Delusion

      Моракс опускает взгляд и внимательно рассматривает остатки чая высшего сорта. Обманывать Властелина Камня бессмысленно, потому принесли ему действительно чай из долины Чэньюй, а не собранный в деревне Цинцэ. Он созерцал прекрасную картину спящего Тартальи всё утро – любуясь тем, как поднимающееся солнце создаёт всё новые блики на разметавшихся по белой постели рыжих волосах, наслаждаясь хорошим чаем и раздумывая.       Он до сих пор раздумывает. Теперь, когда злость улеглась, а Тарталья рядом, под его присмотром и не имеющий ни единого шанса покинуть Ли Юэ без личного разрешения Моракса, на душе чудесным образом становится спокойно. Моракс даже может сказать, что рад этому.       Он поднимает взгляд на Тарталью, замершего в затравленной позе. Моракс раздумывает не о том, как поступить с ним. Свою кару Тарталья уже получил, и теперь Моракс мысленно расхаживает вокруг одной шальной, но очень прилипчивой мысли.        И всё же, несчастный вид измождённого Тартальи он терпеть не собирается. Моракс отставляет чашку на столик и поднимается на ноги, а затем неспешно подходит к кровати в тишине, нарушаемой только отдалённым с высоты галдежом ожившего постоялого двора.        – Приведи себя в порядок, и мы отправимся обедать. – Моракс вполоборота обращает взгляд за окно, где солнце не намерено дожидаться пробуждения Тартальи и скоро пойдёт на спад. – А может и ужинать. Не спорь, Аякс.       В последнюю фразу он вкладывает больше власти, вновь глядя на Тарталью сверху вниз. Тот и спящим был прекрасен, но небесно-синие глаза всегда являлись его главным украшением, чем Моракс любуется лишь мгновение. В следующий миг он склоняется, положив ладонь на щеку Тартальи, и мягко прижимается к его губам своими. Чего намеренно не сделал ни разу за прошедший вечер, но теперь с удовольствием ощущает их позабытое тепло. С губ Тартальи срывается вымученный выдох – словно лёгкие его сжимаются с такой силой, что просто отказываются пропускать кислород. Он распахивает глаза шире, стремительно пытаясь прочертить границу между явью и больной фантазией. От последней он изрядно устал, потому, пусть и не без усилий, упирается ладонями в грудь Моракса, отталкивая того от себя. Давняя боль Тартальи мешается с новой обидой, приправляется недавним унижением, и стремительно трансформируется в жгучую злобу.       Её притупляет лишь страх, блеснувший на дне синих глаз.       – Ты окончательно обезумел, – цедит сквозь зубы Тарталья, привычно стремясь свой страх скрыть.       Брошенные слова он с тем же успехом может адресовать себе самому, потому что, вопреки всему, ожидаемой, даже желанной ненависти Тарталья не чувствует даже теперь. Внутри только ворох переплетённых, перемешанных, перебитых и кое-как переклеенных чувств. Он тяжко выдыхает, медленно отодвигаясь и столь же медленно поднимаясь с постели. Не теряя спокойствия, Моракс отстраняется. Он скрещивает руки на груди и пропускает Тарталью, позволяя вдоволь пометаться. Всё равно тот никуда не сбежит, и Моракс в этом уверен.       Тело Тартальи ожидаемо отзывается тупой болью, что правда, в этот раз будто пуще прежнего. Тарталья морщится, но не издаёт ни звука, да и слова находит излишними. Он занят попыткой закопать поглубже и бесконтрольный страх, и комок куда более неразборчивых эмоций. Моракс рассматривает похорошевшую фигуру Чайльда, закалённого в новых боях, и отмечает, что тот больше совсем не стесняется своей наготы. Взгляд Тартальи падает в окно, где солнце давным-давно вошло в зенит.       Смутная тревога дёргается внутри него, стоит задуматься об отсутствии Первого Предвестника. Впрочем, нет смысла сомневаться в его навыках. Особенно сейчас.       Моракс погружается в раздумья, лишь привычно держа Тарталью под прицелом янтарных глаз. Ему доподлинно ясно, что какой-то важный момент с глупым рыжим мальчиком был навсегда упущен, но Властелину Камня совсем не свойственно самобичевание. Он раздумывает о том, как это исправить. Именно вокруг мысли, что презренный Тарталья должен вернуться в поле его видимости, Моракс расхаживает с самого утра.       Тарталья снова переводит взгляд на Моракса. По крайней мере, сейчас от того угрозы не чувствуется. Словно мрак ночи унёс с собой все тёмные тайны, и, поглощённые рассветом, они предстают совсем в ином обличии. Тарталья поджимает губы. Он видит перед собой не Моракса – сейчас он видит перед собой Чжун Ли – и тот так же спокоен, так же умиротворён и собран как в их давнюю первую встречу. Так же красив.       – ...наверное, с обедов и ужинов и стоило начинать наше «воссоединение», так не считаешь? – Тарталья иронично разводит руками, кое-как возвращаясь мыслями в настоящее, и прячет страх под кривой ухмылкой.       Встретив, наконец-то, хоть немного оживший, пусть и от глупой злости, взгляд Тартальи, Моракс вновь приближается и обеими руками берёт того за плечи. Заодно жалеет, что вновь надел перчатки и не ощущает теплоту голой кожи, но это и к лучшему, ведь Мораксу ничего не стоит завестись снова. Парадоксальным для себя образом он хочет для начала позаботиться об истерзанном юноше в своих руках.        – Я распорядился о лучших блюдах для нас и не сомневаюсь в мастерстве шефа, потому собирайся. – Моракс почти миролюбиво смягчает голос, скользя взглядом по губам Тартальи, но сжимает ладони крепче, когда вновь натыкается взглядом на следы от зубов. – Делай, как велено.        