Атараксия чувств

Неспешно он прогуливался средь бесконечно разрисованных стен, будто единственная линия — скорее, узор — пронизывал каждую и тянулся вдаль переливчатой волной. В середине ночи никто из двора не показывался на глаза взошедшему императору, да и они мирно спали в покоях, так что в потемках бродил лишь он один. С того самого дня, как он ступил на эти священные земли, отца он больше не видел, только Хисацугу продолжал упрямые попытки познакомить брата с его матерью, впрочем, больше черт он перенял от него. Поэтому небольшой клубок презрения проедал его изнутри, и с каждым восходом солнца, что мимолетно выглядывало из-за сурово нависших туч, их контакты сокращались. Каждый пасмурный день, когда снег то стаивал, то вновь валил завесой белоснежных капель, он покорно восседал вместе с названной женой и выслушивал каждого с жалобой. Быть императором утомительно и непозволительно его статусу, и сколько бы он не пытался поговорить с молодой особой, что сопровождала его каждый день до комнаты, пока он не свыкся с этими бесконечными коридорами, она только медленно качала головой. — Император, пусть этот титул не идет вам, но ещё рано сменять власть. — Окико следовала чуть поодаль от него в пестром кимоно, украшенном прекрасными золотистыми хризантемами — символ этой семьи. — Вы же знаете законы, или пропустили их мимо ушей? — Второе, — откровенно признавался он, — когда единственное твое желание — сбежать из этой клетки, ты не хочешь подчиняться её правилам. — Клетки? — девочка склоняла голову на бок в любопытстве. — Мне наказано не покидать пределы дворца и не иметь связь с внешним миром, чтобы полностью сломить волю к сопротивлению. Так разве я не похож на вольного журавля, которому подыскали клетку чуть более широкую? Собственное поместье я хотя бы мог покинуть. — Говорят, журавли птицы, что вступают в брак лишь однажды, навеки оставаясь преданными партнеру. — Пояснила она мягким тоном, касаясь его сцепленных пальцев. — Вы ассоциируете себя с этой птицей? — Всё так, я верен этому чувству уже девять лет… Мне нравится в этом человеке многое: его преданность, отношение ко мне и желание защитить от всего, скромность и даже прошлое. Мы встретились не в самых лучших обстоятельствах и сошлись нерадостно, однако… сейчас всё совсем иначе. — Вы скучаете? — А как могу нет? — мягко усмехнулся он. — Для меня он — целая жизнь. Долгие беседы, несомненно, сближают, и как только заканчивался привычный день, однообразный как вчера и позавчера, он следовал за ней по бесконечным коридорам в её уютные покои, наслаждаясь тишиной. И только кисть медленно чертила иероглифы — иногда он показывал правильное написание, читал ей написанные собственноручно стихи в период злосчастного заточения в этих стенах. Покинувший пост император редко посещал ребенка, и все же иногда визиты их пересекались, и Итэр благородно кланялся перед родным дядей. Как ветвисты и обширны были семейные связи в проклятых верхушках, где каждый так или иначе связан друг с другом кровью и плотью. Ведь даже Окико, покорно ожидающая назначенного часа, зарывшись в тоннах справочников, приходилась ему двоюродной сестрой. Время утекало сквозь пальцы в большой и широкий ручей, носящий название жизнь. Неспешно он прислушивался к каждому шагу средь полночной пустоты, выскальзывая во двор и медленно шествуя по снежному покрову. Хмурое небо было тяжелым камнем, что придавливало плечи — быть может, за несколько километров отсюда он тоже вглядывается в небосвод и думает о нем? Однако все это мимолетно, как и порыв ненастного ветра, что укутывает прохладой его плечи и заставляет идти вперед. Рядом с дворцом находилась пристройка — архив, где располагались свитки с историей прошедших веков. Внутри должно быть абсолютно всё — от войн до мельчайших махинаций семей, если только они угодны власти. Древние свитки, которые хранились