Атараксия чувств

Промерзшие и покрасневшие от мороза руки согревало дыхание, тянущееся изо рта. Одетый в белоснежный хантен с росписью красноватых цветов глицинии, парень медленно шествовал по белоснежному саду, укрытому снежным покровом, и с тоской озирался на безлюдном просторе. Где-то в высоком заборе обнаружилась лазейка, — деревянные крепления размякли от обильных дождей и теперь держались слабо, — Итэр аккуратно протиснулся сквозь тонкую щель. Перед ним стелились бесконечные горизонты лесных массивов, убаюканные снежной колыбелью, словно чистый холст, на котором еще не оставалась кисть человеческой фантазии. Небо точно прозрачное, лишь с оттенками хмурости, что мраком легли на не упокоенную душу Аматэрасу. А бескрайний океан белизны блестел и точно искрился, словно тонкие осколки мешались под ногами с рыхлым слоем. Тянулись вереницей небольшие следы его гэта, украшенные чудной резьбой, в направлении замолкшего в тиши леса. Ветер стих, и только мороз пробирал по коже и щипал щеки так, что выступал розоватый румянец. По дороге небо заволокли тяжелые тучи, и природа медленно погрузилась в темный мрак очередного дня, тянущегося подобно слезе, что иной раз застывала на его щеке кошмаром. В душе вновь что-то разъедало с невероятной тоской, и ныло от губительного одиночества сердце, отдавая глухими ударами в груди. Не раз он оглядывался на бесконечную вереницу тянущегося следа, но все равно неустанно следовал вперед. Пока расползающаяся белизна пролеска не очертила на хмуром небе угрожающие контуры высоких крон хвои, и трескучий звук не рассеял глубокую тишину. Лес — точно погруженный в бесконечный сон ёкай. Приветливым безбрежьем встретили его знакомые стены храма, и белизна приятно легла на заспанные торо, как белая шапочка. Пальцами он медленно обогнул каменные ипостаси кицуне с хитрыми мордами, глядевшими ему в след, и по тонкому мосту отправился к голым ветвям винограда, огибающим деревянную лавку. Небольшие насыпи коснулись и её, а тонкие лозы виноградника уныло и одиноко глядели во всем единообразии пейзажей. Однако в зимнюю сказку здесь тоже свой уют. — Как быстро минуло время, не так ли? — Он говорил это скорее себе, мягко обозревая окрестности, покоящиеся в долгом сне. — Совсем недавно здесь цвели головки лотосов и отражалась луна в водном зеркале… А теперь лишь сумбур снежной погоды… Хах… Потускневший взгляд легко скользнул по морозным насыпям, и ладонь бережно загребла комья снега, вылепливая два крошечных шарика. Аккуратно он расположил их друг на друге на плетениях лавочки и с помощью камушек возле схода троп вылепил глаза и рот. Маленький снеговик взирал на него одиноко, двумя немигающими глазами упрекая создателя. — Я тебя понимаю, — с горьким смешком выдавил он и присел на колени на сырую землю, укладывая голову на скрещенные руки. — Даже не представляешь, сколько лет я был одинок… «Ты больше не одинок» — сказанные самураем слова грели душу в зимние дни и мягкая улыбка на миг сменила ненастную сырость боли. — Правда сейчас… у меня есть дорогой человек. — Ледяная рука, покрасневшая от грубого снега, вновь наскребла небольшую горочку, и пальцы ловко вылепили маленького друга. — Как тебе… теперь не одиноко? Первый снеговик загадочно улыбнулся и смерил его пустым взглядом, однако теперь, рядом с другим, он выглядел менее подавленным. Второй отстраненно взирал куда-то вскользь создателя, на тянущуюся за ним пустующую тропу моста и оставленные следы, точно пытаясь отследить путь. Тянущуюся в прошлое нить его судьбы, которая, как шаг, пронизывала всю его дорогу от рождения до нынешнего времени. С тоской Итэр всмотрелся в бездушные детали снега и пологом ресниц прикрыл золото глаз. Пальцы его легко скользнули в карманы