Delusion

      В кабинете предводителя Предвестников редко кто задерживается, и все без исключения считают это помещение тревожным, угнетающим и пугающим. Виной ли тому высокие узкие заострённые окна, малое внутреннее освещение из всего нескольких резных канделябров или же строгий характер владельца – Пьеро доподлинно неизвестно, но сегодня он действительно зол.       Словно высеченная из мрамора статуя, он сидит за своим педантично минималистично обставленным столом, переплетя пальцы, сверкая перстнями в огоньках свеч и острым льдом в пристальном взгляде. Перед ним показательно лежит толстая стопка отчёта о невероятных приключениях Одиннадцатого Предвестника. Пьеро буравит, пронизывает Тарталью взглядом, стоящего посреди просторного кабинета с высокими потолками и опустившего растрёпанную рыжую голову.        – ... тебе даже не было поручено никакой миссии, это был твой отпуск, но ты всё равно собрал все проблемы, какие мог, – заговаривает Пьеро давяще ледяным тоном, медленно и отчётливо облекая в слова всю стройную картину полнейшего хаоса. – Чем-то не угодил местной судебной системе. Слуга ходатайствовала за тебя. Огромная дипломатическая работа проводилась, чтоб вытащить тебя без лишних конфликтов, в дело был внедрён Дом Очага. Дипломаты Снежной блестяще справились, и ты был свободен. И что же произошло дальше?        Он на мгновение прикрывает глаза, будто не желая видеть изученный финальный отчёт, который был бы в половину меньше, если бы невыносимый рыжий мальчишка хоть раз в жизни повёл бы себя подобающим Предвестнику образом.        Пьеро поднимается с места во весь свой немалый рост и теперь плавно обходит стол, глядя на Тарталью свысока в нарастающей ледяной ярости. Холодные цепи ужаса сковывают Тарталью по рукам и ногам, он буквально не может сдвинуться с места, даже если бы имел такое право. Он не может оторвать взгляда от собственных сапог. И не может вдохнуть, стоит Пьеро оказаться прямо перед ним.       Под его взглядом Тарталье хочется развоплотиться. От его слов ему хочется сбежать, спрятаться от пробирающего до самых костей тона. И Чайльду доподлинно неизвестно, виной ли тому тайная магия, или Шут сам по себе обладатель столь губительной давящей ауры.       Они никогда не говорили наедине. Пьеро никогда к нему не приближался, да в принципе не особо в его сторону смотрел. Тарталье помнится, как тот лишь однажды сдержанно, холодно улыбнулся, будто бы лишь для приличия, вручая ему Глаз Порчи на церемонии. Более эмоций, даже подобных той, Тарталья на его лице не видел. Не слышал личных обращений в свою сторону. Но теперь, сейчас, Чайльд имеет возможность прочувствовать всё. И он абсолютно не рад этой возможности.       Пьеро не тот соперник, с которым Тарталья хотел бы хоть раз сразиться. И не тот человек, перед которым он хотел бы провиниться. Но время не повернуть вспять.       И Чайльд буквально вынужден нервно заламывать пальцы, до боли кусать губу и с трудом пытаться сглотнуть тугой комок страха, застрявший в горле и мешающий дышать. Не так он представлял себе возвращение на родину. Он был готов к подобному, но точно не до конца.       – Всё, что тебе нужно было сделать, – это сесть на корабль и отбыть домой, но нет... Нет. – В неукоснительно внушающем вкрадчивом голосе Пьеро едва заметно прорезаются рычащие нотки. – Ты решил, что тебе надо было сразу же после освобождения ворваться посреди рабочего дня в битком забитый дворец Мермония. Напасть на стражей, на их чёртовых священных мелюзин, на их верховного судью. Устроить полный хаос в самом сердце столицы, одним махом настроить против себя сразу весь регион и наплевать на абсолютно всю работу, которую проводил я, Четвёртая, Фатуи, Снежная. Тебе, видимо, очень надо было одним своим чёртовым взбрыком испортить абсолютно всё. Миссия в Ли Юэ не научила тебя, что если разрешено растрачивать казну Снежной и сносить города с лица земли, то ты – всего лишь пешка в нашей игре? Не научился с тех пор понимать всю ответственность своего титула?       