Последнюю фразу он говорит на порядок холоднее и не без труда подавляет новый прилив злости. В данный момент такое поведение не приведёт к его цели, и потому Моракс лишь коротко проводит языком между своих сцепленных губ. Кое-как проглатывая ком своих противоречивых эмоций, Тарталья с шумом выдыхает сквозь плотно сжатые зубы. Ведь всегда может быть хуже, чем есть сейчас. И со скрипом смиряясь с очередным отсутствием собственного выбора, он вкрадчиво отвечает:       – Хорошо. Только убери свои руки и позволь мне одеться.        Не желая смотреть в янтарные глаза дольше нужного, Тарталья сам дёргает плечом, отстраняясь. Он принимается собирать свои раскиданные вещи, и никак своего раздражения от этого процесса не скрывает. Нелепость ситуации наверняка бы его смутила – смущала когда-то.       Они с Мораксом давно перешагнули черту смущения. Они были невероятно близки – по мнению Чайльда, и оставались до ужаса далёкими и разными – это Тарталья осознал совсем недавно.       С очередным тяжёлым вздохом он решает не страдать от своих извечных внутренних коллизий хотя бы сегодня – пускай это будет очень сложной задачей.       Моракс никак не отделается от мысли, что спящим Тарталья куда больше наталкивал на размышления о том, что заслуживает снисхождения. Так и оставшись стоять посреди номера, он скрещивает руки на груди и привычно повелительно наблюдает. Кое-как одеваясь, комментируя почти каждое своё движение кратким шипением, Тарталья, наконец, вновь встаёт перед Чжун Ли.       И старается, очень старается не отражать никаких лишних эмоций на своём лице. Не давать повода глубже вглядываться в синеву своих глаз, где беспрерывно плещется многим больше, чем было сказано и будет сказано.       – Ну, я готов. Веди, сяньшэн.       Но в ярко-синих глазах Моракс успевает заметить нечто, что вновь, неприятно и резко, колет иглой под размеренно бьющимся тысячелетним сердцем. То же, что он и чувствовал ранее утром, увидев при дневном свете, что именно сотворил с телом Тартальи, покрытом синяками на местах крепких жгутов. Будто и вежливое обращение ему более не так приятно. Будто покорным Тарталья теряет свой шарм.       Моракс хмурится сильнее. Не столько покорным выглядит Тарталья в его глазах, сколько надломленным.       – Один раз говорю это, Аякс, – и всё же, тон его привычно звучит давящим, а холодный строгий взгляд припечатывает к полу. – Я не откажусь ни от единого слова, сказанного тебе вчера. Однако...       Моракс осекается, неожиданно даже для себя, словив престранное ощущение внутри. Отдёрнув одну из скрещенных рук, он резко поддевает подбородок Тартальи и пристально смотрит в лицо, когда-то бесконечно улыбающееся. Он думает о том, что Тарталья мог так улыбаться сугубо факту, что «господин» обратил на него внимание. Но теперь не улыбается. Тарталья прищуривается, едва заметно поджимая губы. Он не отходит от Моракса, и не отталкивает того, хотя отвращение душит его.       И вновь внутри Моракса насмерть сцепляются два чувства: презрение и... сожаление. Которое быстро разрастается до тоски, до тянущего желания вернуть если не блеск, то хотя бы радость в эти прекрасные, уже лишённые наивного ребячества, уставшие и злые глаза. Вернуть того дурного и очаровательного мальчика Аякса, который так ему нравился.       – ... я был не прав, – заканчивает свою фразу Моракс, и каждое слово противится, но вылетает прочь, немного обнажая уязвимую часть неуязвимого Властелина Камня.        Он поспешил, и теперь весь продуманный план съезжает, как и всегда бывает при встрече с Аяксом. Последовательно Моракс способен его только наказывать. Но от озвученного ему становится немного легче дышать, даже если в ответ его очаровательный рыжий мальчик огрызнётся и замкнётся. Тарталья не верит ни единому слову из этих губ, все они – ложь. Даже если внутри Тартальи плещется сожаление о подобном итоге. Даже если противно скребущее желание поверить каждому слову из этих губ очень сильно.       – Первую ошибку ты совершил не вчера. Ты совершил истинную ошибку несколько лет назад, оставив меня, – всё же отвечает Тарталья, и чувствует, как боль цепко сжимает его за горло.       Он с трудом её проглатывает, и не позволяя себе больше лишних слов, резко отстраняется, направляясь на террасу.       Вечерний воздух Ли Юэ, навевавший тревожные воспоминания, что теперь настигли жестокой реальностью, более не отрезвляет, не приводит давно растерзанные чувства в порядок. Тарталья смотрит на закатное солнце, с печалью отмечая, что привык путаться во времени суток, что привык проживать текущие дни в этой путанице и бреду. Он смотрит в бесконечную даль и силится понять, где была совершена его собственная первая и истинная ошибка.       Было бы ему сейчас проще, не повстречай он тогда, уже кажется слишком давно, холодные глаза Гидро дракона? Не попытайся он заглянуть туда глубже, в тщетной попытке разгадать глубины лишь с виду спокойного, но на деле бушующего океана. Было бы ему сейчас проще, если бы он сумел не перешагнуть запретную черту, всегда отделявшую его от Первого Предвестника?       Тарталья криво усмехается. Он совершил много ошибок, уже не разобраться, где была истинная, а что было лишь следствием. Он запутан и потерян. Но неизвестность его сейчас не пугает. Она и не манит, она попросту неизбежна. Тарталья не из тех, кто готов плыть по течению, но он обязан признать, что сейчас он точно и не из тех, кто может преломить ход событий.

