тело расплылось в эфемерном свете комнаты, и нахлынувшие воспоминания породили новые вместе с глотком крови, перемешанной с кошмарами прошлого. Этот мальчишка и был его кошмаром, похороненном в забытье. Катана вновь рассекает плоть, и хрипы стихают, превращаясь в конвульсии — женщина со страхом жмётся к стене, даже не зная базовых принципов боя, лишь тешащая себя надеждами, что всегда будет под защитой покровителей. — Урод… — Она выдавливает строго, но только сильнее кутается в объятия страха. — Не подходи! По капле стекает с лезвия кровь — кап-кап, кап-кап, как выливается за борт ванны эта намешанная примесь прошлого, похожего на отражение утерянной действительности. В безмолвии дрожь покрывает ладони и сбивается дыхание. «Ты убил их, Сяо» — нежный голос парня не дарит утешение, сколько наносит новые раны, и самурай погружается во тьму примеси прошлого, которая утягивает его на дно. Слезы украшают его щеки — щеки неизвестного мальчишки, который от страха не может пошевелиться, но продолжает настойчиво сдерживать его от следующих ударов. Перепачканный в крови он защищает изрезанные трупы, на которых не осталось живого места, и неслышно шевелит губами. Журавль на его груди — серебристая подвеска — отражает затуманенный взгляд, однако он отводит его в презрении и отбивает незнакомца, осточерстело взирая на свалившегося навзничь слабака. — Зачем ты защищаешь их? — твердый голос разрезает безмерную тьму тишины, однако хрупкий мальчик лишь отползает назад в страхе, когда он надвигается на него с обнаженной катаной. — Скажи, зачем? Зачем ты жалеешь незнакомых тебе людей? — Никто не заслуживает насилия, — дрожит его голос и сжимаются на груди руки, однако лезвие уже пробирает холодом по горлу. — Я не знаю, что они вытворяли с тобой… Но даже ответ насилием на насилие породит замкнутый круг… страданий. Воздуха не хватало совсем, и погруженный в беспросветную пучину самурай терял догорающую надежду, очертания тела расплывались в зареве кровавого прошлого. Отчетливо он помнил иной ход событий, отчетливо представали перед ним совсем другие картины, но что теперь? Быть может это просто искажение его мыслей, погрязший в безызвестности сон? «Самурайское общество подтвердит, я виноват, но так ли было на самом деле?» — он помнил его слова, помнил скатывающиеся слезы, размытые по щекам. Этот человек плакал вновь, терзал себя мыслями о грешности насилия и несправедливости, пока не впадал в забытье, покалеченный нестроптивой болезнью. Этот ребенок растирал застывшие дорожки и выдыхал судорожные всхлипы, пытаясь защититься и защитить. «Как так совпала жизнь, что именно ты стал тем, кто освободил меня? А я тем, кто испытывал к тебе неприязнь за собственные ошибки? Почему за все приходится расплачиваться кому-то одному?» — Ну как расплачиваться… — Однажды на энгаве произносил он, любуясь отражениями бесконечных звезд. — Возможно, это карма? Ты ведь знаешь об этом, что мы просто жертвы предыдущих личин — они творят, а нам воздается… Впрочем, это ведь не ответ? «Нет» — Ха-ха, — слабый смех сорвался с губ, и Итэр устало перевел взгляд на плетение узоров ладони. — А знаешь, мне иногда кажется, что жизнью мы платим за собственное счастье. Возможно, в каком-то недалеком будущем мы обретем то, что загадали… Но ведь приходится чем-то жертвовать? Ты ведь прекрасно осведомлен, что в праздники и молитвы возможно пожелать чего-нибудь? Например, повесить тандзаку на Танабата… А для исполнения нужно что-то отдать… «Тогда это зовется взаимовыгодным обменом» — Правда? — он милостиво взглянул на него и одарил мягкой улыбкой. — Тогда я не пожалею об этом обмене, что бы у меня не украли. «Итэр…» — М-м? –заботливо потянул он, и во взгляде его читался