теплого хантена, и он зажмурился, зябко вздрагивая от налетевшего порыва хлопьев со снежных покрывал деревьев. Пушинки растаяли на лице, обдавая холодом щеки, и дыхание на секунду замерло, клубясь внутри ласковым теплом. — Знаете… — он обратился к вылепленным снеговикам с чутким сочувствием, — насколько долго мучить может разлука? Насколько сильно может разъедать любовь? — Голова несильно закружилась от выдавливаемых переживаний и Итэр медленно выдохнул, горько оборачиваясь на выделенные следы его ног. — Молчание иногда болезненнее действия, я устал… Я устал молчать и ждать, хотя понимаю, что это необходимо, — тоска скребла горло, и на кончиках ресниц замирали слезы — или это был растаявший снег? — Восемь лет я терплю и молчу… Я устал… — Он зарылся лицом в ладони и скованно выдавил, глядя на двух снеговиков: — Можно ли устать от жизни…? Поверите ли вы мне, что восемь лет подряд я ждал… ждал и надеялся, что однажды загаданное мной желание исполнится… Оно и правда исполнилось, да, но сколько бед понесло за собой… За счастье нужно платить, но такова ли его цена? Такова ли цена моей любви? Восемь лет… с того момента и поныне…почему я не мог проститься с ним? С тем потерянным ребенком, который жаждал людской заботы… Он помнил безнадежность, осколком засевшую в темных глазах ребенка, что остро взирал на него сверху вниз; кровь на одеяниях, которой тот окропил его тонким лезвием — но он был слишком пуглив и боязлив, чтобы успокоить его. В тот раз ему предназначалась совершенная иная роль наблюдателя, лишь по воле случая вступившего на сцену. Роль декорации, которая не должна была касаться того дела, того человека, что после совершенных убийств, страшась собственных деяний, отполз к стене и вжался в угол, окровавленными пальцами цепляясь за лицо. «Люди не должны платить насилием за насилие» — подобная мысль в тот момент терзала тело и, несмотря на страх, он подполз к ребенку, вздрагивающему в истерике, и бережно потянулся. Холодный блеск катаны неподалеку все еще безрадостными мыслями отпечатывался в сознании, и испуганными глазами маленький дьяволёнок взирал на тянущийся к нему лик солнца. Однако тьма сгущалась лишь сильнее, и наконец все пережитое мертвым грузом свалилось на плечи ребенка, который провалился в беспамятство. Жалостливо тогда он скулил в беспробудном сне, и жизнь его далее лишь сплошной страх. Итэр еще помнил то исхудалое тело на площади, побирающееся вместе с эта, измазанные в пыли и грязи дорог. Монета всегда попадала в мешковатую корзину, и он, нарочно сбегающий из поместья на свободные улочки города, делился с ним лишь малым, что имел. Сердце сжималось от переживания, и, возможно, он спутал это с нечто более сокровенным, но в тот момент он хотел оказаться рядом, хотел утянуть его за руку из захудалых районов и прижать, обнять и не выпускать. «Никто не заслуживает страданий» — Однако остановить их никто не может: мир не может быть однородно счастливым и довольным. Бедные всегда будут довольствоваться малым, храня последние крохи монет как драгоценность, богатым вечно будет не хватать власти, что кружит голову. Общество всегда будет разделено, и этого не исправить, систему не перекроить. Сейчас он вспоминает об этом с утерянным сожалением, и, быть может, в тот момент он и правда мог протянуть ему руку, спрятать во внутренних комнатах поместья и укрыть от падких взоров общества, клеймящего его убийцей. Впрочем, разве в этом не было истины? Просто никто из двоих так и не смог ее принять до тех пор, пока не всплыла наружу острым колом, пока измененная временем и слухами память не дала сбой. Конечно, правду предпочли бы утаить где-то на далеком горизонте, возможно, ещё в княжестве Тёфу и переписать на свой лад, но играет ли это