Delusion

      Моракс поверил в это.       Кто угодно может удивляться, Сяо и вовсе может покрутить пальцем у виска, но Моракс не изменяет своего решения – он поверил в эту любовь. Ещё в тот момент, когда Тарталья вновь показал ему, что по-прежнему такой же чувственный мальчик, Моракс резко отбросил сомнения. Чувства преисполнили его, затопили собой, такие радостные и светлые. Такие невыразимо чудесные.       Каменное сердце Моракса зацвело вновь. Стебли любви смело и сильно пробиваются через этот камень, опутывают его и распускаются невиданной красоты бутонами, когда он смотрит на Тарталью, столь дурацки восторженного, болтливого, деятельного. Глядящего на него, как на идеал, как на божество, и впервые Моракс не принимает это как должное. Он ценит каждое слово, каждый взгляд, и этого чудесного мальчика он искренне хочет любить навсегда, больше никогда не теряя.       Они прогуливаются по узким улочкам гавани Ли Юэ и окрестностям, заходят в лавки, едят в дорогих ресторанах и душевных уличных кафе, посещают музеи и оперу. И везде, при любой возможности, Моракс стремится коснуться Тартальи, взять за руку, притянуть к себе за талию, подолгу целовать, затаскивая во все укромные безлюдные места, а то и прячась за декоративными ширмами в людных. Ему нравится, как Тарталья смущается и краснеет, едва не сливаясь с волосами, нравится, как реагирует, не отстраняясь, с рвением прижимаясь в ответ и не желая выпускать из объятий.        Его милый чудесный мальчик не сразу стал непредсказуемо кидаться с объятиями сам, долго стеснялся, но быстро вошёл во вкус. На душе у Моракса теплеет всякий раз, когда Тарталья делает это. Когда, не находя больше слов, прижимается и смотрит снизу вверх, такой счастливый и влюблённый.        Тарталья расцветает и раскрывается в его руках. Их ночи наполнены искренней близостью, где Моракс может позволить себе немного отпустить контроль. Когда он изводит Тарталью ласками, опускаясь всё ниже, он будит нечто новое, толкающее самого Тарталью залезать поверх, сжимать его своими бёдрами, отдаваться невообразимой страсти и отпускать себя. Моракс любуется им – со сладкими стонами запрокидывающим голову, гладящим себя по разгорячённому телу, со рвением насаживающимся на член в стремлении достигнуть пика удовольствия.        Тарталья не просто его милый мальчик. Моракс и так это знает, но Тарталья будто стремится это доказать, когда, приближаясь к оргазмам, начинает говорить всё, что приходит в голову. Нечто искреннее, о своих желаниях быть не просто смертной игрушкой. В его голосе в такие моменты слышится страх и надрыв, но Моракс успокаивает. Не даёт сомневаться, что Тарталья занял его сердце впервые за долгое время и навсегда, будучи уникальной личностью, а не просто любовником.       Но вместе с пониманием счастье Моракса понемногу омрачается известными фактами. Тарталья – Предвестник, преданный своей стране, которую любит в каждом слове бесконечных рассказов. Тарталья верен долгу перед Царицей, которую тоже любит, подобно сыну, готовому защищать материнскую фигуру. Тарталья прекрасен тем, какой есть, но это же и отдаляет его от Моракса. Вся чудесная земная жизнь Тартальи отторгает его, чужеродного, абсолютно другого и уже не способного поменяться.        И Моракс меняется лишь в настроении, становясь всё более молчаливым и задумчивым. Это не укрывается от внимания Тартальи, ставшего за эти дни настолько близким, что чувствует малейшие перемены в настроении своего дракона, коим любит с придыханием и восторгом называть. Тарталья старается его расспросить, развеселить, но Моракс уходит от ответов. И вновь видит страх, мелькающий в прекрасных синих глазах. И тогда Тарталья целует его со всем рвением, тянет к себе, полностью отдаётся, распаляя, раздувая между ними страсть. Вновь повторяя сквозь жалобные стоны, очаровательно угрожая, чтоб Моракс не смел его вновь покинуть.        Моракс и не собирается. Он искренне говорит об этом, когда крепко обнимает Тарталью перед сном, шепчет это на ухо и нежно целует в шею. Его драгоценный Аякс останется с ним. Любой ценой.       Озаботиться этим приходится, когда приходит безрадостная новость от Сяо: Первый Предвестник покинул Разлом, оставив после себя невообразимое количество трупов и заодно очистив от засилия монстров даже заброшенные шахты. Моракс знает, что о том был уговор с Волей Небес Нин Гуан взамен на право для Капитано беспрепятственно попасть внутрь.        Моракс знает, что вскоре Капитано не обнаружит коллегу на постоялом дворе Ваншу и отправится на поиски. Моракс знает, что Капитано найдёт, что ищет. Это и приводит Властелина Камня к радикальным мерам.       Он заканчивает создавать контракт. Оставив Тарталью сладко спать, лишь коснувшись губами его макушки под ласковое сонное мурлыканье, Моракс пропускает энергию через страницы, отчего вокруг вспыхивают, кружатся символы Гео и его личные печати. Он должен был сделать так изначально.        Подписав этот контракт, Аякс не будет иметь права покинуть Моракса. И пусть хоть земля разверзнется.        Он не готов отпустить Тарталью вновь. Не теперь, когда тот столь воодушевлённо улыбается, гадая, куда Моракс ведёт его с самого утра и какой сюрприз подготовил. Не изменяя своим вкусам, Моракс оставил свиток лежать на столе в роскошном зале одного из дворцов гавани. В какой-то мере это напоминает бракосочетание, когда резные красные двери распахиваются перед ними, и Моракс торжественно шагает подле притихшего от предвкушения Тартальи.       – Я решил дать тебе гарантии, которые ты заслуживаешь, Аякс, – заговаривает Моракс, остановившись перед столом и привычно властно обнимая Тарталью за талию одной рукой. – Посчитал, что это важно для нас двоих. Ответственный шаг, который переменит наши жизни, потому внимательно прочитай.       Он применил всё своё красноречие и дипломатию, сумев составить текст с нужными акцентами. Тарталья прочтёт о том, как теперь они навеки связаны сердцами и душами, но подвох не заметит. Так будет лучше для него. Пальцы Моракса чуть крепче сжимаются, придвигая Тарталью к себе, не позволяя забыть, в чьих он руках и как желал навеки там оказаться.       – Моя подпись там уже присутствует. Не хватает только твоей, – сквозь лёгкую улыбку проговаривает Моракс и невесомо касается виска Тартальи губами.       В глазах Чайльда загорается неприкрытый восторг. Он широко улыбается, моментально прижимаясь ближе к Мораксу, и потянувшись к нему за поцелуем уже в губы. Моракс ему не отказывает, и они целуются тягуче-сладко, чувственно, пока сердцебиение Тартальи закономерно ускоряется.       Ему ли не знать, что значат контракты для Бога контрактов? Подтверждение любви Моракса имеет теперь физическую оболочку, что в свою очередь обладает нерушимой древней силой. Это не просто обещания, не просто слова. Это настоящая клятва истинной любви.       Тарталья ласково прерывает поцелуй, и вновь улыбается Мораксу, теперь переводя взгляд на желанный контракт. Отливающие золотом и янтарём зачарованные символы переливаются, будто бы даже отдают теплом, когда Тарталья заворожённо проводит по ним кончиками пальцев. Он не верит своему счастью. Но оно прямо перед ним, ощущаемое на всех уровнях, доступных человеческим органам чувств.       Чайльд целиком поворачивается к Мораксу и нежно обнимает его за шею, утыкаясь в неё носом.       – Я так счастлив... – искренне шепчет он.       Определённо, Тарталья не жалеет, что запутался в этих днях. Они полны событиями столь яркими, что затмевают собой большую часть его во многом мрачного и тревожного прошлого. Его сердце никогда не чувствовало себя столь живым. В его глазах никогда ранее не было столько блеска.       Кое-как подавляя свой прилив нежности, Тарталья решает подойти к такому ответственному моменту со всей серьёзностью. Он берёт контракт, держа бережно, и скользит глазами по витиеватым строкам. И не смотря на намерение быть серьёзным, улыбки сдержать всё равно не может.       ...всё самое мрачное позади. В будущем они будут любить, и оба будут любимы друг другом. При всех событиях, при всех обстоятельствах, при любых невзгодах и трудностях. И это по-прежнему не просто красивое обещание, это настоящая клятва перед небесами Тейвата.       ...и во что бы то ни стало, их пути, отныне и вовек, более не разойдутся.       Уголки губ Тартальи медленно ползут вниз. Нечто омрачает его ослепительно яркое настроение. Он боится, что Моракс сочтёт это за нерешительность, вот только... Дело вовсе не в ней. Тарталья готов вручить ему своё сердце, свою душу и тело. Но он едва заметно хмурится. Пальцы его чуть крепче сжимают драгоценную бумагу, а глаза быстрее скользят по строчкам. Ему в миг стыдно за свои странные липкие сомнения, но он не может их игнорировать.       Моракс ведь любит его искренне – а, значит, принимает во внимание, уважает многие факты, которые нельзя опускать. Тарталья в этом не сомневается, от обилия уверенных чувственных реплик в тексте контракта, на которые, казалось бы, сам Гео архонт не способен, его сердце неизбежно теплеет. Он списывает всё на вполне нормальное переживание перед решающим шагом. Кажется, так бывает у всех.       И он поднимает голову, вновь глядя на Моракса, вновь улыбаясь, но старательно формулируя вопрос, что навязчиво продолжает крутиться в голове. Тарталья в любом случае принял решение, и сердце его заходится в нетерпении. Но он должен соблюсти некоторые условности. Он вбивает себе в голову эту мысль, заранее зная, что Моракс развеет любое его сомнение даже в зародыше. Но он должен убедиться, уже наверняка, окончательно, в последний раз.       – Скажи, а что насчёт моей...       Тарталья так и не успевает выбрать между «родины» и «должности», ему приходится вздрогнуть от неожиданности и перевести ошарашенный взгляд на раскрывающиеся двери зала.       Капитано стоит в проходе, сиюминутно догадавшись, что прервал что-то важное. По взгляду обернувшегося Моракса, по сиянию Гео в руках Тартальи, по дурацкому исчезновению Одиннадцатого Предвестника, о котором на постоялом дворе оказалось ни слуху, ни духу.        Он догадался по молчанию женщины за стойкой регистрации, по неприязненно холодному отношению владельца, что замешана здесь не просто дурость самого рыжего мальчишки, но лицо, стоящее над шпионским рассадником этого двора. А то и выше. Капитано делает шаг вперёд, и створка двери с грохотом захлопывается за ним.        – Я будто свадьбу прервал, – громко и мрачно провозглашает Капитано, создавая эхо в пустынном роскошном зале, напоминающем арену для боя.       Он не исключает, что бой сейчас будет, но его размеренная тяжёлая походка, тяжёлое бряцанье металлических застёжек и неизменная армейская выправка дают понять, что Капитано готов принять любой вызов.        – Одиннадцатый, – спокойно и строго обращается он к Тарталье напрямую. – Положи, где взял. У меня приказ вернуть тебя Царице, и подписывать ты ничего не будешь. Особенно с ним.       – Прочь, – шипит Моракс и мгновенно заслоняет собой Тарталью, стоит только Капитано приблизиться на расстояние двадцати шагов.       Из Моракса действительно единомоментно лезет всё неистовое, змеиное и когтистое, по-животному злое, когда сузившиеся в холодной ярости глаза вспыхивают на секунду янтарно-жёлтым светом. Капитано останавливается, возможно, проявляя уважение к месту и хозяину, но за маской не видно его лица. Моракс видит лишь что тот не боится. Что будто сама тьма невесомо выбирается из углов помещения и сгущается вокруг Первого Предвестника, давящего ощутимой в накалившейся атмосфере силой ответно, не вступая при этом в открытый бой.       – Тебя это не касается. – Моракс складывает руки на груди.       Если Капитано достанет оружие, то ему придётся пройти не просто через щит Властелина Камня – через самого Моракса, готового по-драконьи ревностно охранять присвоенное, и постепенно теряющего терпение.       Он был в шаге от свершения задуманного. Он хочет сравнять чёртового Первого Предвестника с землёй за это «идеальное» время для появления.        – Что он тебя там заставляет подписывать? – Капитано будто начисто игнорирует Моракса, чем вызывает всё больше бешенства. – Ещё одна элементальная ящерица, которая без тебя жить не может?        Капитано отдаёт себе отчёт в том, что говорит. Смутно понимает, что не его это дело, что дело это вовсе неблагодарное – пытаться встревать в бурную личную жизнь неугомонного рыжего пацана. Но он на такие меры идёт ответственно, желая выполнить приказ, и более того – откровенно поддавшись раздражению.        Чуть позже он выскажет Тарталье всё. И о том, как во втором регионе подряд вынужден постоянно держать его под контролем, иначе рискует найти в неприглядном виде в самых неожиданных местах. О том, как второй раз он вынужден наблюдать развернувшуюся на глазах непонятную драму. О том, как самому Капитано после сложной миссии сто лет как не взбрело в голову прочёсывать Ли Юэ в поисках того, у кого был один единственный приказ – не двигаться с места.        О том, как жалко и недостойно выглядит Тарталья, впутывающийся в проблемы, притягивающий их, нося при этом звание Предвестника Фатуи.        Капитано обязательно отчитает его без лишних ушей и глаз, но нынче благородно занимает его сторону и, сдержав все комментарии, прицельно швыряется холодной насмешкой напрямую в Моракса.       Которого будто окатывает ледяным душем.        – «Ящерица»?.. – Моракс говорит это едва слышно, но голос нарастает вместе с переливающимся через край чаши весов терпения гневом. – «Ещё одна?» Дракон?       Разрозненная мозаика быстро складывается в его голове.       Давний слух, что Гидро архонт Фокалорс взяла под опеку переродившегося лорда-дракона. Неизменный верховный судья Фонтейна месье Нёвиллет. Прибытие Тартальи в Ли Юэ из порта Илун, ведущего к Фонтейну. Стремление Тартальи назвать драконом его, Моракса.       Он медленно разворачивается к Тарталье, и в напряжённой позе, в сверкающих глазах, в плотно стянутых губах вновь плещется она – заново вспыхнувшая ненависть, нынче ещё более болезненная и режущая по живому. Желающая уничтожить всё вокруг, желающая уничтожить самого Тарталью, размазать по земле вновь. Как тогда. Снова. Хуже.       – Сколько же их было, твоих мужчин после меня... – говорит в Мораксе обезумевшее задетое эго. –  Ты от одного дракона к другому побежал? Настоящему, верно, шлюха?       – Повежливее, – мрачно встревает Капитано.        – Молчать.        Моракс не кричит, но голос его звучит громогласно, а в зале светлеет от всё чаще возникающих сгустков Гео, превращающихся в расплавленный камень. Всё происходит слишком быстро. Капитано он желает уничтожить не меньше. Капитано был с Тартальей совсем недавно, смел касаться, смел касаться прямо на чёртовой земле Властелина Камня. Все удары летят в него.        Тарталью будто окатывает ледяной водой, или ошпаривает кипятком, или словно хлёсткую унизительную пощёчину дают. Или всё сразу. Или невообразимо хуже всего вместе взятого.       Потому что у него в груди, там, где совсем недавно билось трепещущее от счастья сердце, разверзается настоящая бездна. Снова. Вновь она. Вновь это чувство.       И пока он ошарашенно смотрит на того, чьё имя учился заново шептать с нежностью, он начинает понимать. Он смотрит, пропуская мимо ушей и мимо глаз всё происходящее, утопая в своей личной бездне, смотрит, и понимает. Это было неизбежно. Этот итог, эта боль, возвращение этой бездны, не желающей выпускать из цепких когтей.       У них с самого начала не могло быть иначе.       Все удары Капитано отбивает. Не усердствуя, экономя силы, быстро орудуя мечом и просчитывая траекторию, чтобы с грохотом и свистом отлетающие шипящие булыжники не задели Тарталью. В отличие от Моракса, он абсолютно спокоен.       – Не хочу расстраивать, ящерица... – И всё же, вкупе с презрением к любому прислужнику Селестии, Капитано нравится раз за разом прицельно бить в болезненную точку Властелина Камня. – Но если мы начнём серьёзную битву, то сотрём твою столицу. Угомонись.       