нежный трепет. «Нет… ничего, главное, чтобы ты был счастлив…» Но, кажется, он задушил это счастье собственными руками, порвал связывающие их нити и последние слезы, что красноречивым отпечатком выжгли плечо. Ровно как и в тот проклятый день, когда они оставались на его залапанной кровью ладони, размывая красноватые подтеки. Он лишил его того счастья, обрекая на вечные страдания совести и тревоги. Счастье… что это за хрупкая вещь? Кошмар закончился с ласковым касанием слабого света, исходящего от зажженного андона из коридора. После трагичного инцидента минуло несколько дней, и на пробуждение Итэра можно было только возлагать надежды, учитывая, насколько сильно в груди его разрасталась отчаянная боль. Самурай терпеливо охранял его покой и безопасность, часто задерживая взгляд на изгибах мокрых ресниц — во сне тот снова безутешно страдал, качаясь по волнам бессознательного. Только сегодня нагретая постель предательски остыла, и погас давно зажжённый андон, погружая комнату во тьму ночи. Осмотревший покои, Сяо только неутешительно покачал головой и последовал далее по плетениям коридоров, при входе находя красный зонт и раскрывая его на ступенях. Слишком холодным выдался ноябрь, и удивительно кружили лепестки снега, засыпая шапками кроны деревьев и баюкая крыши поместья. Хлопья облепляли и красный зонт, покрывая его тонким слоем зимнего чуда — вот только последнего и не было, только кровоточащая боль, сжимающая грудь. Он нашел его в отдалении поместья, укрытого немыми ветвями опавших листьев, разодетого в осеннее ёги, которое сползало по плечам, представляя оцарапанную кожу. Стеклянный, как у мертвеца, взгляд легко скользнул по приближающемуся самураю и тут же отступил, вновь касаясь зеркальной поверхности пруда. Хлопья снега давно укутали его фигуру в зимних объятиях, однако даже холод не мог прогнать его из этих краев. Дыхание обращалось в легкий пар, и он смотрел на него завороженно, точно впервые видел взвившиеся клубы мороза. — Итэр…. — Красный зонт загородил его от ненастья, и самурай слегка коснулся промерзшего плеча, с трудом взирая на красные полосы. — Давай вернемся домой? «Главное, чтобы ты был счастлив…» — Убери его от меня, — сиплый тембр прервал тишину, и Итэр крепко сжал пальцы на одеяниях. — Итэр… Ты замерзнешь. — И вновь касание, теперь теплее — он попытался согреть его в объятиях, но тот только уступчиво отстранился, со скудной улыбкой продолжая: — Не стоит… «Главное, чтобы ты был счастлив…» — Ты достаточно намучался, и я даже не могу представить твою боль, но, пожалуйста, давай вернемся… твое здоровье… — Всё хорошо… Быстрее замерзну, быстрее лишусь жизни… — Однако в противовес словам в уголках глаз его собрались по капле слезы, которые он старательно утер. — В какой дом я могу вернуться, а, Сяо? Скажи мне, куда мне теперь идти…? Поэтому отпусти, не держи меня… «Главное, чтобы ты был счастлив…» — Итэр…! — Всей фигурой он вырос перед ним и сжал окоченевшие ладони. — Ты… Хочешь пожертвовать собой до конца?! — Волнение вылетело на повышенном тоне и Сяо осекся, наблюдая за слабой реакцией парня. — Ты постоянно защищаешь других от непогоды, и сам подставляешь лицо буре… Но не пора ли одуматься, присмотреться к себе? Ты нужен себе, ты нужен мне, Итэр… В конце концов, как ты и говорил, найдутся люди, что продолжат с тобой путь. Знаешь, я терзаюсь мыслями, что именно я лишил его тебя, что тогда… что сейчас… все происходит именно по моей причине… Я каюсь в содеянном, прошу прощения перед тобой и всеми, кто страдает по моей причине… Но понимаю, что от прошлого остался лишь пепел, оно сгорело, Итэр… Мне сложно выразить свои чувства словами, мне трудно поддержать человека, мне правда тяжело… и я совсем