роль сейчас? Когда он здесь в поместье, рядом с ним восседает и озаряет мирным взглядом — так ли это важно, цепляться за минувшее прошлое? — Возможно, мне не стоит жалеть о том, что уже свершилось, все позади… Сейчас мы… довольно-таки близки… Но держать в себе восемь лет эти чувства — настоящая пытка. — Пальцы его ловко крутили новый шарик, и он задумчиво смотрел на двух снеговиков, выдавливая слабую улыбку. — Странный я, да? Медленно он оторвался от созерцания и мягким касанием взгляда вновь прошелся по вылепленным человечкам, покидая их все тем же мерным шагом. Гэта его утопали в снежном покрове, и тянуло холодом от поднявшегося ветра, окрасилось с тучами небо в беспросветный мрак. Вечер набегал с особой тоской, и первые фонари зажигались вдали, где отпечатывалась средь белоснежного холста тень поместья. Он замер перед самой лазейкой и вновь обернулся на запорошенную вереницу шагов, подхваченную морозным ветром, и слегка склонил голову на бок. — А возможно все же стоит жить сейчас? Тем более скоро наступит день, когда я впервые открыл глаза… иронично же… Новый год жизни — новый лист, исписанный старыми каракулями. От них ведь уже не скрыться? — Взгляд скользнул куда-то вдаль, в центр города, и мрачно застыл. — Я никогда не пойму тебя, отец, неужели я обязан предать любовь? Поместье встречало вновь безрадостными красками белизны, однако здесь тяжелее был воздух, точно сжатый людскими молвами и взглядами. Вдыхать полной грудью было трудно, и на плечи, казалось, опускались новые тревоги и заботы, похороненные в кипе бумажной работы, которую он отказался рассматривать ближайший месяц — потом это и вовсе не пригодится. Безнадежная улыбка застыла на его лице маской, и Итэр опасливо проследовал к комнате через мощенную тропинку сада, высматривая во тьме слуг или иных посторонних взглядов. Не успела утихнуть позади надвигающаяся метель и захлопнуться сёдзи, разделяющее морозное ненастье и теплоту комнаты, как тело его оказалось сжато чужими объятиями. Не успел он очнуться от нелегких дум, как ладони обвили его спину и сжали теплый хантен, цепляясь за толстый покров ткани. Самурай прижимался к нему всем телом, тоскливо уткнувшись лицом в его плечо, и незаметно для себя облегченно вздыхал. — Где ты пропадал, Итэр? — надрывистый и хриплый голос опалил уши, и Сяо всмотрелся в расплывающуюся тьму сада. — Я не находил себе места весь этот день… — Всё хорошо, — ласково он успокоил его, вплетаясь пальцами в пряди, — всё в порядке, Сяо… — Губами он легко коснулся его виска, и самурай невольно застыл, в волнении отводя взгляд. — Самое главное, чтобы это не было очередной фальшью… — горькие слова застряли в глотке, но он сумел выдавить их, сплетая их пальцы и утягивая его в тепло комнаты. — Прости меня… Я боюсь теперь любого твоего шага, точно он последний… мне правда совестно за это недоверие, но… — Оно обоснованно, — с мягкой и натянутой улыбкой ответил ему парень и застыл среди комнаты, опуская взгляд. — Я не виню тебя за это, нет, так даже лучше… Так правда будет лучше… — Итэр… — напряженно сжал его ладонь самурай, терзаясь вновь от скребущих в душе когтей тоски. — Почему так сложно прямым текстом сообщить, что… — Желаю, чтобы ты переживал за меня? — Улыбка все еще застыла на его лице в противовес пустому взгляду, который немигающе взирал прямо в темные глаза самурая. — Считаю это маленьким эгоизмом, который мне тревожно афишировать… Я ведь тоже имею некоторые секреты, Сяо… Он лукаво склонил голову на бок и легко выскользнула его рука из переплетенных пальцев. Под лихорадочный взгляд самурая он сбросил с плеч теплый хантен, и на пол упал обвязанный вокруг талии плотный оби пепельного цвета — он стоял в одном легком кимоно и степенно смаковал