Моракс его раздражает. Поболее, чем остальные архонты-прихвостни, и у Капитано нет времени над этим раздумывать. Он просто хочет, чтобы в себя пришли все. Особенно чёртов Одиннадцатый Предвестник.       У Тартальи голова идёт кругом от собственного осознания. Он пытается вдохнуть, но в горло вместо воздуха лезет битое стекло. И ноги словно подкашиваются. И до тошноты сверлит в груди, слева, где должно быть сердце... Тарталья не уверен, уже не понимает, осталось ли оно там. Он не может шевельнуться, чтобы приложить ладонь к груди и проверить, всё тело сковывает в этой тошнотворной пытке. Тарталья знает, ни один искусный меч, ни одна меткая стрела не способны так ранить. Он предпочёл бы их тысячу вместо кровоточащего бессильно бьющегося куска мяса в собственной груди.       Чайльд уже испытывал похоже раньше – а, значит, должно быть легче. От этой мысли ему не становится легче ни на процент. Он ощущает себя так, словно его бережно зашили, но лишь за тем, чтобы заново выпотрошить. И виной тому не очередное грубое слово. Он бы бросился оправдать Моракса, после всех дней абсолютного счастья, после сегодняшнего жеста...       ...но жгуче ледяная ненависть в янтарном взгляде говорит за себя. Неуловимые строки контракта, дрожащего в пальцах Тартальи вместе с ним, становятся более чем очевидны. Как и картинка становится цельной и омерзительной в этой своей целостности.       Гео архонту очень нравится получать любовь. Ему нравится пытаться любить в ответ. Но любить не присваивая, не ограждая и не заточая, он не способен. Ему нравится касаться этого возвышенного чувства, но лишь пока оно само не коснётся его эгоизма. Так кажется Тарталье, так он думает теперь.       Его пальцы в отчаянии сжимают ценную бумагу, что уже не имеет ценности для них. Он опускает голову, позволяя уродливой реальности обнажаться. Впитывая в себя боль и осознания. Он мог бы, наверное, спросить... Мог бы доказать вновь, мог бы снова унизиться, мог бы... много того, чего Мораксу всегда будет мало.       Да только и в самом Тарталье теперь так мало, в нём целая пустота, что давать ему более нечего.       Он поднимает невидящий взгляд. Оценивает обстановку, которая хуже некуда. По его вине или нет – он разберётся позже. Он почти уверен, и вина сожрёт его без остатка. Но сейчас он просто хочет уйти. Уйти, чтобы не возвращаться.       Его пальцы вздрагивают в последний раз, прежде чем он с усилием – будто бумага сопротивляется – разрывает контракт напополам. Два обрывка, на глазах теряющие свою силу, плавно кружатся над полом. Пока вовсе не развеиваются янтарным пеплом. Тарталья смотрит безучастно, смотрит в пустоту перед собой лишь пару секунд, прежде чем делает уверенный шаг к выходу.       Ему всё равно, попытается ли Моракс его остановить. Ему всё равно, что скажет Первый Предвестник, на которого Тарталья не решается поднять взгляд, проходя мимо. Сейчас ему абсолютно всё равно. На всех, на самого себя в том числе.       Он хочет увидеть небо Снежной и отдать ему всю свою бесконечную боль.       Капитано делает рывок, пользуясь моментом, когда Моракс открыт для атак и не успеет увеличить дистанцию в закрытом помещении. Он видит светящиеся янтарные глаза и как никогда преисполняется презрением, быстро проворачивая двуручный меч – в следующую секунду тот отдаёт гулом обратно в руку, врезавшись в непробиваемый обычной атакой щит.        Простым мастерством Моракса не усмирить, но Капитано не торопится использовать Глаз Порчи в закрытом помещении, почти полностью деревянном и рискующем вспыхнуть за секунду как спичка. Но Капитано и не нужно этого делать.        Моракс останавливается, замерев на месте. Он чувствует этот удар, нанесённый в спину не оружием, но самым отвратительным решением, на которое способен был его любимый Аякс. Все его старания, все его высокие проникновенные слова рассыпаются в воздухе золотистым пеплом, слишком легко и быстро исчезают. А Моракс всё не может отвести взгляд от пола, куда упали остатки его контракта.        Каменное сердце не способно разбиться. Оно крошится и трескается, покрытое увядающими цветками, разорванное ими, поникшими и роняющими одинокие лепестки.        Моракс знал этот ответ. Его переполняет нарастающий гнев. В безмолвии он резко поворачивает голову к двери, но видит только удаляющуюся спину.       Непривычно яркий уличный свет, ставший полностью белым, поглощает его возлюбленного. Ещё утром они проснулись в объятиях друг друга, веря, что ничего лучше не случалось с ними за всю жизнь. Ничего лучше не случалось с Мораксом за всю его огромную жизнь. А, может быть, он всего лишь многое стал забывать. Дверь закрывается, неумолимо отрезая от него Тарталью.       Которого Властелин Камня больше никогда не ждёт обратно. Которого однозначно переживёт по годам, но не простит. Не простит проклятого Аякса за всю жизнь, этого глупого рыжего мальчишку с самыми красивыми глазами цвета весеннего неба.        Которого не любил ранее, но имел неосторожность полюбить теперь. Моракс более ни в чём не уверен, вновь опуская голову, сцепляя кисти за спиной, отворачиваясь к импровизированному алтарю импровизированной свадьбы, у которого его только что импровизированно бросили.        Он более не уверен, способен ли любить. Любовь ли это. Светлое пьянящее чувство теперь приносит только боль.       