здесь неизвестного с какого года, противно пропахли старостью, тонким слоем на них осела пыль. Итэр незамедлительно чихнул, рассматривая пожелтевшую бумагу, разобранную по годам и провинциям, и выудил нужный — княжество Тефу, история двадцатых годов. Глаза быстро пронеслись по строчкам в надежде найти знакомое имя, но история о нем точно была стерта, а имя навсегда потеряно. Впрочем, если нужно скрыть преступление, необходимо скрыть следы. Однако никакое да упоминание он все же отыскал. «6-й год правления Гэнна Смерть последних представителей одной из ветви клана Мори была слишком неожиданной для верхушки, и обеспокоенные таким известием они более были шокированными тем, кто покусился на жизни даймё. Официальные источники сëгуната, которые они предоставили в связи с происшествием, гласят, что убийцей является Коноэ Итэр — наследник благородного рода Коноэ семьи Фудзивара, однако храм, что карал преступника по горячим следам подтверждает иное. Разделенное мнение занесено в архив как раскол правды — покаранный храмом — наследник ветви рода Мори — Мори Комицу — был увековечен в соответствии с киотскими распорядками двумя метками выше локтя и послан с делом на рассмотрение Государственного совета. Однако ни дела, ни виновного обнаружено не было. 7-й год правление Гэнна Из княжество Тефу пришло известие о том, что наследником ветви рода Мори стал Мори Цунахиро, оставшийся во владениях княжеств. Однако, не достигший совершеннолетия, он не мог занять место основного рода, покуда там не был рожден наследник мужского пола. Известия об убийстве постепенно замялись главами рода и без огласки сожглись. Но по некоторым данным настоящий наследник был лишен фамилии и изгнан из клана. Убивший собственных родителей Мори Комицу был распят в соответствии с законом» — Так значит его всё же помиловали, какая же благочестивая семейка, наверняка тебя отправили на Хатидзедзиму — место ссылки всех преступников с подобной меткой на руке. — Мягкая улыбка заиграла на губах Итэра и прикрыли ресницы мечтательно-тревожный взгляд, когда он вспомнил о самурае. — Всё же интересно, как ты сбежал оттуда? Как выживал? И ведь всё же каждый день не забывал обо мне… — Он прижал к груди свиток и опасливо оглянулся — вокруг прилегла тишина. — Пусть и ненавистно. Под полами широкого кимоно он прятал заветный свиток, украденный из архива — последняя частичка его имени, пусть совсем невнятная. Тяжелым грузом нависало кучное небо, и массивные тучи устрашающе жались над ним. Водная гладь маленького пруда отражала в себе золотого его кимоно, и опустошенный взгляд — улыбка лицемерна, она не к лицу, и Итэр покорно отбрасывает маску. Пальцами он касается ледяной воды в немом желании, и отражение его плывет в пламенной тьме, и кривится строгость его эмоций. Слеза скатывается по щеке и срывается, растворяясь в гуще глади.

***

Сердце ныло болезненно, и томительная тишина сдавливала легкие до сухого кашля. Отражение в глади невольно размылось от прикосновения, и самурай отдернул руку, боязно озираясь. Его пребывание здесь не походило на пытку — не выгоняли, но наблюдали так, что невыносимо было пошевелиться. В холодную погоду все обитатели поместья ютились в одну комнату, согреваясь теплом собственных тел и жаркими россказнями. Сяо же всегда одиноко сидел в его комнате, с тоской вспоминая ушедшие дни той незабываемой поры чувств. Холодный океан бушевал в груди, и расстояние разжигало боль, впрочем, как и само тушило, когда он погружался в сон. Здесь оно сокращалось: он обхватывал его за ладони или талию, укутывал в объятиях и горестно умолял вернуться, но Итэр только просил ожидать. Он уходил, как и являлся, незаметно, испарялся невидимой дымкой в его сознании, и каждую ночь являлся вновь, тешась эфемерной заботой. В его руке дрожала кисть, и Сяо покорно восседал за неудобным столом, где Итэр частично просиживал долгие