единственную мысль, которую мог допустить. Розоватые от мороза щеки незаметно слились с легким румянцем, и как будто печальнее стала его улыбка, натянутая до предела. — Сяо… — неслышно он подошел к нему и коснулся щеки, вглядываясь в безутешный взгляд того, — простишь мне маленькую пакость…? — Для тебя что угодно… — сипло потянул он, ощущая, как холод ладоней покинул его кожу. Попытка схватить его за ладонь обернулась неудачно — Итэр извинительной улыбкой прочертил невидимую границу, которую сам же стер. По коридору они шли подобно статусу — между ними эфемерная ступень положения — под дикие и даже шаловливые взгляды слуг, которые тут же отводили его, когда встречались с насупленным самураем, что тянулся следом. Эти стены, казалось, стали еще тоньше, настолько, что каждый тяжелый вздох, который выдавливал Итэр, просачивался сквозь них подобно воде. И когда отступили вопрошающие взгляды и облепили его бесконечные плетения коридоров, он точно начал задыхаться от тревожности, что проникла его в мысли. Глубокий вдох и быстрый выдох — он старался не поддаваться панике, но маячащие перед глазами несчастные картины плотно укоренились в его сознании. — Итэр, — он старался его поддержать и протянуть руку, но тот только боязно отпрянул, грузно выдыхая. — Всё позади, всё хорошо… — Ладонь так и замерла в воздухе, и самурай терпеливо ожидал, пока парень осторожно не обвил ее, медленно примкнув в объятия. Стиралась начерченная чернилами их линия и расплывалась, точно никогда ее не существовало, — он возводил ее вновь и разрушал, мечась меж двух огней собственных чувств. Как слабый огонек разожжённого наспех костра, который гас от легкого дуновения и разгорался вновь с прежней силой, когда к нему протягивали промерзшие ладони. Он грел всех, но только постоянно забывал о себе, теперь теряясь в догадках, собственно, в чем же состоит его счастье? Итэр вел его в небольшую ванную комнату, пропитанную сырым запахом древесины, и из-под нахмуренных бровей озирался, точно отслеживая безмолвные шаги следом. Но со стороны все это казалось большим засевшим страхом, и Сяо только сильнее сжимал его дрожащую ладонь, в тишине продолжая следовать за ним. Седзи захлопнулись с характерным треском от применённой силы, и парень сполз по деревянным плетениям спиной, молебным взглядом взирая на возвышающегося самурая, который поравнялся с ним. Ладонь мягко прочесала его челку и замерла на макушке — Сяо тяжело выдохнул и приник к нему лбом, заглядывая в золотистые глаза. — Заболеешь ведь… — заботливая настоятельность подарила некоторый покой, и ресницы легко скрыли бережное золото глаза. — Опять решил пожертвовать здоровьем, но ради чего? Но тело было неподъемным грузом, и участившиеся вдохи скребли его глотку точно острым лезвием — отпечаток крови остался на ладони вместе с сухим кашлем, и парень болезненно прикрыл глаза. Бледность лица не читалась в полутьме комнаты, где тяжелый горячий воздух облепливал тело; становилось невыносимо душно и в то же время до крайности тепло. Легкая одежда пропиталась влагой и теперь приклеилась к телу, а они все еще не разрывали нить тишины, повисшую между ними. Вода была на грани деревянных краев. Подогретая дровяной печью, она пускала тонкие нити пара, раскаляя измокшие стены маленькой комнаты. Самурай коротким взглядом отыскал таз и медленно зачерпнул воду, вглядываясь в изнеможённое отражение в водной глади. Тихий вздох рассеял тишину, и всплеск воды разбился о кафель пола — промокший до нити парень только поднял взгляд на Сяо и слабо рассмеялся. — Тебе не обязательно выдавливать радость, — настороженно произнес тот, однако Итэр все же поднялся с пола и приблизился к нему вплотную, бережно прикрывая его глаза. Ресницы щекотали ладонь, и