Атараксия чувств

Бумага смята от грубой силы, и истерзанное письмо теперь отражалось в глазах набором иероглифов, по которым самурай обескураженно скользил. С каждый строкой становилось страшнее читать далее, и он готов был изорвать этот лист на мельчайшие детали, лишь бы больше не ощущать эту вязкость текста. Она оставалась неприятным привкусом на кончике языка, отдавала мурашками страха, ползущими по спине. — Как ты мог умалчивать о таком столько времени?! — Самурай неосознанно повысил голос — так бывает, но унял терзающее его беспокойство, как только увидел дрожь парня напротив. Он старался выдавить улыбку, но все напрасно — острый взгляд пронзал насквозь, и страх пробирал до самых костей. — Сяо… — медленно вторил Итэр сказанным ранее слова, но все напрасно — язык не поворачивался, и он только покорно опускал голову перед ним. — Не надо, — твёрдо произнёс Сяо, и парень безвольно взглянул на него. В глазах читалась боль, но он умело скрыл её за ресницами, пытаясь протянуть к нему ладонь. Но только болезненно сжал её в кулак и отдернул, хватаясь за грудь. — Итэр! — Всё хорошо. — Ныло на сердце, и тоска расползалась подобно быстродействующему яду. Кровь разъедала горло, и он готов был откашляться, но только сдержал порывы, пытаясь скрыть слабость за рукавом белоснежного кимоно. — Я правда не хотел тревожить тебя этим известием… Все было бы хорошо… — Всё уже нехорошо, Итэр! — Он понизил голос, протягивая навстречу руки и нежно вытирая слезу, что готова была сорваться с намокших ресниц. — Иногда ты переходишь черту эгоизма в попытке помочь другим… Ты хоть понимаешь, насколько больно… ты делаешь мне сейчас? — Прости меня, Сяо… — только ноющая боль в груди разъедала больнее, чем тревожные мысли, что захватили его сознание. Он упал в объятия самурая и вжался дрожащим телом в его грудь, словно запуганное животное. «Время моей власти подошло к концу, император отказывается от должности и передает трон дочери. Но ей всего пять лет, и регентом во дворце станешь ты, я назначил нужную дату твоего отправления, и можешь прощаться со своими глупыми играми в любовь. Я подыскал тебе жену» Этой ночью Сяо прижимал его к себе слишком крепко, боясь разжать руки, шеей ощущал каждый вздох беспокойно спящего парня. С трудом он вынудил его прикрыть глаза и отдаться воли ночи, и только слабый поцелуй позволил ему забыться и сбежать из всех этих кошмаров в новый мир грёз. Ладонь скользила по золотистым волосам и спускалась ниже к напряженным лопаткам и спине — самурай водил по ней кончиками пальцев, пытаясь успокоить прикосновениями болезненно сжимающееся сердце, но становилось только тошно от бессилия. — Спи уже… — в объятиях послышался обессиленный и надрывный голос. — Прости, я разбудил тебя? — слабо поинтересовался самурай, мягко приобнимая его за спину. — Спи… — сонно выдавил Итэр, кутаясь в уюте теплых одеял и его касаний. — Время не повернётся вспять от жалости… Даже если ты прочтешь всевозможные молитвы — это невозможно… Поэтому спи… не терзай себя… Пожалуйста. Итэр упрямо продолжал твердить это, покуда истертое дыхание оставалось на ключицах, и, слабея хваткой, он цеплялся за его одежды. В конце концов разомкнулись пальцы и безвольно он уткнулся в его грудь, вновь погружаясь в беспросветную тьму сновидений под сочувственное касание — Сяо пытался утереть слезу, вновь сползсшую по виску и окропившую качественный шелк. Рядом с ним все нужды отпадали, и жизнь казалась если не сказкой, то райским чудом, как полотно, которое лишь пачкается грязью боли. Она красила дорогие ткани в болотистый оттенок и пятнала счастье и изыск строптивым