Капитано складывает руки на груди, заставив тяжёлый меч за ненадобностью исчезнуть.        – Что, в клетку хотел засадить? – бросает Капитано, но насмешка исчезает из его нынче серьёзного тона. – И что, что золотая? Не плачь теперь, не из твоего теста эта рыжая зараза.        Он ловит ледяной взгляд Властелина Камня, глядящего через плечо в угрожающем молчании. Ловит прямо и не испытывая страха перед презираемым древнейшим архонтом, чей статус нынче отмёл, видя перед собой кого-то пусть чрезмерно гордого и раздражающе надменного, но стойко терпящего поражение.       – Не кинулся его наспех по рукам вязать. – Капитано подобного и не позволил бы, но считает нужным отметить. – Достойно уважения.        – Поди прочь, Предвестник, – глухо говорит Моракс и отворачивается. – Пока я позволяю.        – Угрожать не стоит, – хмыкает Капитано, тоже собираясь закончить этот странный диалог. – Ты, булыжник, уже вряд ли изменишься, а его даже я уже откровенно замахался ловить по всем окрестностям, стоит только отвернуться. Такая уж натура. Не удержишь.       Капитано отворачивается, напоследок потеряв окончательный интерес к беседе, и удаляется прочь вслед за исчезнувшим Тартальей. Он чувствует, как всё тот же ледяной янтарный взгляд пронизывает спину. Но Моракс сохраняет молчание. 

* * *

      Осыпанный мелкими брызгами от удара волны о борт, Капитано направляется к их с Тартальей каюте, вновь разделённой на двоих за неимением лишнего места у единственного корабля до Снежной из гавани Бейда. Они преодолели долгий немногословный путь, растянувшийся на несколько дней, задышав свободнее только на землях Сумеру.        Земли Дендро архонта нравятся Капитано куда больше, чем Фонтейн, а теперь ещё и Ли Юэ. Но больше всего ему хочется поскорее доставить домой проблемного Тарталью и сдать муторную миссию, избавившись от балласта.       Коим рыжий пацан по мере сил старается не быть. Капитано сложно оценить настроение Тартальи, но и свои нравоучения он решает отложить взамен на примерное поведение.       Он отпирает дверь и, поискав глазами рыжую макушку, удовлетворённо задвигает засов изнутри.        – Скучаешь, Одиннадцатый? – Капитано резким движением стряхивает солёные капли со снятого плаща и вешает на крючок. – Скоро дома будем. На ужин почему не ходил?       Хочется мрачно съязвить, что Тарталья разбаловался на ресторанных деликатесах от Гео ящерицы, но Капитано вновь решает промолчать. Лишь присаживается на край кровати, продолжая снимать лишнюю одежду.       – Не голоден.       Тарталья отвечает тихо и абсолютно автоматически. Он не отрывает взгляда от окна, созерцая бесчисленные волны, поглощаемые туманом. Где-то там и Снежная. Тарталья прокручивает в голове ещё раз слова Первого Предвестника. Скоро они будут дома. Скоро он будет дома.       Совсем скоро этот кошмар останется позади.       Капитано хмыкает на очередной немногословный ответ и избавляется от верхней части одежды. Тихое и прилежное поведение рыжего Предвестника его более чем устраивает.       Тарталье больше не придётся разбираться в осколках своих многочисленных чувств, не придется резаться, хватаясь за них в новой попытке собрать цельный витраж. Ему это не нужно.       С момента, как он оказался на корабле, как они отправились в путь, он чувствует странное, возможно, обманчивое спокойствие. Чувствует, что покинув Ли Юэ, оставил там огромную часть себя. На куски он начал разбирать себя ещё в Фонтейне. И к концу пути, в Снежной, от Тартальи ничего не останется – эта мысль в нём настойчива, но почему-то не пугает. Словно Тарталья готов принять её и насладиться этой душераздирающей отвратной пустотой в центре грудной клетки.       Наверное, так случается, когда боли становится так много, что она сама становится неотъемлемой частью тебя. Тарталье всё равно. Он к боли привык. Справлялся раньше, справится теперь, и в дальнейшем справится. Он не знает, оптимизм это, или просто смирение с неизбежной болью, что, так или иначе, всегда будет идти с ним рука об руку.       Он честно собирался поразмыслить о своих поступках в дороге. Вернуться к тому, что постоянно откладывал, от чего убегал. Но сейчас Чайльд понимает – это всё не имеет никакого значения. Не имеют значения эти порывы необузданной страсти, не имеют значения порывы безумной любви. Это всё тонет в тумане, подобно волнам за окном. Или же Тарталья вновь хочет убежать от этого.       Он безучастно поворачивает голову в сторону Капитано, наблюдая, как тот спокойно раздевается. Они уже которую ночь делят одну кровать на двоих. Мало говорят, не трогают друг друга, и Тарталья не может сказать уверенно, интересно ли ему, что в действительности думает Капитано. Тот успел увидеть всякое, и во всяком умудрился поучаствовать благодаря Тарталье.       Сам же Тарталья даже не спросил, как прошла его миссия в Разломе.       Чайльд приоткрывает рот, будто и впрямь собирается спросить, но только вновь отворачивается к окну. Он не может сделать вид, что ничего не было. Не может натянуть на губы привычную идиотскую улыбку. Он определённо хочет убежать от своего бесконечного стыда и отвратительной бездны. Пока не знает как.       Будучи в одной рубашке для сна, которую и не менял на простую одежду, не имея желания выходить на палубу, Тарталья укладывается на постель. Уже почти привычно отворачивается к стене, поджимает колени к груди. Осталось совсем немного. Скоро он будет дома.       