часы работы, и неуклюже выводил иероглифы письма, что никогда не будет доставлено. По крайней мере легче сердцу, которое тоскливо отдавало гулким стоном в груди. «Четвертый год правления Канъэй» — В голове мешались кашей линии, и он грубо скомкивал бумагу, безутешно вглядываясь в наполненный ею угол. — Я так скучаю… Итэр, — голос хрипло вырывался из горла, и он глотал отрывисто воздух в попытке успокоить волну тревоги, что окутала сознание. — Сколько мне нужно ожидать тебя здесь, в этой дрянной клетке? Сколько ночей я должен звать тебя…? — Голова грузно опустилась на низенький стол, и Сяо зарылся в ладони. — Итэр… Без тебя здесь невыносимо. Снег неплотной завесой вновь укутал городские крыши, и без него минула уже добрая половина месяца. Пустота стала слишком удушающей, и каждый день, полный отчаянной мольбы, казался похожий на остальные, как вчера и позавчера. Небольшой кучкой теперь навалены новые письма, и самурай с нескрываемым раздражением сминает новое письмо: душа не изливает речь. И пусть сердце трепещет от горя, и мутятся в сознании мысли, она ведь, душа, жить же должна? Однако слова застревали комом, и дрожала рука с каждой новой чертой, выводимой на бумаге раз раз разом. «Каждый день я думаю о нас, о любви…» — Иное слово вертелось на языке, но именно это дарило сладость — он говорил, что любит, шептал это перед сном раз за разом, а потом забывал. Говорил, что без ума, и целовал без стеснения, словно отделяя утопический рай чувств от промерзших краев поместья. — «Внутри тебя я нашел цветок собственного счастья…» — Сердце забилось трепетнее, и самурай бессильно повалился на спину, в немом волнении прикрывая глаза. Рука отказала подчиняться, и он только прислушивался к тому, что велела внутри душа, продолжая диктовать строчки. — «Правда, наверное, я уже люблю тебя больше кого-либо» Белоснежный конь ожидал его в покорном велении, склонял голову и стучал копытом, однако он озирался со страхом. Самурай, что не держался верхом — разве не посмешище? — но он все равно страшился подходить. Взирал на него и осторожно подбирался, оглаживая стройное тело — в голове мелькали разрозненные воспоминания, однако езда — это наука. Шерсть лоснилась, и ухоженная грива взвивалась, когда с тихим ржанием конь покинул стойло и, оставив отпечатки в рыхлом снегу, помчался рысью в рассеянную даль. Занавес ночи еще не полностью накрыл полотно, и сумерки придавали какую-то немую уверенность — самурай вцепился в узды и чуть ли не согнулся вдвое, пытаясь не соскочить с прыткого животного. Мимо проносились хмурые равнины, и мелькали, расплывались вдали неясные крыши поселений. Утопали копыта в снегу и скользили по ледяной каменистой земле в междуречье, он, вцепившись в белоснежную гриву, молился невидимым звездам, чтобы не упасть, и конь спасал. Как только опустилась завеса тьмы, и погрузился в сон город, лишь тяжело они семенили по запорошенной тропе — Сяо тянул за поводья, и животное покорно следовало за ним, легко подбадривая и обдавая горячим дыханием. Но он даже не знал его имени, чтобы выразить благодарность. — Ты скучаешь по Итэру? — тихо вопрошал он, и в слабом свете огней района виделся блеск умных глаз. — Я тоже… очень. Хах, что за беспредел мы устроили с тобой средь ночи? — Но в ответ только густая тишина, животное следовало рядом и внимательно вслушивалось в его надрывистую усмешку. — Что за театр без зрителей… Без надежды и веры. Но дорога назад была отрезана, и он продолжал ориентироваться лишь по памяти и по высоким шпилям дворца, что размывался вдали. Но это был очередной храм, мимо которого они следовали, не задерживаясь, и только Сяо на секунду замирал перед высокими тории, выдыхая воздух, что заседал глыбко в горле. Давно спали за тесными статуями Боги и предпочитали уходить в неведомое иномирье, не видя одиноко бредшего проходимца, что складывал руки в молитве и тут