* * *

      Чайльд со скучающим видом подпирает подбородок кулаком, закатывая глаза на очередной хвалебный эпитет из уст рассказчика. Когда-то ему нравилось слушать эти истории, когда-то он гордился, зная, что близок и связан с тем, о ком по сей день слагают легенды.       Сейчас же Тарталья переводит раздражённый взгляд на Моракса, от которого почти ощутимо исходит аура правильности происходящего.       – Ты специально это место выбрал? – не выдерживает Тарталья, приподнимая бровь. – И как это, по-твоему, должно помочь? Я знаю эти невероятные легенды наизусть, вот только моего мнения они уже не изменят.       Распаляясь всё больше, Тарталья чуть подаётся вперёд, понижая тон до раздражённого шёпота:       – ...знали бы все они, сидя тут с восхищённо открытыми ртами, на что на самом деле способен их Властелин.       – Все эти блюда – вершина кулинарного искусства Ли Юэ. Ешь и не отвлекайся, – давяще проговаривает Моракс и размеренно подносит палочки к своим губам.        До его разума, тем не менее, высокий слог о деяниях Властелина Камня долетает лишь поверхностно, а изысканная еда кажется пресной. Поддерживать диалог ему не хочется точно так же, ведь хоть внешне Моракс абсолютно спокоен, но мысли о неугомонном мальчишке с очень длинным языком катастрофически портят ему настроение. Раздражаясь только больше, Тарталья, тем не менее, замолкает. Может, потому, что устраивать неоднозначную сцену в этом месте ему не хочется.       Или потому, что он всматривается в лицо мужчины внимательнее – оно безмятежно и вдумчиво, каким его Тарталья и запомнил. И в этом месте они бывали много, много раз.       При большом желании Моракс мог бы за все сказанные слова привязать Тарталью к какому-нибудь из пиков Яшмового леса на пару дней, где его не отыскали бы даже свои. При желании он мог бы полностью задавить волю Тартальи и подчинить себе, продолжая брать его силой. За свои долгие годы жизни Моракс способен на всё, если только того пожелает. Он переводит взгляд на Тарталью, рыжего, непослушного, не контролирующего ни свою речь, ни эмоции на собственном лице. С удивлением для себя, Моракс понимает, что не хочет его ломать. Подобно глазурной лилии, весь свой блеск и пышность цвета очаровательный мальчик Аякс может явить только по доброй воле на свободе – и на том недовольство Моракса будто возвращается вновь.       Ему это чуждо. Он может быть безмерно красноречив, невероятно учтив, он может испытывать тончайшие эмоции при соприкосновении с искусством, но при погружении в хитросплетения человеческих эмоций, Моракс – не более, чем камень. Ему ближе сила, давление и контроль.       И ему нужен этот рыжий мальчик, а не безвольная марионетка.        Непрошенные воспоминания зудят под кожей, и Тарталья поджимает губы, продолжая молча смотреть на Моракса. Каменная самоуверенность того по-прежнему нерушима, так было всегда. Янтарь его глаз, пропитанный познанием от нечеловечески долгих лет жизни, всегда источал непоколебимое спокойствие. Или то было равнодушие? Тарталья уже не уверен, ведь в былые воспоминания беспощадно вгрызаются воспоминания последние, где янтарные глаза источали бесконтрольный гнев напополам с отвращением. Скривив губы от собственных мыслей, Тарталья фыркает, и утыкается взглядом в свою тарелку. Блюда здесь и впрямь изысканные, с годами стали лишь лучше. Но Тарталья не чувствует голода, хоть и знает, что ему нужно поесть. За собственным питанием ему следить некогда, но ему по-прежнему нужны силы. Хоть какие-нибудь.       Он заставляет себя, но, к собственному удивлению, еда практически тает на языке, и слюна выделяется непроизвольно. Возможно, Тарталья просто давно не ел ради одного лишь удовольствия, обычно он ест из соображений выживания. Такие походы для него не в новинку, но уже не в привычку. Свою порцию он ест всё так же молча, не поднимая взгляд.       Моракс кладёт палочки около полупустой тарелки, и это служит знаком будто сразу для всего постоялого двора. Рассказчик заканчивает свою речь, сменяясь на нескольких музыкальных исполнителей с традиционными инструментами, двое официантов убирают лишнее со стола, и всё вокруг продолжает дышать вниманием к знакам Гео архонта. С удивлением озираясь, Тарталья теперь вынужденно слушает инструментальную музыку – пожалуй, звучит это лучше, чем пафосные легенды рассказчика, на которого Тарталья усилием воли в моменте перестал обращать внимание. Церемониально Властелин Камня берёт в руку чашку чая и поднимает безмятежный взгляд на звёздное небо. В тот же миг со стороны Тартальи учтиво подходит другой официант и аккуратно придвигает к локтю гостя прямоугольную резную коробку из красного дерева, оставляя её и мигом удаляясь прочь. Тарталье до того нет дела.       – Это мой подарок для тебя, Аякс, – растягивает Моракс, чуть отгибая локоть, отводя чашку в сторону, и не сводя с Тартальи прямой взгляд янтарных глаз. – Но, прежде чем откроешь... – Он делает небольшую паузу, чтобы сформулировать мысль наиболее дипломатично. – Я рассчитываю, что приняв это, ты поговоришь со мной открыто.        Моракс отводит взгляд и отпивает настоявшийся чай, после чего устремляет задумчивый взгляд на верхушки гор, скрывающих гавань Ли Юэ. Тут же иронично ухмыльнувшись, Тарталья поднимает глаза на Моракса.       – С чего ты взял, что я это при...       – Этот подарок возвращает меня во времена, когда ты был дипломатом из Снежной, а я – всего лишь господином Чжун Ли, проводившим тебе экскурсии по городу. Я помню блеск в твоих глазах, когда ты увидел эту вещь. Подобное восхищение стоит дороже, чем эта драгоценность.       Тарталья раздражённо замолкает на полуслове, но имея давнюю привычку долго и молча слушать этого мужчину – он и сейчас делает так же, сам не зная почему. При всём нежелании, слова Моракса его цепляют, поддевая зарытые воспоминания, а те, в свою очередь, тянут за нити неразборчивых чувств.       