страданием, она опьяняла легким ароматом жалости, который до тошноты вгрызался в душу. Лишь единственное тревожило опустошённый разум и топтало сон: а как он сможет прожить без него? Что из себя представляет он, самурай, без хозяина и смысла жизни? Только выгнанным на улицу ронином, скитающимся в безразмерных полях и городах в поиске пристанища. И что больше волновало: а как он вообще должен жить без него, без этого комка солнечного света, поглощенного невиданной тьмой бытия? — Итэр… — Он выдохнул жалостливо в макушку и оставил невесомый поцелуй, тоскливо прикрывая глаза. — Пожалуйста, не оставляй меня… Но ночь шагала слишком размеренно, как затишье перед бурей, и сон казался страшнее кошмара, в котором он навсегда потеряет его. Ещё немного рядом он хотел держать в объятиях хрупкое тело, прижимать к груди и сопереживать, прислушиваться к тонкому биению сердца в груди и — он совершенно не знал, что следует за этим «и». Любовь? «Ты нравишься мне так сильно, что я схожу с ума…» — этот мягкий шепот ещё кружился в голове подобно вихрю, и ускользала мысль, когда он пытался ухватить ее, юркую, за хвост. — Прости, что не смог уберечь тебя… — Последняя фраза и последний поцелуй, коим он одарил его перед бесконечным сном. — Прости меня за это, мое солнце…

***

Солнце ворвалось в комнату поздним утром, когда разделенное людскими руками время перевалило за девять. Спросонья самурай оглядел пустую постель рядом с ним и вновь скрыл тоскливый взгляд за ресницами, ощупывая холодное место рядом — одиночество ядом расползлось по груди. Потускневшие чувства пульсировали с биением сердца и трепетали, как последний огонь надежды, когда самурай услышал малейший шорох. Но это трещали от колкого мороза ветви и срывались с них снежные насыпи, быстро тающие и такие короткоживущие, как, впрочем, и человек. Жизнь его просачивается сквозь пальцы подобно песку, утекает как вода с ночным отливом и более не появляется, как растворяется в тумане небытия. Сегодня был день его отъезда. Касаясь пальцами жемчужного ожерелья, он смотрел в невидимую точку дальнего угла, точно прибывая в прострации. И даже слышный шорох сёдзи не отвлек его от созерцания пустоты вокруг него, он откликнулся только на имя, покорно опуская голову. — Итэр, — он выдавливал это имя с трудом, спокойно понимая, что тревожит обоих и больше, конечно, его. — Давай мы… — Вместе что-то решим? — Он горько усмехнулся, мягкой поступью приближаясь к нему, и положил голову на плечо, руками огибая спину. — Но что, Сяо? Сбежим и спрячемся? Куда и зачем? Единственный сообщник — это недавний подчиненный отца, и больше никого у меня нет. Что за жизнь в бегах? — Но жизнь без тебя… — Он мягко укутал его в объятиях, отводя взгляд на вздрагивающие плечи. — Ты правда собираешься подчиниться ему? — А есть жизнь иная? — Горечь разъедала горло, и он терпел все эти муки, скрывая только за сиплостью голоса. — Мы обязательно встретимся вновь, я верю в это… Только дождись меня здесь, хорошо? Ненастная вьюга завывала, и пролегало между ними расстояние, соизмеримое единственным шагом — но он был далеко, смотрел на него из-под золотистых ресниц и безмолвно улыбался. А она натянута так, словно все минувшие дни резали ограненным стеклом сердце, словно впотьмах бродившая душа, увидев свет, поняла, что эти всего лишь нарисованная клякса, размазанная подобно безликому солнцу. Холод пробирал до костей, однако никто из них не хотел отходить ни на шаг, покидать ни на минуту. — Итэр, — взмолился он и потянул к нему руку, но тот лишь отрицательно качнул головой — повсюду сновали слуги, готовя к отъезду господина, только вот