же опускал, повторяя: — Боги давно спят. Только он не смыкал глаз и не ведал сна, неустанно плетясь по мощенной дороге вдоль высоких ограждений — дворец надежно был огорожен от посторонних, а массивные ворота захлопнуты наглухо. Только стража строго вглядывалась в ночную мглу, разрезанную исчерченными фонарями. Фигура, облаченная в теплые кимоно строгих цветов, сливающихся с тьмой, возникла точно из ниоткуда, и острые клинки очертили линию его горла. — Кто ты? — Строгий голос мешался с полусонным, и Сяо спокойно отреагировал на них, вглядываясь замыленным взглядом в суровые черты лица. — Мне нужен Коноэ Итэр, — отчеканил он и протянул завернутый в ленту свиток. — Кто ты? — Ещё раз вопросил его стражник. — Коноэ… Это который император? — Его самурай. — В темных тонах одежды выделялся золотистый герб семьи Коноэ, однако в кромешной глыбе ночи разглядеть тяжело. — Императору запрещено покидать эту территорию и не положено иметь контакты с внешним миром. Запрещено. — Строго подытожил стражник и покорно опустил катану. — Возвращайся откуда явился. — Мне нужно лишь передать послание, — обмороженные руки краснели, однако он продолжать сжимать тонкий свиток. — Всего лишь оно. — Запреще… — Однако в массивные ворота постучались с внутренней стороны. — Кто здесь? — Ответа не последовало, но стук не прекращался; дверь отворили. — Императрица Мэйсё? Уже поздний час, вам запрещено покидать покои в это… — А вы? — Обратилась она к склонившемуся перед ней самураю, прерывая речь и разглядывая разрисованный на кимоно герб семьи. — Не нужно представления, я… да, я понимаю. — Взгляд Сяо скользил по маленькому телу, что приближалось к нему и протягивало теплую ладошку. Она накрыла обмороженные пальцы и медленно утянула свиток, пряча его в полотнах красного кимоно. — Вы и есть… его человек. — Улыбка её, мягкая и покорная, заиграла на лице, и девочка беспечно поклонилась в благодарности. — Почему вы делаете это? — Он готов был припасть к земле, но она настоятельно отказала, поэтому лишь поравнялся с ней взглядами и склонил голову. — Этот свиток… — Я знаю, кому его следует передать… — Она вгляделась в перевязанную ленту фиолетового цвета и пальцем провела по ткани, отзываясь шепотом: — Она означает любовь, не так ли? Снежные хлопья вновь кружили в непонятном танце: сегодня не вчера, а вчера не сегодня — календарные дни все похожи на бесконечную череду картинок. Позавчера — это сегодня, сегодня — позавчера: он уже не помнил, сколько раз взирал на однообразные картины коридора, пока следовал по ним взад-вперед, пока томился от неволи в большой клетке дворца. День, бесконечный день оплетал его пальцами и душил до потери сознания, пока он не засыпал в холодной и пустой комнате, окруженный горькими воспоминаниями и выжженными слезами тканями одеял. — Мне так не хватает твоего тепла, Сяо… Завтра — это вчера, вчера будет завтра — он плелся по бесконечным коридорам бессчётный раз, из-под ресниц взирая на куцые облака, сгорбившиеся над безликим солнцем. Серый день омрачал еще более, и он мечтал уже не открывать глаза вовсе, пребывая в бесконечном тревожном сне. — Нужно рассмотреть дела до завтра. Ваша печать нужна в указанных местах. — Господин Токудайджи холодно возвышался над ним, стопка неукоснительно росла ввысь. — С некоторых незавершенных дел прошла неделя, пожалуйста, рассмотрите и их. — Братец Итэр, — невыносимый голос разъедал сознание, и Итэр болезненно пытался скрыться в бесконечной ленте коридоров, но он преследовал его всегда. — Давай я познакомлю тебя с матерью! Она уроженка южных краев, очень-очень красивая! — Итэр, — нежный голос слышался уже наполовину — от переутомления он засыпал клубочком на полу в покоях Окико, разлепляя с трудом взгляд. — Итэр… — Мягкая ладонь оглаживала его заплетенные волосы, и девочка садилась недалеко от него, наблюдая за беспокойно блуждающим взглядом