не имею представления, как ты отреагируешь на мои высказывания, когда я даже не могу связать предложения в единый смысл… Знаешь, меня и правда продолжительно мучал кошмар: о том прошлом, что давно утеряно, о том, что я свершил… Я… правда убил их? Мне до сих пор сложно в это поверить, и мои воспоминания больше похожи на написанные кем-то истории… Но, знаешь, я пытаюсь, я стараюсь примириться с этим… И ты подарил мне надежду, подарил новый чистый лист, на котором я начал писать эту жизнь. Ты тоже перечеркни… прошлое, перелистни страницу… Забыть такое тяжело, несомненно, но я буду рядом с тобой, чтобы хоть как-то разделить эту боль… Поэтому… пошли домой Итэр, в тот дом, где есть я. Выжидательно тянулись минуты, и могильное молчание точно оттягивало время казни, однако вслед за этим послышались всхлипы. Разбитые мечты и перечёркнутая реальность — все это было слишком тяжело, чтобы принять за раз… Хотя он должен был давно смириться, что жизнь его раз за разом теряет ценность, что постепенно гаснет ее огонь теплоты в промерзлых ладонях, но все равно хватался. Хватался до тех пор, пока не отпустил, пока не разнял руку от обрыва, на котором повис, отдавая себя во власть пенистых течений смерти. Только вот попасть в их объятия так и не удалось, и ладонь крепко схватила его там, на склоне, пытаясь вытянуть обратно. «Пошли домой — в тот дом, где есть я» Слеза, казалось, замерзла, так и не успев сорваться, однако плечи его вздрагивали от боли, которая разъедала душу — он дрожал от холода, что пронял его до костей, и только согревающее тепло самурая спасало от обморожения. Он дрожал от безысходности и страха, что объяли его промерзшую болезнью душу, он томился в неразделенной печали совести. — Давай вернемся… — повторил он вновь, прижимая его к груди, пока тот цеплялся за ткани его одежд. — Уже поздно… Сяо смотрел куда-то вскользь: на овеянные морозом выступы забора, на качающиеся деревья, которые точно покрылись ледяной корочкой, на замерзшую гладь стеклянного пруда, где больше не плескались красками кои. С приходом холодов угасает жизнь, как последний огонек догорает на разведенном костре охотников, когда те погружаются в невольный сон; с приходом зимы она замирает, и только писанные белоснежной пастелью картины сменяют пору желтизны. Время течет незаметно, истекает и испаряется, как слабое дыхание людского тела, как последний вздох перед погружением. Он вновь держал его в объятиях — хрупкое тело, что боязно льнуло к нему, обнажая старые шрамы, не пережитые болезни и прочее, что как-либо ломало его изнутри год за годом и морило раз за разом. Солнце не гасло, больше ничего не таило, нашептывая немые строки сожалений, что застревали в легких невнятным выдохом. В объятиях ночи было свободно, в её лабиринте проклятий вдвоем было не так боязно. — Мне страшно, — выдавливал он сквозь силу, цепляясь пальцами за ёги и стягивая с плеч. — За себя и за тебя… Мне страшно, что будет после… Всё ведь изменится, так? — Всё меняется каждый день, — заметил самурай и обвил руками его грудь, прижимая ближе к сердцу — отчего-то так теплее было внутри, словно из искры разгорался костер. — Мир он изворотлив: сегодня существует, а завтра исчезнет, словно его вовсе не существовало. Словно он прямая линия, что неукоризненно ползет вверх, и, получается, что каждая её точка — единственный день, который мы проживаем. Просто не думай о том, что свершилось и том, что свершится после… Жить нужно сейчас, Итэр… — Но ты понимаешь, что это невозможно забыть… Хотя… — он выдавил сиплую усмешку и сильнее вцепился в одежды, — я сам в этом виноват… Не бери всю вину на себя, хорошо…? — Ласковая улыбка на миг озарила его лицо, но это была лишь завуалированная