Капитано укладывается на кровать по другую сторону, но сон не идёт. Оставив маску на лице, ставшую привычным атрибутом слишком давно, он раздумывает над причиной собственного лёгкого беспокойства. Ему неохота думать слишком много над возможными мыслями Тартальи касательно расстроенной «свадьбы», и подчинение рыжего пацана ему нравится.       Разве что не покидает ощущение, что рядом теперь лежит поломанная вещь, а не живой человек. Капитано не нравится эта мысль по самому факту. Он мог очевидным образом предположить, что настроение Тартальи испортится, и тот всю дорогу будет огрызаться, вновь пытаться сбежать, но...       Коротко вдохнув, Капитано ворочается на кровати. Места для них двоих и без того мало, потому в моменте он нечаянно почти вжимает Тарталью в стену, но берёт за плечо. Разворачивает, заставляя лечь на спину.       Почти успев провалиться в пучину поверхностных, беспокойных снов, Тарталья дёргается. Едва ли не вскидывается, но вовремя понимает, что он по-прежнему в каюте. И рядом по-прежнему только Капитано. Это определённо успокаивает.       Но Чайльд всё равно ошарашенно смотрит на Первого Предвестника в ожидании.       Корабль, доблестно борющийся с надвигающимся северным штормом, слегка качает в стороны.        – И что с тобой? – прямо спрашивает Капитано, никогда не будучи сильным в этикете.       Тарталья размыкает губы, заслышав пускай и простой, но внезапный вопрос. Именно сейчас и именно от Первого Предвестника. И Тарталья усиленно думает, как бы ему ответить, что с ним в действительности. Как бы описать эту раздирающую грудь не боль, но пустоту. Ему проще снова соврать, чем пытаться в этом копаться и, уж тем более, чем посвящать в это кого-либо. Особенно Капитано. Тарталье нечего сказать, и он только тяжело выдыхает, отворачивая лицо в сторону.       Раньше он бы душу продал за такое внимание Первого Предвестника, но сейчас...       Капитано продолжает отчасти нависать поверх, щекоча щёку Тартальи длинными волосами.        – Я знаю, что может поднять тебе настроение.       Неожиданно для себя Капитано понимает, чего ему не хватает, но хотелось бы. Невозможно забыть, что вытворял этот рыжий мальчишка перед его уходом, и теперь ладонь Капитано лежит поверх свободной рубашки Тартальи. Кончики длинных пальцев поддевают воротник, давяще скользят по горячей коже, но Капитано медлит. Он ждёт реакции, ранее не сомневаясь в безумных желаниях Тартальи, но теперь будто прощупывая почву.       Тарталья вздрагивает от его прикосновений. Чувствует, как по коже ползут мурашки. Сглатывает, пока сердцебиение учащается, и колени сами собой начинают подрагивать. Тело всё прекрасно помнит, даже если Тарталья сделал вид, что забыл. И сейчас он прислушивается к своему телу... И раньше бы, определённо, наверняка, он бы без раздумий нырнул в это, ведь Первый Предвестник...       Но липкий, едва ощутимый страх скользит по коже следом. Тарталья резко, и очень болезненно осознаёт – его собственное тело не стремится к этому, почему-то все эти реакции словно автоматические, выученные.       Словно такой результат будет лучше любого другого, а о других и думать не стоит. И есть в этом нечто очень неправильное и болезненное.       Тарталье становится на миг так не по себе от подобных выводов, что он дёргается резче нужного, отстраняясь от Первого Предвестника и почти вжимаясь в стену.       Он смотрит на него несколько секунд, прекрасно понимая, что тот не сделал ровным счётом ничего. Что Капитано, в целом, единственный, кто относился к нему иначе всё это чёртово время.       – ...я не хочу, – сдавленно шепчет Чайльд.       Капитано настороженно убирает руку. Он весь замирает, внимательно глядя на Тарталью сквозь маску. Ему непонятна эта реакция, и порой Капитано очень сильно раздражает, когда подобным образом начинают вести себя мужчины из его отряда. Дают волю необоснованно сильному страху. Но на Тарталью ругаться не охота, и потому Капитано лишь слегка закатывает глаза.       – Ладно, – коротко выдаёт он и отворачивается.       Тарталья мог бы попытаться объяснить это Капитано, он чувствует, сейчас ему хочется вновь, в очередной раз просто с кем-то... поговорить. Но он не станет. Это не имеет смысла, как и всё остальное.       Потому Тарталья тоже отворачивается к стене, вновь принимает самую закрытую, отчасти беззащитную позу, и крепко жмурится.       Его тело мелко потряхивает, а мысли снова путаются, наслаиваются одна на другую, сверлят настойчиво мозг, и среди них нет ни одной хорошей. Но кое-что чёткое Тарталья из них выцепляет. Он понимает, что весь этот механизм, запущенный некогда Гео архонтом, заработавший на всю мощность уже без его участия, на нём же и сломался. Как и сам Тарталья сломался, стоило Мораксу вновь появиться в его жизни. Все события, пускай и казались откровенно случайными, теперь будто связываются в его голове.       Чайльд по-прежнему не знает, была ли его вина хоть в чём-то, но ему до болезненного не хочется сожалеть о том, что уже прошло.       И ему не хочется больше чувствовать себя безвольной использованной игрушкой.       Слишком много этих мыслей, слишком много для него одного. Тарталья сжимается ещё сильнее, будто желает стать невидимым, или исчезнуть вовсе. Они не дают покоя, они гложат и душат, они отгоняют сон, и изворачивают время в бесконечную спираль.       