взгляды их прикованы были лишь к ним. — Нам следует играть положенные роли. — Вновь ледяная маска пронизывает его лицо и сковывает улыбку. Он склоняет голову набок и неслышно шепчет, сжимая пальцы на широких рукавах. — Всё будет хорошо, ты справишься без меня, а я привык томиться от неразделенной любви столько лет… Может мне вообще не суждено познать взаимные чувства? — Слеза готова была сорваться с края глаза, однако, покуда Сяо потянулся в попытке утереть её, он мгновенно отвернулся, скупо выдавливая: — Прости, так будет лучше для нас обоих. — Итэр… — Ласковый голос пронизывают болезненные нотки, но тот больше не слушает. Оставляет след на белоснежном покрове и вполоборота произносит: — Не скучай, хорошо? Мы обязательно увидимся вновь… Экипаж дожидался его недолго, и он в последний раз обернулся на стоящего в плену снежной бури и спокойно присел в каго, подавая знак об отбытии сопровождающим. Внутри ещё трепетало сладостное чувство любви и вместе с тем глубокой потери, что раздирала до кровоподтёков горло и окутывало беспричинной жалостью. Он сцепил ладони воедино, точно ощущая ещё слабое касание самурая, переплел пальцы и всмотрелся — однако, как мимолетно это мгновенье взаимности, как секунда, что пролает подобно морганию. Слеза всё же сорвалась с ресниц, и он утёр её кончиком пальца, утыкаясь лицом в ладони; сердце разрывалось на лоскуты памяти от невыносимого страдания — расползалась горечь. «Остановите. Я не хочу…» — рвалось наружу из горла, но так и не всплыло — он покорно сцепил челюсти, вглядываясь в снежный покров за маленьким окошком. Путь в несколько часов, томления длиною месяцами.

***

— Итэр. — Он вздрогнул от холодного голоса за спиной и покорно обернулся, представая перед хмурым взглядом мужчины. — Добрый вечер, отец. — равнодушно склонился он в приветствии и оглядел просторы императорского двора, похороненного под насыпями снега. — Кажется, нам с вами предстоит долгий разговор, не так ли? — В этом нет необходимости. — черство отрезал он. — У меня достаточно информации о тебе от посторонних ушей. Чертово зверье с длинными языками, однако приносят пользу, сколь глупыми бы не были. Чуть далее тебя ожидает проводник, покажет тебе комнату и обучит манерам поведения. Твой срок датируется завтрашним числом, будь готов к церемонии. — И больше ничего вы не хотите сказать мне, отец? — поинтересовался он, выдавливая это приторное уважение. — К примеру? — сурово он уставился на него в ожидании так, что внутри будто замерло сердце он этого давления взгляда. — Мне теперь двадцать четыре, отец, — напомнил он с противной любезностью. — Минуло мое день рождение. — Пытаешься услышать от меня поздравление? — Он окинул его оценивающим взглядом — повисло недолгое молчание. — Вовсе нет. — Тяжело вздохнул Итэр и оторвался от его фигуры, следуя внутрь дворца. Деревянные ступени тянулись вверх, где широкие ворота упирались в изогнутую крышу, где утопали в мрачном небе её коньки, украшенные резными гербами императорской семьи. Поступь его была тяжела, и в груди разъедала его густая тьма, что поглощала проблеск души. Массивные ворота отворились, и теплый воздух истертых помещений ударил в лицом — морозные клумбы скрылись позади, и навстречу ему гордо шагал молодой человек. В ногах его в кимоно синего цвета вертелся темный мальчишка, капризно потягивая его за широкие хакама. Лицо его казалось знакомым, вот только покоившиеся, как водная гладь, мысли никак не могли проявить до конца — где он мог его видеть? — Господин Коноэ, — учтиво поклонился мужчина, представляясь: — Господин Токудайджи, а это… — Братец Итэр! — ребенок, едва