он продолжал тешить себя немыми надеждами, произнося: — Ты научился читать меня… — Взгляд его скользнул вниз, на промокшие одеяния и он вновь прильнул губами к его уху. — Отвернешься ненадолго? — Я лучше выйду… — хрипло выдавил самурай в смущении, однако тот легонько подтолкнул его вперед, пока Сяо не ощутил дыхание паров. — Итэр… — Ты ведь сказал, все, что угодно… — напомнил он с маленьким лукавством и вновь оставил невесомый поцелуй на виске, взглядом скользя по напряженным губам самурая. Но его тело уже болезненно погрузилось в ванную, и вода плотно облепила его тонкое косодэ темных цветов. Взгляду его предстала полутьма, в которой Итэр бережно заплел волосы в высокий хвост и легко стянул промокшее кимоно — ткань соскользнула с плеч, и перед ним он вновь стоял по пояс обнаженный, все еще решительно стягивающий последние детали. Самурай моментально отвел взгляд куда-то в сторону, забывая про неудобства мокрой одежды, однако теперь этот образ укоренился в его сознании смущающей деталью — он все еще был слаб перед ним. Всё еще от одного мимолетного взгляда в груди взыгрывает и бушует буря непокорных эмоций, непоколебимо пытающихся донести до него что-то. По водной глади разошлись волны, и Итэр по плечи погрузился в горячую воду, с ласковой насмешливостью поглядывая на неуклюже развалившегося самурая. — Ты знаешь ведь, что только члены семьи могут принимать ванну вместе… — сипло выдавил он и тут же осекся, парень потянулся к его косодэ и нетерпеливо стянул. — Еще мне известно, что принимать ванну нужно обнаженным, Сяо… Насквозь промокшая одежда теперь растекалась по полу, и переливающаяся через борта вода медленно стекала в решетчатый слив. Итэр отрешённо взирал сквозь толщу на собственное тело, залапанное мирской грязью, и участливо вздыхал, пока пальцы его не переплел самурай, медленно качая головой. — Не думай об этом… — Губы его слегка приникли к тыльной стороне его ладони, и он прикрыл глаза в благодарности. — Почему…? Почему я здесь вместе с тобой? Как так получилось… — Я не ставлю кого-то выше или ниже, особенно тебя, Сяо… Никто из нас двоих не главный и не второстепенный, мы равны… — Итэр… Это ведь неправильно…? — Но если хорошо подумать, самая их первая встреча уже была неправильной, абсолютное любое чувство — только выдавливаемая фальшь. — Давай мы сами решим, что будет правильно, а что нет. — Легкая улыбка коснулась его выражения, и парень приблизился к нему на порядочное расстояние, вглядываясь во тьму глаз. — Только впредь немного осторожнее… — Губы бережно коснулись губ самурая, и он увлек его в немой поцелуй, переплетаясь в объятиях. Дрогнувшие веки скрыли золото глаз, и Итэр настойчиво продолжил наседать, однако спустя мгновенье оторвался, переводя дыхание, которое теплотой рассеивалось на коже того. — Прости… — с лукавой улыбкой потянул он. Сердце в груди отдавало глухие и расторопные удары, что кровь пульсировала даже в ушах, отдавая легким шумом. В мгновение все мысли смыло точно течением и пустота погрузилась в непримиримую тишину, из которой сложно было выловить хоть слово, чтобы выдавить в ответ хоть что-то. Вновь в душе взыграли сомнения, и самурай беспокойно приложил ладонь к сердцу, отчетливо ощущая стук. В горле пересохло и застряли все слова, и точно покрылись пылевой пленкой где-то внутри. Сяо негромко прокашлялся и с нечитаемым взглядом уставился на расслабленного парня, что кончиком пальца цеплялся за губы и как-то слабо улыбался, словно печально и в то же время с привкусом довольства. И все же первым нарушил привычную тишину парень, расслабленным тоном выдавливая лишь несколько фраз: — Примерно через неделю у меня день рождение… — Глаза его, полуприкрытые золотистыми ресницами, легко скользнули по