печаль, что крылась за маской — он все еще не отринул ее, он все еще… — Лживый… — самурай безнадежно склонился к нему, прижимая к щеке его вытянутую ладонь. — Тебе ведь тяжело, и ты продолжаешь улыбаться. Те продолжаешь прятаться за маской, но ведь я знаю настоящего тебя… Тогда к чему эти притворства, Итэр? — Человека сложно изменить лишь словами, сложно переубедить не делать что-либо взращенное десятилетиями, пока он сам не захочет того… А некоторое, — он болезненно сглотнул, — приходится выводить годами… Не все так быстро, — он мягко убрал ладонь и жалобно улыбнулся, — это ведь привычка… Разве постепенно она не раскалывается? — мягким шёпотом выдавливал, — конечно… распадается, просто для обладателя такой защиты это неприятное чувство уязвимости… Он вновь забвенно улыбнулся и сам потянулся к понуренному самураю, касаясь губами лба в невесомом поцелуе. — Но ведь не я один таю секреты, м-м? — Лицо Сяо в темноте покрылось невидимым румянцем, и он смущенно скрыл взгляд за пологом ресниц. — Прости за тот случай… Порывы чувств иногда бывают бесконтрольными… — Итэр слабо огладил его макушку. — Давай договоримся, что вина за это освободит наши плечи, хорошо? Просто… это свершилось, так? Просто я это допустил… — Итэр, — он в ласковой строгости одернул его от поспешных мыслей и прижал к себе за талию — неудобно и неказисто, зато внутри огнем полыхало сердце. — Перестань говорить об этом, перестань… Всё будет хорошо… только хорошо… — Он утыкался носом в его шею, боясь разнять объятия, боясь, что он уйдет. Лечить человека от прошлых страхов — филигранная работа ювелира, что кует осколки воспоминаний. Каждый скол как выдернутое из груди сердце, что орошает болезненное прошлое кровью и насыщает красками сожалений, — утончен и красен таящимися в них событиями. Их нужно рассмотреть под лупой беспристрастно, чтобы принять и излечить. А потом нужно отпустить, как стремящийся к небу обрывок стихотворения о нелегкости жизни, и написать новый, яркий и мягкий.

«Как под окном зимой суровой

Пылают снежные кусты.

И как тоска слезой понурой

Стекает в пришлые мечты.»

Заковыристые строки образовывались в единую картины мыслей, но Сяо не слушал эти плетения предложений, теша себя мыслями лишь о том, кого удерживал в руках. Кто боязно дрожал от холода и страха, хромал от нанесенных ран и сдерживался, в конце концов кутаясь в пучине мягких объятий. — Всё будет хорошо, ты мне веришь? — шептал самурай в немой тьме, однако дрожь выдавала его волнение — а может ли он загадывать наперед? — Только, пожалуйста, не молчи о том, что переживаешь в одиночестве, ты ведь больше не один. — Сяо… — дрогнул его голос, и скованно он сглотнул застрявшие слова, — прости… — Вновь круговорот переживаний захватил грудь, и Итэр болезненно обмяк в его объятиях, неловко вздрагивая от каждого прикосновения. Тело его холодно, как лед, а взгляд тяжелый и нависший из-под ресниц — он взирал на него с прощальной тоской, точно перед длительной разлукой, а после прятал за золотистым пологом. Боль проедала грудь, но он все равно старался натянуть безмолвную улыбку, что криво чертила изгибы губ. Объяли его толстые покрывала, простившиеся с теплом его тела, и самурай старательно прикрыл его глаза ладонью, напряженно всматриваясь в тяжелое дыхание. — Отдохни… Ни о чем не следует переживать. — Но чувства внутри тревожно прогорали, взывали об обратном, и он только с сожалением прикрывал глаза. Спустя секунды отчетливо на ладони отпечатались слезы; немая дорожка сползла по виску. — Итэр… — слабо выдавил тот и кончиком пальца утер сорвавшуюся каплю. — Всё пройдёт… И даже боль утихнет в груди… А пока засыпай, я буду охранять твой сон… Спи сладко и ни о чем не думай… Итэр.