достававший ему до пояса, обнял его за ноги и приник лицом в полы теплого кимоно. — Я всё никак не мог дождаться твоего визита во дворец. — Хисацугу? — невольно сорвалось это имя, и Итэр отрешенно взглянул на ребенка, что удивленно шаркнул ножкой: — Откуда… ты знаешь моё имя? Отец рассказал? — От него сплошная головная боль, и Итэр попытался отцепить непоседливого мальчика, но тот строптиво продолжал жаться к нему. — Итэр! — Отстань от него. — Грубо отдернул мальца мужчина и крепко сжал его за плечо. — Я не намерен нянчиться с тобой круглосуточно, ты должен вести себя подобающим образом. Простите его, господин Коноэ. Позвольте провести вас в дальнюю часть замка, там располагаются ваши покои. — Токудайджи-сан! — тихо взвыл ребенок, торопливо следуя за ним. — Могу я сегодня проведать Окико? — В отличие от тебя, непоседливого и неугомонного, будущая императрица исполняет свои обязанности. — Они шли по широким коридорам императорского дворца, плетения которого напоминают лабиринт родного особняка, но только комнат здесь было в несколько раз больше. — Императрица Мэйсё, — он обратился к Итэру, поясняя: — пока еще несильно овладела знаниями, а так как срок вашего отца подошел к концу, то вы, как его законный наследник, вступаете в должность кампаку, выступая де-юре регентом молодой императрицы. — Я понимаю. — покорно кивнул парень, задумчиво вглядываясь в расплывающиеся за коном снежные хлопья. — По установлению сёгуната в «Кугэ сёхатто» вы обязаны носить одеяния только красного или приближенного к нему оттенка теплого цвета, соответствующе своему статусу временного императора. Кроме того, ваше положение строго регламентировано и ограничено рамками — вы не имеете права переформировывать Дайдзё-кан и не можете назначать недееспособных лиц на роль министра Двора. Помимо вышесказанного, — сухо продолжил господин Токудайджи. — Ваш отец строго наказал мне не подпускать вас к контакту с внешним миром — примите этот факт, это место, так или иначе, всеобщая клетка. От его просторной комнаты тянуло сыростью и затхлостью, словно она, промерзшая под снежным покровом и продутая ветрами, была тем самым местом, где селили неугодных. Ведущая в никуда, она казалось пустым углом или коморкой императорского поместья, и прожить здесь в удушающем одиночестве — вот настоящая пытка. — Эти распоряжался отец, не так ли? — Вопрошающе взглянул он на господина Токудайджи, но тот не проронил ни слова, упорно подталкивая его внутрь. — Располагайтесь, ранним утром я обучу вас должным манерам и в малом тронном зале будет проведена церемония. Сёдзи захлопнулись с тихим треском, точно мужчина вложил всю силу в это действие. Итэр остался в совершенном безмолвии промерзшей комнаты, кутаясь в теплые ткани кимоно и следуя вглубь этих просторных стен — впереди располагалось маленькое окошко, сквозь которое не просачивался даже свет, справа к стене был приставлен футон и помещался осиирэ, вещи его обещали принести позднее. Позади располагался котацу, на нем огромный свод правил, сплетенный красной нитью и помеченный гербом семьи. Здесь было крайне неуютно, и парень отмерил шагами периметр комнаты несколько раз, прежде чем спокойно прилег в залащенный футон, накрываясь с головой — чьи-то шаги беспрестанно отзывались в голове эхом, надоедали. Ресницы скрыли отрешенный взгляд, но теперь погрузиться в сон не дал легкий скрежет за дверью. Блеклая тень падала на полупрозрачные седзи, заклеенные простой белоснежной васи, и Итэр нехотя поплелся к выходу, распахивая их с коробящим волнением. За ними невысокая девушка покорно взирала на него снизу верх, цеплялась пальцами