самураю. — На самом деле я доподлинно не помню этот день, его никогда не праздновали, это не положено. Но мать старалась привнести в него особый смысл, она говорила, что единственный раз в год нужно позволять себе все. Возможно, в их культуре этот день и правда имел смысл. Поэтому я бы хотел отпраздновать его с тобой, Сяо, со своей семьей… Время текло губительно медленно, точно по капле отдавала каждая секунда, болезненно опускаясь на кожу легким морозом. Где-то за полупрозрачными сёдзи завывал дикий ветер и кружила вьюга, и только слабый свет догорающего андона привносил некий уют в стены этой комнаты. Итэр пытливо вглядывался в пожелтевший пергамент некогда написанной руками прошлого самурая картины, где, подобно двум жемчужинам, на него смотрели мальчик и его мать. Золотистые волосы и рыжеватые кудри — они были как единое целое, разбитое на осколки со временем. — Скучаешь? — скромно поинтересовался самурай, выглядывая из-за спины. — Конечно… Однако сейчас просто вспоминаю о том, что же такое «особенный день», неужели подобно обычаям о-сёгацу? Лишь минувший год, который пролетает мимо нашего взора, впрочем, иногда растягиваясь слишком долго… Риторический вопрос остался без ответа, традиция праздновать этот день и правда оставалась неизвестной. Она сохранилась только присказкой в его воспоминании, забытой и запыленной, залапанную одиночеством. И кто нарушит запреты ради каприза одного, кто сможет подарить неравнодушную надежду на эфемерное счастье хотя бы на день? Тоскливое выражение лица на миг скрасило его расслабленную маску и парень в безмолвии стен направился к тускневшему андону и резким движением погасил свет — комната укуталась мраком ночи. — Давай спать… — Он завернулся в теплый футон и бережно поманил рукой самурая прилечь рядом. Спать вместе — странные повадки безудержных желаний Итэра, но неприятности и отвержения в этом не было ни капли. И, скорее, даже не смирение — Сяо и сам пытался объяснить природу неведомых чувств, что заставляли сердце биться учащенно и голову кружить от нечитаемых мыслей. Но ноги повели его сами. Теплые объятия обвили тело самурая, и Итэр томно вздохнул, прильнув к его груди и вслушиваясь в мягкое сердцебиение. Теплота тел согревала в ненастный вечер, а перистый футон сохранял его до самого утра, точно оберегал нечто сокровенно дорогое. — Спокойной ночи. — Расслабленно выдохнул парень и прикрыл глаза с мечтательной улыбкой. — Спи сладко. — Поддавшись мимолетным чувствам, выдавил самурай и, подвергаясь сомнениям, сглотнул. Раздумья терзали его еще продолжительное время, пока примостившийся рядом комок сладко сопел в его скромных объятиях, беспокойно шевеля губами во сне. Все это казалось чем-то отдалённым и неправильным, словно еще шаг — и все это кажется сумбурным кошмаром, однако он отчетливо ощущал дыхание Итэра на груди и его рассеянный голос, что сквозь что-то невнятно вторил. Руки непроизвольно сжали его сильнее, и Сяо под давлением мыслей губами коснулся его макушки. Сердце обливалось от рассеянной теплоты, что обжигала грудь слащавым чувством довольства, а дыхание сбивалось на неровное и тревожное. Это неведомое терзало его бесконечно долго, и вертелось и завывало в мыслях подобно бурану за сёдзи. Самурай всё еще хранил брошенные неслучайно слова, что теперь он его семья. Семья… как сладок был привкус этого выражение и как горько на самом деле — он вновь опустил взгляд на свернувшееся во сне солнце и, задерживая взгляд, наконец осознал. Они нашли в друг друге то, в чем нуждались больше всего: дом, семья и они сами — все это рассеяло пустующее одиночество и прервало череду бесконечных скитаний. Подарило новую надежду и чистый лист. Они нашли друг друга в этой бытующей и пугающей реальности.