сквозь закрытые веки. — Я храню послание для тебя… От твоего… — Однако тот уже мерно спал, не слыша убаюкивающего голоса молодой императрицы, не слыша более чего. В сердце разрасталась дыра, казалось, теперь размером с кулак: проедало одиночество. Мерещились от недосыпа шаги и казались плывущие лица, но лишь иллюзия кошмаров, что вскружила голову. Внутри драло на лоскуты, и омрачённые дни кружились вокруг него подобно цепи, что тянулась сквозь всю комнату — кандалы, в которых утонули запястья. Зябко съеживалась душа от грузных туч и горбилась от писанины, что высилась над ним в три раза больше, быть может, все четыре — а тело плелось дальше в круговорот бесконечных дней, где завтра и сегодня давно было вчера. — Вы меня слушаете? — Строго отчеканил господин Токудайджи. — Какой сегодня день, император? Почему на официальных документах неверная дата? — Я не знаю. — Руки без устали строчили, уже и без разбора — строчки мешались в бесконечную линию перед замыленным взглядом, сон сковывал сознание. Его тело подобно туго набитому мешку: оно опадало грузно на смятый футон и бессильно тянулась рука к померкшему андону. Маленькое окошко над ним — тюрьма, и он вглядывался размыто в померкшую реальность, пока не погружался в беспросветную тьму кошмаром. Тело ежилось в эмбрион, и парень бессильно натягивал теплое одеяло в попытке согреться — холод пробирал по лодыжке и выше, бесконечно шествуя по комнате. — Итэр! — Звала девочка напрасно, утомленный, он засыпал с кистью в руке над столом и беспробудно шептал что-то. Непосильная тяжесть, и будто специально, она пыталась ходить за ним следом, но господин Токудайджи настойчиво ограничивал её контакты. — Итэр! — Звала чуть слышнее, и парень вздрагивал, ненадолго приходя в себя. — Ты в последнее время нуждаешься в большем сне, ты устаешь. Летняя болезнь выветрилась солнцем и вернулась с холодами — тело продрогло до кончиков, и он зябко кутался в теплые одеяла, бессильно валяясь на смятом футоне. Визиты были строго ограничены, однако государственные дела листок за листком капали на душу — тело плелось по забытым коридорам, пока бессильно не падало на пол. Он изводил себя все более, пока грёзы без устали не окутали его сознание — минуло несколько дней, прежде чем он вновь открыл глаза. Возле одеял восседал кто-то, не доктор, но в белоснежных одеждах, и обеспокоенно держал его за ледяную ладонь. — Сяо… — Размытая тень встрепенулась, а взгляд наконец прояснился. — Увы, это не он. — Окико медленно качала головой и прикладывала ко лбу ладонь. — Лекари сказали, что не могут определить четкие симптомы болезни, поэтому посоветовали оставаться в постели несколько дней, пока твое состояние не придет в норму. — Это на несколько недель… — Хриплый смех вырвался изо рта, и он апатично глядел мимо нее, скованно улыбаясь. — Мне нужен он… — Послушай… — Перед ним она на коленях мнется в нерешительности, отводит скромно взгляд и выуживает из-под кимоно мятый свиток. — Тебе следует отдохнуть и прочесть это. Фиолетовая лента выглядит удручающе, но, покинутый всеми, он ненасытно впивается взглядом в пожелтевшую бумагу и аккуратно сдергивает аккуратный бант, потрепанный временем. Первые строчки, казались, мимолетным счастьем, и «от Сяо» гласил свиток — это казалось подделкой, но ему чудился даже запах. Читать далее было волнительно, строчки плыли перед глазами и косились иероглифы, да и противная дрожь пробегала по телу периодически, но он крепко впивался пальцами в пожелтевшие концы. «Правда, наверное, я уже люблю тебя больше кого-либо» — Сердце пропустило взволнованный удар, и он готов был пасть ниц перед Богами в немой благодарности, но только прижимал к груди свиток. Болезненно распространявшееся одиночество лишь усугублялось: теперь подкрепленное болезнью и горем расставания. Написанные им строчки — не его теплые объятия и не он сам, однако в эту ночь тень