Поджав губы, Тарталья отводит взгляд, для себя решив, что никаким самым красноречивым комплиментам этого мужчины он больше не поверит, но с любопытством он бороться не собирается. А потому тянется к коробке, его пальцы в нерешительности замирают над ней, словно он прикидывает, стоит ли вскрывать очередные, возможно, болезненные воспоминания. На коротком выдохе Тарталья открывает коробку, и замирает, распахивая глаза в удивлении.       – Это... – он переводит озадаченный взгляд на Моракса, но лишь на секунду, вновь возвращая глаза к подарку.       Это не просто подарок, это слишком ценное воспоминание. В бледном свете далеких звёзд перед Тартальей поблёскивает тонкий клинок невероятно искусной ручной работы. Он покрыт гравировкой, хранящей в себе символы Ли Юэ – с ним связана не одна легенда. Позолоченный, с украшенной редкими камнями рукоятью, он заставляет Тарталью медленно вдохнуть. Его пальцы аккуратно касаются холодной стали, будто притрагиваются к древней реликвии – но, отчасти, клинок таковым и является. Единственный в своём роде, и уж точно недоступный для покупки обычным смертным. Тарталья и сам прекрасно помнит, какой восторг испытал несколько лет назад при виде этого оружия. Помимо внешних характеристик оно по истине смертоносно.       Невыразимое удовольствие Мораксу приносят те моменты, когда его тщательно подобранные подарки попадают в цель и вызывают столь неприкрытые эмоции. Он усмехается краем рта, зная, что завороженный Тарталья этого не заметит, и тот же миг камень его сердца немного теплеет. И в одночасье горчит, отфыркиваясь, из-за борозды, оставленной на непоколебимой гордости Гео архонта.       – Но как ты... – выдыхает Тарталья, обводя пальцем переплетение орнаментов, но так и не находится с вопросом.       Конечно, Мораксу это по силам. Снова поджимая губы, Тарталья убирает ладонь, и прячет изящный кинжал во тьме коробки. Он медленно поднимает несколько растерянный взгляд, раздумывая над ответом. Рой собственных мыслей не даёт ему покоя. Если Моракс решил его таким образом подкупить, то это очень глупый способ. Если таким образом тот извиняется – то это ещё более странно, Властелин Камня вообще к извинениям не особо привычен.       Ломая голову, Тарталья облизывает пересохшие губы, отвлекаясь на гулкий стук собственного сердца. Моракс точно позабыл о многих моментах, но такую, казалось бы, незначительную деталь в своём бессмертном существовании, он запомнил. И сердце Тартальи, неподвластное его воле, бьётся всё чаще. Стараясь его унять, Тарталья неловко откашливается, будто боится, что стук сердца может быть слышен Мораксу. Может, и слышен.       – ...спасибо, – еле выдавливает из себя Тарталья, вновь чувствуя головную боль от неподъёмных размышлений.       Чувство былой болезненной любви душит горло не менее упёртой обиде. Но первое так и стремится всеми способами оправдать Моракса. Попытаться понять. Снова. Заново. Быть может...       – ...хорошо, мы поговорим открыто.       Моракс учтиво кивает, тем самым благодаря его за шаг навстречу. Он обдумывал свою речь весь день, с самого утра, добавляя и исправляя отдельные мысли, но теперь Властелин Камня уверен, что за такой искренний восторг от подарка Аякс заслуживает меньше дипломатических украшений и больше правды.        – Я был не прав, – он повторяет эту фразу снова, будто на пробу оценивая, как сильно его естество будет этому сопротивляться, и больная гордость предпочитает больше не реагировать, приняв сказанное как данность. – Потому прежде, чем ты... – «дрянной наглый мальчишка» хочется добавить заново пробудившемуся эго, – ... плюнешь мне в лицо очередными обвинениями, я поделюсь с тобой малой частью своей жизни.        Поднявшееся было раздражение от воспоминаний о слишком длинном языке Тартальи быстро сходит на нет, когда Моракс отпивает из чашки. За всю долгую жизнь он стал не худшим рассказчиком, чем именитые профессионалы Ли Юэ, и прекрасно знает, что теперь внимание приковано только к нему. Тарталья судорожно выдыхает, давя в себе неустанную злость. Увы, гамма таких чувств не посветлеет от одного лишь подарка. Тарталья хотел бы. Но это не так просто. Тем не менее, он искренне пообещал поговорить, или, по крайней мере, выслушать, ведь сейчас ему самому по-прежнему нечего высказать более обид и очередных оскорблений. Он даёт этот шанс и Мораксу, и самому себе. И действительно слушает внимательно, в сосредоточенности прищурив глаза.       – Уверен, за твою жизнь у тебя были сотни битв. На какой из них ты потерял счёт? Помнишь ли ты каждого своего противника в лицо? А сколько из них слились в единое или же стёрлись из памяти за ненадобностью?        Он делает паузу, ненадолго давая Тарталье погрузиться в мысли. И Тарталья невольно задумывается о своих пережитых битвах – о далёкой бездне, о войнах, на которых побывал, о бесчисленных сражениях. Он готов согласиться с тем, что не помнит и трети лиц, не помнит всех причин и следствий. Детали воспоминаний давно погребены под общими размытыми ощущениями былых событий. Но подобная аналогия Моракса вызывает у него неясное раздражение, тем не менее, он только хмурит брови, не собираясь перебивать.       – И представь, что дней тебе отведено тысячи. Миллионы дней, наполненных радостями, горестями, битвами, рождениями и потерями. Эти дни не кончаются, лица стираются из памяти, события подменяют друг друга, а итог тому – искажение самой концепции времени. Когда, слыша новое имя, ты уже знаешь, что завтра увидишь его на надгробии. Злые языки твердят, что Властелин Камня стар и устал от людей... – Он иронично и одновременно грустно хмыкает. – А он предпочитает общество бессмертных, ведь постоянны среди смертных лишь камни на их могилах.        Безусловно, между смертным и бессмертным, между человечным и божественным лежит непреодолимая, нерушимая граница. Бездонная пропасть. Тарталья не настолько глуп, чтобы спорить с этим. Но всё человеческое в нём противится этому, и обижается – столь же по-человечески. Губы Моракса на секунду слегка растягиваются, но в потухших глазах затаилась бесконечная печаль, суровая и принятая как данность ещё несколько веков назад.        – А ведь я давно так не злился... – Он переводит взгляд на Тарталью, и теперь напрямую держит его внимание на себе цепким хватом. – Что ты сделал со мной, милый смертный мальчик Аякс, забавный дипломат из Снежной... который убежал от меня, стоило отвернуться.        Не сковывая себя в желаниях, Моракс кладёт свою ладонь, скрытую под перчаткой, на ладонь Тартальи, оставшуюся лежать возле шкатулки. За массивом своих мыслей Тарталья теряет прежнюю злость, погружаясь в глубокую растерянность, и приоткрывает рот, намереваясь ответить хоть чем-нибудь. Но не решается, отводя взгляд, и опуская его теперь уже на ладонь Моракса, сжимающую его собственную. Пальцы невольно вздрагивают, но ладони Тарталья не убирает, лишь делает тяжёлый вздох.       – Не посмел бы сбежать, – наконец, тихо отвечает он, медленно поднимая глаза. – Не тогда, и не так.       Он вновь хмурится и в задумчивости закусывает губу, стараясь уложить все свои противоречивые мысли и эмоции в один ряд. С сопротивлением и скрипом, но у него кое-как это выходит:       – Я ждал тебя своими человеческими годами, которые значили для тебя лишь дни, или вовсе секунды. Ты просто «отвернулся», а я ждал, искал. Пытался понять эту неизвестную мне природу божеств и драконов.       Моракс с шумом втягивает воздух, но это остаётся единственным признаком резкости в его замершей фигуре. Он старается слушать Тарталью, сохранить внимание хотя бы в глазах на своём безэмоциональном лице. Сердце его немного сжимается. Тарталья говорит, и сам не замечает, как начинает распаляться, как в голосе его снова сквозит эта боль, наверняка ощутимая даже тем, кто далёк от людской боли – или Тарталья так сильно хочет в это верить. Так отчаянно пытается достучаться, продолжая свою речь:       – ...мои годы шли, а ожидание и отчаяние стало со временем бесконечным, как все твои дни, и болезненным. Меня звал долг, я не искал другой любви, а затем...       Он запинается, отводя взгляд в сторону, и вновь себя чувствует как тогда, очень давно, словно вновь вынужден оправдываться. Он уже не обязан. Тем не менее, он это делает:       – ...затем я закопал эту боль поглубже, – Тарталья кривит губы, чувствуя себя уязвимым от подобного разговора, но осознавая его необходимость. – Заглушил, подавил, отвлёкся. Но не забыл.       Он вновь возвращает взгляд к Мораксу, но теперь в его глазах не прежняя боль, теперь в них отблеск стали. Минули годы, и повзрослеть Тарталье пришлось. Он желает, чтобы и Моракс это осознал в нужной степени.       – Нам не понять друг друга, ни изначально, ни после произошедшего. Не мне рассказывать тебе, что между нами слишком много различий. Но я... – Тарталья сжимает зубы, прикрывая на миг глаза, и даёт себе паузу, впрочем, заканчивая без особых раздумий и по воле сердца: – Я постараюсь понять. Как старался тогда. Но в этот раз взамен потребую того же.       Сердце Властелина Камня холодеет вновь на этих оправданиях. Моракс считает их жалкими и недостойными на фоне позора, устроенного этим же невинным юношей на этом же постоялом дворе днями ранее. С другим мужчиной. Моракс убирает руку с ладони, самую малость резче, чем стоило бы. Тарталья едва заметно хмурится. В данной обстановке этот жест ощущается очень демонстративным, и ему приходится подавить тяжёлый вздох. Тарталье не просто дался этот разговор. Сейчас он чувствует себя так, словно с него кожу сняли, покопались внутри, и нервы его напряжены, подобно оголённым проводам. Он не шевелится, вновь поднимая взгляд.       И без всяких сомнений он узнаёт это лицо – Моракс выглядел подобным образом каждый раз, когда ему нужно было поразмышлять в одиночестве. Когда ему нужно было отстраниться.       Назойливое раздражение вновь царапает изнутри, но его перебивает и глушит какая-то непостижимая тоска, какая-то глубинная печаль. И это, чувство, пожалуй, Тарталья ненавидит больше всего. Потому что оно пахнет бессилием и смирением.       Моракс смотрит в ответ на прямой взгляд с таким же стальным, но спокойствием. Мысленно Моракс не может припомнить, что вместе с просьбой говорить открыто разрешил дерзкому мальчишке говорить с собой на равных.       Но это и не имеет более смысла. Теперь, когда яростные эмоции улеглись, а утренний наплыв романтизма развеялся, Моракс раздумывает о том, а нужно ли ему держать Тарталью рядом с собой.       На глубоком выдохе он вновь плавно откидывается в кресле и больше не смотрит на Чайльда – только на великолепное звёздное небо, по которому величественно проплывает огромная луна. Песни сверчков перекрываются мелодией солирующего инструмента, вдруг ставшей более меланхоличной, а оттого и более пронзительной. Сердце Властелина Камня под ней не дрогнет, но душа его погружается в такое же тоскливое настроение.        – Как думаешь, Аякс... – заговаривает Моракс, демонстрируя в тоне лишь мизерную долю тягостных чувств, – могло бы у нас с тобой что-то быть иначе?        Ответа он не ждёт, и ответ ему не так и интересен – Моракс скорее спрашивает самого себя. С какой стороны бы Моракс ни подошёл, а он всё равно презирает наглого рыжего мальчишку, не стремясь лукавить с самим собой. Их союз был невозможен с самого начала. И теперь Моракс лишь старается выяснить для себя, в чём причина столь острого внутреннего недовольства, когда он собирается решить покончить с этими отношениями. Виной ли тому чувства, или же Властелин Камня изводится на бесконечную злость, потому что рыжий смертный мальчик Аякс смеет быть неидеальным. Виной ли тому искренняя любовь, или же нежелание признать своё поражение. Даже шесть тысяч лет опыта не помогают Мораксу найти ответ.       