Капитано укладывается на бок, волевым решением не забивая себе голову лишними мыслями. Отказы Капитано переживает спокойно, быстро переключаясь, но от лёгкого раздражения отделаться не так просто. Перед сном он позволяет себе роскошь скептически поразмышлять, где и в чём гиперактивный рыжий дурак мог ошибиться. Капитано мало что знает о его жизни и никогда намерено не интересовался, но по сложившейся тенденции раз за разом оказывается косвенно втянут в нечто не слишком понятное и оттого раздражающее.       У Капитано очень простые понятия о любви: там нет места ни страху, ни обману, ни попыткам сделать из кого-то ручную собачку. Он не смотрит на любовь, как на перетягивание каната, предпочитая концепцию крепкого союза с усилением лучших сторон каждого из участников. Но, похоже, слишком многим людям и даже бессмертным магическим существам этот концепт попросту не даётся.       Тарталья и не замечает, как тихо всхлипывает. Сначала один раз, но потом снова, и ещё. Как обхватывает себя руками, стараясь или успокоиться, или хотя бы не сорваться сильнее. Но слёзы, не зная меры, льются по его щекам, так, что подушка намокает очень быстро.       Он не любит давать волю слезам. Ненавидит жалеть себя. Но, похоже, он и впрямь сломался.       Капитано, не в силах уснуть, прислушивается. Стараясь игнорировать неприятные ощущения в груди, он с сожалением думает о том, что не должен забывать простую истину. Далеко не каждый силён духом так, как он. За это Капитано никогда не смотрит свысока, но чёткое понимание собственной силы, а также разных способностей и пределов различных людей помогло ему выстроить карьеру превосходного командира.        Капитано хорошо оценивает силу. С чувствами ему сложнее. Но слыша сдавленные рыдания Тартальи, он не может дать себе право игнорировать гадостное ощущение на собственной душе.        Медленно развернувшись обратно, Капитано вытягивает руку и неотвратимо сгребает Тарталью ближе к себе – вместе с одеялом, совсем сжавшегося и совсем несчастного. Только теперь Капитано вспоминает, как после их ночи Тарталья просил его об объятиях, отчего только больше уверяется в собственной затее. Вес худого Предвестника совсем не ощущается в сильных руках Капитано, которые теперь обе сжимают Тарталью в крепких объятиях и вдавливают в грудь. Очередной усилием заглушаемый всхлип застревает у Тартальи в горле. Его так внезапно выдёргивают из своей персональной угнетающей реальности, что он попросту не верит в другую реальность, где Капитано молча, крепко, но вместе с тем странно бережно прижимает его к себе. Капитано делает глубокий тяжёлый вздох, сохраняя молчание. Он по-прежнему недостаточно силён в правильных словах для таких моментов. Но и странная совесть, кусавшая его за собственное безразличие, утихомиривается, сменяясь на ощущение правильности происходящего.       Тепло его тела отвлекает Тарталью. Расслабляет. Стирает все мысли из его головы на этот краткий, но будто бы растянувшийся миг. И он улавливает это хрупкое, почти невесомое чувство. Чувство защищённости. Что оказалось столь обманчивым в своём последнем появлении.       Тарталья вновь весь сжимается неосознанно, сдерживаемый всхлип всё равно лезет наружу. Но он не отстраняется. Не хочет. Наоборот, он вновь хочет прочувствовать этот самый миг, даже если он обманчив. И глушить всхлипы и останавливать слёзы ему становится всё труднее.       Он плачет навзрыд, цепляясь пальцами за руку Первого Предвестника, продолжающего его крепко сжимать в объятиях. Плачет, дав себе право поддаться этой боли, излить её, притупить, заглушить, чтобы больше не сбегать от неё и не игнорировать. И плачет громче, и, наверняка, долго, желая иссушить эту боль до последней слезы, желая вновь начать существовать без неё. Желая жить без неё.       И сквозь свои слёзы и перемешанные мысли, что находят своё олицетворение в бесконечных, кажется, слезах, он чувствует острую благодарность. По отношению к Первому Предвестнику. В конце концов, иногда нужно не так много, чтобы действительно... стало легче.       Капитано делает глубокий вдох, крепче сжимая объятия. Для него нескрываемые слёзы Тартальи становятся чем-то слишком интимным, даже более близким, чем ночь, проведённая на постоялом дворе, и лучшее, что может сделать Капитано в который раз – это сохранять молчание, тем самым выказывая уважение к моменту. Его не интересуют подробности, он не силён в утешениях, но самым простым образом показывает, что в своих страданиях Тарталья не один и не потеряется в этом.       И Тарталье становится легче, хотя слёзы по-прежнему не кончаются, и тело не перестаёт дрожать от всхлипов. Он вдруг хочет сказать что-то, что-то значимое. Его пересохшие губы размыкаются с болью и трудом, но сквозь всхлип он всё-таки шепчет:       – ...спасибо.       И не замечает, как засыпает. Как отключается перенапряжённое сознание, как расслабляется тело, как высыхают на щеках последние слёзы, и как дыхание, наконец, выравнивается, пока сквозь глубокий сон он крепко сжимает ладонь Первого Предвестника.       Хоть по личному мнению Капитано Тарталья в большей части своих проблем сыграл непосредственную роль, но он вновь откладывает отчитывания в долгий ящик. И не выпускает Тарталью из крепких рук до самого утра.