за полы кимоно и медленно кланялась несколько раз, прежде чем совестливо взглянула на него. — Господин Коноэ? — Её тихий голос, как колыбель, приятно успокаивал. — Прощу прощения, это ведь вы? Моё имя Хасимото Минами — ваш отец… — Она слегка вздрогнула, когда Итэр коснулся её плеча и сопроводил внутрь, усаживая перед холодным котацу — подогреть ещё не успели. — Простите… за предоставленные неудобства. — Всё хорошо… Хасимото-сан, можете не извиняться, вы, я правильно понимаю, моя… будущая жена? — Да. — Она покорно сложила руки на коленях и вновь поклонилась. — Но даже если это будет принудительный брак, я постараюсь стать вашей опорой. Я… из среднего сословия, возможно, в ваших глазах могу казаться обузой, простите меня… — Хасимото-сан, у вас есть любимый человек? — ласково воззрился он на неё, расплывшись в глубоко сочувственной улыбке. — При виде вас возникает такое чувство, что вы не рады такому выгодному браку, ведь в мгновенье, только представьте, вы станете женой самого… наследника семьи Коноэ. Любая девушка не отказалось от такого дельного предложения… — Он мягко опустил взгляд на её сжатые ладони и тревожный взгляд. — Всё хорошо, вы можете поделиться со мной. — Я не хочу портить таким наш будущий брак, — скромно высказалась она и подняла неуверенный взгляд, — однако… вы правы. Тяжесть принудительного брака в том, что… чувства человека не берутся в расчет. Но многие правда находят в нем счастье… — Для нас, аристократии, понятие принудительных браков очень близко — везде правит выгода и власть, — рассудительно произнес Итэр, подмостив под щеку ладонь, тоскливо всматриваясь в её утонченные черты лица. — Для вас любовь нечто более сокровенное, вы должны следовать тому, что велит сердце. Если вы хотите вернуться к нему, вам следует. — Но как же вы? — тихо воспротивилась она и тут же опустила взгляд. — По указу вашего отца меня выдрали из того района, где я проживала вместе с семьей, где сейчас остается моя любовь. Мне пришлось распрощаться со всем и перечеркнуть жизнь, ради новой. Так есть ли путь обратно? — Она жалостливо подняла на него взгляд, цепляясь за натянуто-нежную улыбку, коей он её одаривал. — Простите меня… — Меня вынудили перечеркнуть жизнь, но я никогда не любил следовать судьбе — я пытался бороться, иногда терзаясь в сомнениях и теряясь в смирениях, — шепотом продолжил он, оттягивая пальцами край кимоно и притрагиваясь в жемчужному ожерелью на шее. — Однако я ни за что не смею предать сомнениям любовь, даже если судьба будет твердить обратное. — Ресницы его слегка дрогнули, и мягкая улыбка приобрела оттенок глубокой печали. — Правда, в моих словах была доля игры, иначе бы этот человек последовал за мной сквозь снежные бури и томился ещё больше. Мимолетное расставание гораздо легче переносить, чем безмерные дни ожидания, пусть я и не сдержался и подарил эту мнимую надежду. Надеюсь, всё будет хорошо… — Горькая слеза скатилась по его щеке, и он моментально скрыл слабость за рукавом и напускной маской. — Вы плачете… — заметила девушка и моментально вздрогнула, когда золотистый взгляд остро коснулся её согнутых плеч. — Простите меня, Хасимото-сан, просто этот человек безмерно ценен для меня… Расставание с ним было равносильно чувству, когда из груди заживо выдирают сердце… — Дрожь разошлась по телу, и глубокий вздох застрял в глотке. — Этот человек… сотворил для меня жизнь, стал оплотом по тропе судьбы, поэтому я ни за что не предам его… Какого мне наказания этого не стоило, поэтому… Минами-сан, — понизил он голос, приближаясь к ней и обводя ладонями плечи. — Давайте сыграем с вами предназначенные роли?