Тарталье больше нечего сказать. Он отводит взгляд, стараясь собраться с мыслями, собрать по частям самого себя, и решить, как поступать дальше. Не с Мораксом, а в целом. Но попытка рационализировать происходящее терпит свой крах, когда Тарталья вздрагивает от этого неожиданного вопроса.       Он вновь всматривается в непроницаемое лицо Моракса, и вновь у него щемит так уставшее сердце. Его тоска и печаль сливаются воедино, тянут на дно, но внезапно ослабевают под натиском третьей силы. Чёртова надежда умирает последней. Тарталья устал чувствовать её из раза в раз, но запретить себе этого он не может. Слегка нервно пробегаясь языком по пересохшим губам, он пытается выбрать из всех сотен ответов единственный верный. Если таковой вообще существует.       – Могло бы, – выдыхает Тарталья раньше, чем успевает осознать, и, слегка замявшись, всё же продолжает: – Всегда могло быть иначе, Моракс. Вот только этого нам уже не узнать.       Тарталья и сам не может понять, оттенки каких чувств проскальзывают в его голосе. Он устал их отделять друг от друга каждый раз, силясь понять каждое по отдельности, ведь они всё равно упорно сливаются воедино. Теперь позволяя себе тяжкий вздох, Тарталья чувствует усталость. Опустошение. Ему и впрямь далось это сложнее, чем он полагал. И будь у него выбор, он бы перерезал глотки сотне обезумевших тварей Бездны, а не сидел бы здесь.       Тишина между ними затягивается, в ней тонут даже разномастные звуки утихающего постоялого двора. Возможно, каждому из них нужно время, чтобы переварить этот разговор.       Ночь становится темнее и холоднее. Тарталья прослеживает за взглядом Моракса, тоже поднимая глаза на россыпь бесчисленных далёких звёзд. И кажется, даже небесам неподвластны знания о сложности человеческих чувств. Поднявшийся ветер треплет волосы Тартальи, вызывая мурашки по коже, и приносит с собой лёгкий запах морских вод и скалистых утёсов. Там, в скалах, ночи наверняка темнее и холоднее.       Тарталья вдруг ловит себя на желании верить, что Первому Предвестнику не страшны ни холод, ни темнота, ни в одном своём проявлении. Он долго не возвращается.       Хмыкнув своей мысли, Чайльд медленно поднимается, стараясь не нарушать тишину лишний раз, и сам не зная почему. Он проводит кончиками пальцев по коробке с клинком, словно размышляя, забирать подарок или нет. Словно это станет очередным негласным жестом в их союзе, где даже слова не помогают друг друга понять предельно точно. И никакие слова на ум Тарталье больше и не лезут, он замирает в растерянности, подбирая их, пытаясь понять, нужно ли прощаться, и если прощаться, то как?       В конце концов, решая привычно оставить тяжёлые мысли на новый день, он подхватывает коробку с клинком, и, бросая прощальный взгляд на Моракса, уходит молча.       Моракс лишь спустя пару секунд переводит взгляд на край стола, слыша удаляющиеся шаги, и неожиданно для себя тихо выдыхает в неизвестном облегчении. Загадочным образом его каменное сердце бьётся немного быстрее от факта, что подарок Тарталья унёс с собой.

* * *

      Мрачное и задумчивое настроение Моракса сохраняется на следующий день. И на следующий после него. Дни тянутся, вдруг перестав быть песчинками в руках бессмертного архонта. Он не хочет покидать постоялый двор Ваншу, продолжая вести светские разговоры с управляющим, пить чай на террасе перед главным входом, прогуливаться по окрестностям, не замечая красот гор и долин родного Ли Юэ.        Моракс будто ждёт, когда же, наконец-то, появится тот, другой. Когда появится Первый Предвестник, из-за которого, очевидно, Тарталья остаётся на одном месте. Не выходит из номера, лишь иногда, поздно вечером, мелькая на высоких этажах едва заметной тенью. Моракс ждёт, когда появится тот, кого Тарталья, очевидно дожидается. Которому Тарталья здесь же отдался, и Моракс не знает собственной реакции при долгожданном и в то же время глубоко отвратительном появлении.       Будто Капитано с Тартальей подле себя окончательно расставит все точки, и отвращение в Мораксе пересилит удушающую тоску, которую не искоренить из разъедаемого эрозией древнего тела. Его незыблемая реальность столкнулась с реальностью рыжего мальчика, который прав в каждом своём слове и не может, не имеет столько времени чтобы ждать. Не мог и не имел. Моракс ненавидит саму мысль о неотвратимости и невозможности изменить прошлое. Его незыблемая реальность разбита о слова Тартальи.       Всё могло бы быть иначе. Сердце цепляется за эту мысль и болезненно трепещет, а собственные ошибки, совершённые в порыве гнева, только усугубляют безысходность положения. Всё могло бы быть иначе.       – Ты нашёл его? – вопрошает Моракс, пустым взглядом рассматривая небольшой водопад обмельчавшей реки.       – Да, – отвечает появившийся за спиной Сяо, чьё незримое присутствие чувствовалось и несколькими минутами ранее. – Он в Разломе. Где-то совсем глубоко, я не рискнул в одиночку лезть. Непонятно, что он там ищет, но тварей стянулось со всех концов. Может и не выбраться.       Мораксу хотелось бы. На подобный исход он не смеет надеяться, зная, что каждый из Предвестников славится сумасшедшей силой.       – Наблюдать за ним? – уточняет Сяо, будучи как всегда услужливым подчинённым.       Мораксу хочется приказать расправиться с ним. В следующую секунду он готов отправиться к Разлому лично, дабы не подставлять Сяо, и точно так же лично запечатать выход из заброшенных шахт. А после он вспоминает ярко-синие глаза, глядящие на него в восторге и восхищении, как на самого мудрого и самого справедливого правителя этих земель.       Тарталья всегда видел его более лучшей версией, чем есть оригинал. Будь Моракс на его месте, то без лишних колебаний ответил бы, что их союз был обречён изначально.        – Достаточно, оставь его, – говорит Моракс через силу, но чувствует, что так будет правильно. – Можешь быть свободен. Спасибо, Сяо.       Он редко благодарит. Дни тянутся ещё медленнее.       