* * *

      В столице Снежной безветренно, сухо и бодряще морозно. Капитано не может не отметить, как белые стены вычурных зданий радуют глаз больше, чем командировочные унылые пейзажи, как люди становятся приветливее, замечая на улицах города плащи уважаемых в народе Предвестников. Как на душе становится спокойнее от удовлетворения от выполненной миссии.       Ему предстоит отчитаться и быть свободным, а в планах уже рисуется посещение штаба командования войсками, чтобы проверить, не изменилось ли что за его длительное отсутствие.       Капитано предстоит расстаться с Тартальей, который перестал быть обузой, но успел стать привычным.       Он останавливается перед зданием штаба Предвестников Фатуи и медленно поворачивается, размышляя, какие слова лучше подобрать для окончания этой выматывающей и крайне странной миссии.        – Вот ты и дома, – говорит Капитано, странным образом любуясь, как ярко-рыжие волосы и красный шарф Тартальи сочетаются с белым плащом. – Больше не теряйся, и не развязывай войну с соседями. До встречи.       Тарталья слабо кивает, вновь, в который раз, опуская голову. Ему о многом хочется сказать Капитано. И, одновременно с тем, ему вновь не о чем говорить. На большее красноречие в данной ситуации Капитано не способен, потому решает самостоятельно покинуть Тарталью и первым шагнуть за тяжёлую штабную дверь. Капитано продолжает смутно терзаться сожалениями о том, что чего-то не договорил, не высказался, не донёс до буйной рыжей головы. Но и Тарталья, по его мнению, вряд ли будет его слушать в вопросах, не касающихся работы. Не настолько они близки, хоть и провели вместе две престранные запоминающиеся ночи. Потому Капитано принимает решение постараться попросту выкинуть это из головы и заняться делом.       Тарталья поднимает взгляд только на звук двери, сам оставаясь на месте, и выжидая.       Выжидая непонятно чего. Он испытывает странную растерянность вместо привычной радости. Безусловно, он рад... Рад, наконец, оказаться дома. Но неясные чувства без перебоя копошатся у него в груди, даже несмотря на то, что после прошедшей ночи его поотпустило.       Ему действительно полегчало. И ему приятно было проснуться в объятиях Капитано, пускай с распухшими от слёз глазами, с осипшим от рыданий голосом. Первый Предвестник никак это не прокомментировал, не стал задавать лишних вопросов... Обнимал, пока не кончилось время.       Первый Предвестник уже ушёл, пока Тарталья растерянно стоит перед штабной дверью. Он ушёл, и, наверное, уже выкинул из головы все ненужные мысли о странном приключении, и все мысли о Тарталье. Наверное, между ними вновь всё как и прежде. Наверное, это к лучшему.       Отбрасывая и свои мысли, заворачивающие на ненужный поворот, Тарталья и сам делает шаг вперёд.       Ему приятно оказаться здесь. Приятно оказаться дома. Приятно идти по сейчас пустым коридорам штаба, слушая эхо собственных шагов. Сознание успокаивается, под рёбрами тянет не столь сильно, чтобы он обращал внимание. Скоро всё будет как и прежде.       С глубоким вздохом облегчения он заходит в свой просторный кабинет. Идёт в комнату, попутно сбрасывая одежду, знатно потрёпанную в дороге. Прохладная вода успокаивает обожжённые от слёз уставшие веки, а контрастный душ приводит сознание в ещё более стройный порядок. Скоро всё будет как и прежде. Он исправит своё теперь, наверняка, незавидное положение, заслужит расположение Царицы, исправит всё... Всё исправит.       Тарталье нравится ощущать, как поднимается знакомый боевой дух. Он так скучал по этому моменту, что теперь невольно, пускай неуверенно и слабо, но искренне улыбается собственному отражению. Приведя себя в порядок, надев чистую форму, и бесполезно пытаясь придать порядок непослушным рыжим вихрам волос, он слышит стук в дверь.       Успевает только выйти из комнаты, но внезапный гость уже ждёт его в кабинете, слегка нервно постукивая носком по полу.       – Господин Чайльд Тарталья, – обращается тот.       Один из рядовых Фатуи, незнакомый самому Тарталье, смотрит на него внимательно и серьёзно, пока сам Чайльд настраивается на, вероятно, малоприятную информацию.       Его догадки и опасения подтверждаются.       – Предводитель Фатуи ожидает Вас у себя.