***

Ещё ранним утром, когда солнце не исполосовало заснеженный горизонт, его вновь разбудила возня за пределами комнату — маленькая тень скромно шаркала ножкой за седзи. «Хисацугу…» — тяжелая мысль отвергалась сознанием, а сердце лепетало от легкого презрения — не только к нему, но и к отцу, но в чем может провиниться ребенок? Вырваться из теплого футона — огромное усилие, Итэр сонно уставился на маленькое окно под потолком, где темные краски испачкали холст небосвода, и нехотя оторвался от мягких одеял. Удивительно, что в такой ранний час ребенок не сопел в объятиях теплоты, а спокойно без присмотра разгуливал по дворцу, но в этой неукротимости и непокорности правилам, возможно, его отличность. Шаги были размеренными и тихими, Итэр остановился возле дверей и бессильно потянул за деревянную раму — стоящий напротив мальчик заметно встрепенулся и уцепился за его рукав, потягивая. Попытки сбросить его обернулись провалом, он был похож на клейкую смолу, и настороженно взирающий на него парень твердо выдавил: — Отцепись. Сейчас же. — Однако тот настойчиво глядел на него жалостливыми глазами, пытаясь выдавить сочувствие. — Ты не понял с первого раза? — Ладно-ладно, не злись. — Он, точно ошпарено, отпрыгнул и капризно выдавил: — Ты грубиян, братец, вовсе не строптивый. — Ты не мой ребенок, чтобы я относился к тебе снисходительно. Твоим воспитанием должны были заниматься родители, а не скидывать обязанность на стороннего человека — подобного себе я не позволил бы. — Он твердо из-под ресниц взглянул на мальчишку, что хмуро сверлил в ответ, и спокойно отвернулся. — Что ты хотел? — Обучение и церемония… — выдавил он это с некой обидой и гордо поплелся по коридорам, напоследок сказав: — Токудайджи-сан ждёт тебя в малом тронном зале. Его, вероятно, проводник скрылся в пустых коридорах, Итэр покорно вернулся в свою комнату, перевязал и поправил смятое кимоно, проследовав по ещё свежим шагам в бесконечном лабиринте поместья. Насилу он отыскал сказанный ранее малый тронный зал — большой, как объяснили ему, до сих свято охранялся после пожара — и с тяжелым вздохов вступил в его пределы. Сделал последний шаг, что определял его будущее и отделял прошлое, еще не до конца перечеркнутое толстой кистью с чернилами. Легкая улыбка заиграла на его губах, и он почтительно поклонился церемониймейстеру, приглашенного из министерства, которое отвечало за организацию важных мероприятий, потом и господину Токудайджи, который строго взирал на его учтивость. По словам последнего, обиженный Хисацугу вернулся в покои и не захотел присутствовать на церемонии. — Вам стоит позже обратиться к нему с прощением, — посоветовал господин Токудайджи. — Ваша репутация здесь оставляет желать лучшего, зуб на вас точит не только раненный в прошлый ваш визит кугэ, но и ваш дядя — господин Итидзё. В конце концов, именно он имел наравне с вами шанс занять это место, поэтому вам стоит поберечь хоть горсть отношений с вашим братом. Если только вы… — Он презрительно сощурился, на что парень выдавил миловидную улыбку и склонил голову на бок, любезно прерывая его собранность: — Продолжайте. — Забудьте, — строго отдернул его мужчина, продолжая скучную лекцию — запрещено делать это или то, следует поступать так, а не иначе и прочие, совершенно безразличные ему заботы, которые сыпались подобно снежным хлопьям за окно. В этом году зима обещала быть суровой, впрочем, как и дорога жизни. Всё остальное происходило точно в тумане полудрема: его тело сковали тяжелые ткани красно-желтого церемониального кимоно, на голову нацепили высокую рюэй, в руки впихнули сяку. Он, как безвольная кукла или марионетка, покорно из-под золотистых ресниц взирал на всю эту подготовку и просто