Нынче Моракс не располагает вечностью для того, чтобы обдумывать и взвешивать, как лучше поступить. Тарталья заполонил его разум, вновь исчезнув из поля зрения, и порой Моракс думает, что сторожит клетку с узником. Иначе это не назвать, и ему стоит быстрее решиться.        Отказаться. Или бороться. Оба варианта Мораксу не нравятся. Он привык брать.        И в голове его зреет план. Дурацкий по наполнению, чрезвычайно смелый по реализации, но ему необходимо это сделать. Не изменяя собственным привычкам, Моракс должен убедиться в том, что именно покупает. За что поступается, расплачивается собственными принципами. Ради чего ему стоит рискнуть и...       ... добиться, чтобы всё было иначе. Он выучил повадки Тартальи, выучил время, когда тот выходит подышать свежим ночным воздухом, и теперь Моракс шагает по отполированному дереву следом. К нему, измученному и исхудавшему, привалившемуся к ограждению.        Тарталья в зоне его досягаемости. Моракс протягивает руку.       – Добрый вечер, Аякс, – привычно глубоким и учтивым голосом говорит Моракс, беря того под локоть.       Тарталья дёргается, вырываемый из своих размышлений. И в первую секунду теряется совсем. Он открывает было рот, не успев определиться – хочет ли в ответ поздороваться или сразу же съязвить. Но тут же сжимает зубы, чувствуя как через тело проходит неумолимая подавляющая энергия перемещения. Малоприятная, неподвластная самому Тарталье, и уж точно не требующая его разрешения.       Пространство вокруг них за секунду уменьшается. Сужается до точки, поглощённое темнотой, но через мгновение слуха касается грозный шум моря и волн, бьющихся об отвесные скалы далеко внизу. Они всё ещё в Ли Юэ, освещённые огнями сияющей в низине столицы. Гавань похожа на поздравительную открытку, с такого расстояния миниатюрная и отчасти сказочная. А впереди – лишь бескрайний океан, залитый бликами лунного света.       С глубоким вдохом возмущения, распахивая глаза, Тарталья вдруг вдыхает насыщенный океанский воздух. Потяжелевший в объятиях вечера, терпкий, и до боли знакомый.       – Помню, как впервые мы пришли на это место.        Звучный голос Моракса сливается с волнами. Он не смотрит на Тарталью, смотрит лишь вперёд. Он прислушивается к себе. К ощущениям самой бессмертной души, всецело предающийся воспоминаниям.       – Тогда мне наскучили и прогулки, и рестораны, и даже рассказы о самом себе. – Он усмехается. – Но ты с невиданным упорством продолжал пытаться удивлять меня чем-то на землях, которые я наблюдаю тысячелетиями. У тебя получилось, Аякс.       Он делает небольшую паузу, не выпуская Тарталью и медленно вдыхая солёный воздух.       – Наверное, потому что тогда на этом месте со мной был ты, – добавляет Моракс чуть тише.       Застыв в растерянности, Тарталья так и продолжает смотреть на задумчивый профиль мужчины. Будто бы этому гордому своенравному божеству сейчас и впрямь необходимо уйти в эти далёкие воспоминания. Которые, как думал сам Тарталья, тот из памяти за ненадобностью стёр. Поджав губы, и сам Чайльд устремляет взгляд в непроглядную мерцающую водную гладь.       Сам он помнит прекрасно, даже не смотря на то, как пытался позабыть. Это было так давно, и это было так... наивно. Но тогда Тарталья чувствовал себя по истине счастливым. Он чувствует, как сжимает сердце – от надоедливой тоски, что былого не вернуть, и не стоит ворошить, или от того, что сейчас, повторяя эту картину, Моракс будто бы проявляет чудеса искренности. Тарталья поджимает губы, тяжело выдыхая. Все его ядовитые реплики, вспыхнувшие в сознании, покорно тонут в шуме прибоя.       – ...Чжун Ли, – тихо, будто не своим голосом, и сам не обращая внимания, как позволяет воспоминаниям себя утягивать, выдыхает Тарталья. – Зачем ты привёл меня сюда?       Он поворачивает голову, стремясь поймать взгляд мужчины. В них ответа он не найдёт, он знает это наверняка. Да и вопрос звучит его риторически, Тарталья ведь смирился со своей неизбежностью в поиске ответов. Он отстранённо размышляет о том, что ему нужно вернуться сейчас, вернуться в реальность, уйти от воспоминаний.       Что и Первый Предвестник, наверняка, совсем скоро, вернётся в любой момент. О том, что им предстоит возвращение домой... О том, что там спокойнее, там не будут терзать все вопросы о произошедшем. Но он продолжает стоять на месте, продолжает смотреть на Моракса... или всё же на Чжун Ли, того самого, кому некогда без раздумий вручил своё сердце? И чувствует, подхватываемый шумом этих волн, что вновь неизбежно тонет.       Моракс тоже слушает шелест волн, и оттенки голоса Тартальи порождают в его душе всё больше сожалений. Этот голос его радовал. Этот смех мог развеять все тяжёлые мысли, очаровывая простотой и наивностью столь молодой души. Обернувшись, Моракс берёт Тарталью в свои руки. Сам за собой не замечает, как делает это слишком бережно, будто от повисшей ответной боли в прекрасных синих глазах, столь магически очаровательных в лунном свете, весь Тарталья растрескается в его ладонях.       – Зачем же я это сделал... – Моракс повторяет слова, будто обдумывая ответ, но явный укол в глубине груди делает эту фразу глубже по смыслу. – Потому что...       Он безмерно сожалеет. Испытывает вину перед этим наивным и милым рыжим мальчиком, которому разбил сердце, и всего его едва не переломал, позабыв, как прекрасны были эти моменты. Незначительные, незаметные, утекающие сквозь пальцы, но согревающие охладевшее сердце, горевшее тысячи и тысячи лет назад.        Это сердце теперь бьётся быстрее.       – Потому что я не хочу забывать эти моменты. – В голове Моракса прорезается несвойственная чувственность, дающая понять, что для него это ощущение интимнее каждого из пережитых телом.       Он забывает слишком много. Порой это ранит.       – Потому что я хочу это сберечь, – проговаривает он тише, склоняясь ближе к лицу Тартальи, почти касаясь губами его губ. – Тебя сберечь в своём сердце, Аякс.       