самурая оплетала хрупкое и изнеженное тело, прижимала к себе и целовала в висок, пока хрипло не вырывались стоны из груди. Следами похоти оставались эфемерные поцелуи, но он наслаждался ими сполна, затуманено вглядываясь во тьму пустой комнаты. Звал его так нежно, жаль только, что вздохи слышали лишь бушующие за окном грозы. — Сяо… — По телу расползались приятные мурашки, когда он касался внизу, обводил головку члена и сползал к основанию, выдыхая резкий стон. — Сяо… — Касания становились рьянее, и учащённо вздымалась его грудь всякий раз, когда фантазии мешались с реальностью. Одиночество проело её до основания: он больше не видел жизнь без него. Расставание было слишком тягостным испытанием, и его состояние теперь представляло полубред, в котором иногда разгорались чувства и вновь неутешительно тухли. Хандра опустилась на плечи подобно снежным комьям, когда он в пустоте ночи просиживал возле серебристого пруда и тоскливо взирал на звезды. — Сяо… — выдыхал он вновь неукоснительно, и тянулись его следы к высокому забору из белого массивного кирпича — настоящая клетка, которая не имела ни начала ни конца. Бесконечный побег в никуда. Снег продолжал сыпаться на сгорбленную спину и тяжелым камнем опускаться на плечи; ноги продрогли от мороза. А он — волочиться по насыпям сугробов в окружении тьмы и прислушиваться к сердцебиению — оно глухо отдавало груди, будто скоро померкнет. Но мерк перед глазами последний слабый свет, и сквозь полузабытье неощутимо его обратно тащили тонкие руки. — Тяжелое обморожение… — Тревожно качал головой лекарь. — За ним стоит приглядывать лучше, ко всему прочему я наблюдаю снижение активности организма, кажется этот необычный феномен, который я описывал ранее, вступает в новую фазу. Отчаяние поглотило целиком: теперь примесь мерзости прожигала все тело. Он рассеяно взирал на собственное тело и обдавал дыханием ледяные руки — его кидало то в холод, то в жар, и врачи говорили — последствия «феномена». Каждую ночь он нераздельно звал его сквозь кошмары и терзался от боли, что пронизывала тело сотнями игл — он невольно тянулся к иллюзиям, но больно падал на спину реальности. — Прости, что не в моих силах позаботиться о тебе. — Она навещала его часто и оставалась подолгу, но он только натягивал улыбку и отворачивался, пыталась скрыть слабость тела. — Всё хорошо, ты можешь выговориться, если тебя что-то тревожит. — Я хочу к нему. — Это не в моей власти. — Но мне не нужно иного, — шептал он сипло, и опухшие глаза выдавали в нем бессонные ночи. — Ты сейчас больше похож на ребенка… Представляешь? — Она смеялась отрадно, и пусть это хоть немного поднимало ему настроение, но лишь на секунду — мрак сгущался быстрее. — Они подумают, что ты выражаешь протест, не делай так больше. Мне не пристало ходить за тобой по пятам. — Прости, Окико… — Итэр шепчет рьяно и замирает, болезненно вздрагивает — внутри раздирают сердце когти пустоты. — Завтра приезжает караван в центр города, и из дворцы выедет делегация. — Она покорно замолчала и поникла. — Это единственный шанс, только никому ни слова. — Девочка встала и попрощалась низким поклоном. — Спасибо тебе за помощь, Итэр. — Я совершенно не смог облегчить твое пребывание здесь… — хриплый шёпот вырвался из горла, и он тоскливо прикрыл ресницами взгляд. — Не смог научить чему-то, ведь исчезну я и трон твой. — Я здесь родилась, — коротко бросила она и сплела пальцы. — Это моя судьба. А ты честный человек, поэтому спасибо, Итэр. Большое спасибо, правда, пусть ты принес мне немало проблем, но ты познакомил с той жизнью, о которой мне неведомо. Поэтому найди свое счастье, а мне положено остаться здесь. — Мы встретимся тогда, когда колокол пробьет сто восемь раз, хорошо? — Прошептал вслед, и она медленно кивнула и распрощалась мягкой улыбкой — её тень скрылась в бесконечных коридорах, плетенных в одну расписную линию.