прикрывал глаза, расплываясь в скорбной улыбке. Позже вывели разодетую в двенадцатислойное кимоно — дзюнихитоэ — Хасимото-сан и усадили рядом, она шла неуверенно и боязно, озиралась на окружающих её аристократов и покорно склоняла голову перед всеми. Облаченная в спокойные тона проследовала за ней и молодая императрица Мэйсё, что любопытно вглядывалась в печальную улыбку Итэра и по-детски смущенно расправляла душные одежды, прячась от чужого взгляда. Церемония — сцена без зрителей, стоит только принести миру клятву чести и поклониться Богам за величие императорского рода. — Протяните руку, — степенный детский голос коснулся слуха Итэра, и тот, облаченный в неповоротливые одеяния, неуклюже поравнялся взглядом с девочкой, что скромно подошла к нему. — Что вам угодно, императрица Мэйсё? — ласково поинтересовался он, когда они остались в совершенном одиночестве в тронном зале. Покорно за толпой проследовала даже Хасимото-сан, скрываясь за изрисованными стенами фусумы. — Не зовите меня этим прозвищем, сейчас этот титул принадлежит вам, — она выразительно взглянула в его золотистые глаза и замерла. — Мое имя Окико… Император. — Итэр. — Он мягко протянул ей ладонь и девочка нежно провела пальцами по его плетениям линий, задумчиво вглядываясь в них, затем в черты его лица. — Вы умеете гадать…? — А? Вовсе нет, — она задумчиво вгляделась в его необычные золотые радужки и отрывисто произнесла. — Вы не хотите находиться здесь, не так ли? У вас такой печальный взгляд… Точно вы потеряли нечто ценное, например, свободу? — Говорят, вы сверхчувствительный ребенок… — Он бережно потянулся к плетениям её кандзаси и осторожно притронулся. — Позвольте мне одну шалость… — Темные волосы осыпались на плечи, и снятые шпильки он наощупь вплел в золотистые локоны. На макушке маленькой девочки уместилась рюэй, и она удивленно воззрилась на него. — Это ваше по праву, я никогда не желал столь высокой должности. Я лишь слуга власти в лице своего отца, который пожелал взять меня под полный контроль в его эгоистичных желаниях. Наверное, сейчас больше всего я желаю бросить все это и сбежать в то место, где остался дорогой мне человек. Вы еще молоды, наверняка не поймете меня, вас воспитывали в строгих правилах порядка… Отчасти мы с вами близки, только пусть лишь частично, но я получал любовь… Именно она была моей опорой и является поныне, только теперь дарю её я. — Мне ведома родительская любовь, — тихо поправила она, прислушиваясь к его мерному биению сердца, что отчетливо слышалось в размеренной тишине тронного зала. Слова больше не рвались наружу, и девочка покорно замолчала, разглядывая широко распахнутые двери малого тронного зала, где спокойно падал снег и сновали холодные ветра, проникая под полы одеяний двух рассеянных путников. Она тянула его за руку по пустынному полю заднего двора, пока они не предстали перед маленьким прудом, на дне которого серебрились монеты. — Здесь обычай загадывать желание — это не храм и не частная сделка с Богами, это клятва самому себе, что с этого момента каждый шаг направлен на осуществление мечты. — Девочка потянула руку в незаметный карман и выудил две золотые монетки, ценность которых была весьма ощутима, и спокойно передала одну Итэра. — Чем больше мы теряем, тем становимся сильнее. — Вы слишком умны для своего возраста, Окико… — Он мягко усмехнулся и аккуратно забрал монетку из теплой ладошки, выдыхая клубы воздуха, что растворялись в морозной ночи. — Это место, несомненно, принадлежит вам. — Монетка растворилась в глубине небольшого пруда с тихим звоном, и Итэр пристально всмотрелся в окрашенную серебристым водную гладь. — Поэтому я желаю… покинуть его и навсегда воссоединиться с тем, кто дорог моему сердцу.