Его ладонь медленно и ласково проводит по щеке Тартальи, прижимается в невыразимой словами нежности, и в любой момент Моракс готов коснуться этих губ вновь.       Тарталья сам подаётся вперёд.       Раньше, чем успевает сообразить что он творит и для чего. Он закрывает глаза и жмётся к губам Моракса собственными губами совсем аккуратно, пока голова кружится от накатывающих ощущений и от воспоминаний, доносимых шумом прибоя. Сердце ему вторит, оно бьётся сильнее, до покалывающей боли в центре груди.       И тогда Тарталья целует увереннее, настойчивее, снова, вновь и вновь в бесполезной попытке стремясь донести до недосягаемого божественного сознания чего это ему стоило. Тарталья цепляется за ткань рубашки на груди Моракса, углубляя поцелуй, и брови его болезненно надламываются. Он всё ещё не знает, что именно он хочет этим донести, и что желает выразить, но настойчивая симфония этого поцелуя складывается из нот былой боли, из оттенков позабытого страдания, что сейчас лезет наружу, звенит в ушах и остаётся влажным звуком на губах.       Тарталья целует, и чувствует на губах привкус отчаяния, по-прежнему не понимая, прощается он или прощает.       В его голове нет ни единого чёткого утверждения, в ней только шум волн, звон музыки ветра из воспоминаний, тихий смех Моракса, в то время такой искренний, и его самого, Чайльда, смех, не менее искренний, и в то время, кажется, самый счастливый.       Разрывает поцелуй Тарталья резко. Но глаза открывать не спешит, только прислушивается к шуму собственного сбитого дыхания и стуку в висках. А затем молча упирается лбом в грудь Моракса, и ощущает, как всё тело мелко потряхивает от накатившей вдруг слабости.       Никогда ранее он не питал такого страха перед будущим, решительно бросаясь в бой. Сейчас он чувствует, что боится. Но страху своему в глаза уверенно заглядывает, и в янтарные глаза Моракса заглядывает тоже, пускай и не произносит ни слова.       Прошлого не вернуть, но будущее – его всегда можно изменить.

* * *

      Впервые за последнее время его дни проходят... так.       Слишком легко, слишком непринуждённо, слишком... спокойно. Ласковый тёплый ветер путается в волосах Тартальи, подхватывает его смех, теряющийся в бескрайних горах Ли Юэ. Чайльд вспоминает почему этот город, по началу такой чужой и необычный, он по итогу искренне полюбил.       Потому ли, что в глазах Властелина Камня отражается драгоценный янтарь, который так любят здесь? Или потому, что его голос, рассказывающий истории, умиротворяет так же, как плавное течение здешних водоёмов? Тарталья не понимает, но он смотрит и слушает.       Так же, как раньше.       ...и так же, как и раньше, они много гуляют – по городу и за его пределами. И много говорят. Кажется, даже больше чем раньше – ведь сейчас Тарталья видит этот неподдельный интерес в обычно непроницаемом взгляде Моракса. Интерес к нему, к Тарталье, и к его рассказам о Снежной и о семье. А ещё Тарталья чувствует его непривычную нежность.       Они лишь аккуратно, будто украдкой, словно заново друг друга изучая, порой берутся за руки. Чувственно и нежно целуются вечерами в тени раскидистых клёнов, скрывающих их от всех чужих глаз. Тарталье, впрочем, и без того на чужие глаза всё равно – он смотрит лишь в эти янтарные. И впервые в жизни чувствует, как осколки в центре груди способны стачивать свои острые края, и те становятся гладкими и нежными на ощупь. Безопасными. Он ощущает это позабытое чувство безопасности рядом с ним. И замечает, как Моракс мягко убирает его рыжие пряди за ухо, как аккуратно приобнимает за талию, будто касаясь чего-то драгоценного. В этом нет фальши, ведь у Моракса нет мотива – и Тарталья верит его глазам и рукам, верит длинным чувственным поцелуям, и нежному шёпоту на ухо. Верит, что каменное сердце, однажды пошедшее трещинами, теперь открывает то новое, глубоко спрятанное или позабытое. Живое и настоящее. Тёплое.       Тёплое, как их каждый новый вечер – Тарталья их не считает, он только держит в голове мысль, что ему всё равно ничего не остаётся, кроме как... ждать.       Порой он бросает взгляд в сторону Разлома, гадая, всё ли в порядке у Первого Предвестника... но в том по-прежнему невозможно сомневаться, да и Моракс быстро забирает всё его внимание. Кажется, в прошлом они не были так близки. Кажется, сейчас у них есть шанс быть ближе.       ...пускай Тарталья пока не понимает, что делать с этим дальше. Они не говорят о далеко идущих планах, не облекают их взаимоотношения в слова, пока лишь подступаясь, примеряясь и пробуя на этот новый вкус. Но в глубине души Чайльд и без того верит, что теперь всё будет в порядке. Он, как и должен был, вернётся в Снежную с Первым Предвестником, отчитается перед Царицей, исполнит свои обязанности... и обязательно возьмёт командировку в Ли Юэ, или найдёт другой способ вновь оказаться здесь. Вновь оказаться с ним. Ведь Моракс теперь не забудет его, теперь он будет ждать их новой встречи, вспоминая эти вечера, которые сейчас они стремятся заполнить друг другом.       ...быть может, Моракс и сам захочет с ним в Снежную? Тарталья пока не знает как разумнее это провернуть, и знает, что суровый климат Снежной не совсем по душе Мораксу, и всё же... Теперь у них много новых возможностей. И сердце Тартальи, бережно склеенное, бьётся всё чаще. Не от поглощающей страсти, не от отравляющей похоти. От светлого чувства, окрашивающего мир в более яркие тона, дающего ощущение, что любое море по колено, и все горы по плечо. В ярком свете этого чувства теряются болезненные воспоминания, тревоги, муки, и события... Те события, что были до, сейчас кажутся нереальным далёким сном. Будто то вовсе не Тарталья был, будто не ему принадлежали те мысли и желания, настоящий Тарталья – здесь и сейчас, подле Моракса. И ни о чём другом, и ни о ком другом у него думать не получается, даже если бы было такое желание.       И он целиком открывает это новое для себя чувство – оказывается, влюбляться вот так можно дважды.