«Распускается слива.

Но мы увидимся тогда

Когда зажгут колокола»

Утопали в высоком снегу гэта, и он без оглядки следовал от проклятого места — вещи собраны в чемодан, и тяжесть тянет вниз, но он продолжает бежать, пока не сдается. Впрочем, когда ценность жизни превыше, забыть можно обо всем, но он продолжает тащить за собой непосильный груз — он ещё согреет, его можно продать. Изогнутые крыши дворцы расплываются в рассветном тумане, и комьями снег облепляет его золотистые волосы. По телу пробегает неприятная дрожь, и вырывается изо рта болезненный стон: ноги уже дрожат и противятся. Но он продолжает тащить их по заснеженной тропе мощенной улицы; все люди в эти утренние сумерки мирно спали, и только мороз укутывал их покаявшиеся тела — казалось, город мертвецов. Путь предстоял далекий, около четырех часов быстрым пешим шагом, но он будет плестись намного дольше. Ноги отказывали уже, и тело слабело и трясло в период беспокойного буйства болезни, однако он заставлял. Стрелки часов неумолимо стремились вперед, и след его тянулся по бесконечным проселочным дорогам. Его подхватила повозка, и обеспокоенный старичок укутал его в холщовые ткани и пообещал подвезти — куда: неизвестно. Он только прикрыл глаза и погрузился в беспросветный сон. Сплело на небе золотистые нити закатное солнце и, прощаясь с тоскливой зимней стужей, оно украсило небосвод размытыми кляксами красок. Одиноко возвышающееся в горах поместье в красочных лучах приобрело печальный оттенок, но более выделялась розоватыми бусинами слива, что распустила свои бутоны. Давно знакомая дыра ожидала его в дальнем конце поместья, мощенная сугробами снега, однако он свободно проскочил и скрылся, оставляя неровную дорожку следов. Сердце замерло от прекрасного вида дерева, что золотистыми бликами расплывалось вдали, и одинокая слеза скатилась по его щеке — рядом стоял самурай. — Сяо… — Дыхание спирало горло, и он медленно пошел к нему навстречу, всё еще сбивчиво продолжая звать его по имени. — Итэр? — Взгляд его оторвался от цветущей сливы, однако неверие все еще пронизывало душу. — Итэр! Он утонул в крепких объятиях самурая, что рвано смял его кимоно и носом очертил контуры шеи, покрывая её ненасытными поцелуями. Запах цветущей сливы мешался с тонким дуновением зимнего вечера, а закатное солнце заливало золотом — вдвоем они прижимались к твердому стволу и сползали, ощущая холод вытоптанного снежного кроя. — Итэр… — Всё ещё в неверии цеплялся он за его одежды и приникал лбом к расслабленному плечу, горестно выдавливая: — Но почему ты здесь? — Я же обещал вернуться. — Слабый смех скованно сорвался с губ, и медленно их озарила нежная улыбка. — Я скучал, Сяо… Ты не представляешь насколько… Приподнятый за подбородок, самурай преданно взирал в золотистый взгляд и приникал лбом, скрывая за пологом ресницы горестно переливающиеся в свету радужки. — Ты прочитал мое письмо? — И с немым кивком Сяо ласково усмехнулся, приникая губами и утягивая в сладострастный поцелуй. Приятно разливалось по телу тепло, жадно переплеталось их дыхание — в легких скребли невысказанные чувства, бережно утаенные от людского взора, и он облачал их в приютную обертку, даримую вместе с касаниями. — Я люблю тебя… — Он утягивал его от неясного людского взора в теплые покои и целовал до беспамятства, укладывая в одеяла футона и накрывая промерзшее тело своим. — Люблю больше кого-либо, Итэр. Сон мерно укутал обоих, и на натянутом полотне небе разгорелись осколки звезд.