Пьеро не ждёт ответов – наоборот, всё в нём, от взгляда до угрожающей позы, намекает, что лучше и дальше слушать молча.       ...и лучше бы Тарталья молил о прощении саму Царицу, но не стоял бы сейчас здесь перед Пьеро, от удушающего страха не будучи способным даже слово вставить. Его слова Шуту вообще вряд ли нужны. Зато каждое слово самого предводителя похоже на удар, хлёсткий и жёсткий, заставляющий Чайльда нырять в оголодавшее чувство вины.       Под градом его вопросов Тарталья съеживается, сжимается, не зная как противостоять своему необъяснимому страху. Мерзкое, отвратительное, ненавистное ощущение. Снова оно. Хуже простого страха всегда только страх перед неизвестным. Тарталья испытывает именно это, по-прежнему не смея двигаться, не смея дышать.       – Война со всегда бывшим дружественным Фонтейном едва не началась из-за тебя. И я не знаю, сколько раз ты должен целовать сапоги месье Нёвиллета, но это он её остановил. Он связался с Её Величеством, он тебя зачем-то отпустил сам. И теперь скажи мне, Тарталья... – Губы Пьеро стягиваются в линию, а в голосе, тоне, взгляде читается лишь холодное презрение. – Если себя тебе не жаль, то, может, воинов нашей конфедерации ты пожалеешь? Которые могли погибнуть на этой войне. Или Первого Предвестника не боишься, который должен был бы ими командовать? Или Её Величество Царица, которая все силы на твоё освобождение бросила, тебе тоже не указ?       Тарталья знает, он должен что-то ответить. Но попытки оправдаться Пьеро точно не понравятся. Попытки обьяснить то, что тот и так знает, ему не понравятся тоже. Тарталья с трудом, через боль сглатывает, ощущая, как лоб покрывается испариной.       Пьеро ведь перечислил не всю информацию. Знает ли он детали? Знает ли о том, что было после Фонтейна? Знает ли про... Ли Юэ? Тарталью ощутимо подташнивает от страха, и голова идёт кругом от мыслей. Повисшая между ними тишина сводит с ума.       Вряд ли Пьеро столь учтив, чтобы умолчать, вряд ли он столь вежлив, в чём Тарталья убеждается всё больше, вымученно, болезненно выдыхая. Но Капитано... Первый Предвестник действительно имел возможность умолчать о деталях в предоставленном отчёте.       Сердце Тартальи бьётся в бешеном ритме. Он даже думать не хочет, что было бы, узнай Пьеро, что война грозила не только с Фонтейном. Моракс не пошёл бы на столь крайние меры, но иметь в недоброжелателях Гео архонта, после мирного контракта и удачной сделки, Фатуи вряд ли желают.       Пьеро возвышается над Тартальей, стоя в шаге, и хладнокровно втаптывает того в каменный пол одним лишь взглядом.       – Хоть на пару шагов наперёд ты в состоянии подумать? – сквозь зубы холодно цедит он, и строго добавляет: – Отвечай, щенок.       Тарталья чувствует, как капля пота стекает по виску. Он медленно, будто перед казнью, поднимает голову, о чём жалеет моментально. От прямого взгляда Пьеро кровь стынет в жилах, и кожа покрывается мурашками. Но Тарталья не имеет права молчать дальше. Ему нужно вытерпеть этот унизительный выговор, и чем быстрее это закончится, тем лучше.       Он проводит языком по пересохшим губам, собирает всю волю в кулак, и в очередной раз понимает, что ему нечем ответить. Пьеро в любом случае будет недоволен. Он уже крайне недоволен.       – Я приношу свои извинения, – голос Чайльда дрожит и звучит тихо. – Подобного более не повторится, я... Я обязательно исправлюсь в дальнейшем. Поручите мне новую миссию, я больше никогда Вас не подведу. Клянусь Вам и Её Величеству Царице.       Пьеро резко замахивается. На фоне плавности его движений, неизменно презрительного выражения лица и мощной статуры это происходит так внезапно, будто рука его телепортируется – и в следующий миг наотмашь наносит удар тыльной стороной по щеке Тартальи, делая звонкую пощёчину неотвратимо увесистой ещё и за счёт массивных перстней. Тарталья с шумом втягивает воздух, на миг прикрывая глаза. Щека горит от удара, но боль обжигает не так сильно, как ощутимое унижение. Он сжимает зубы, зная, что должен просто перетерпеть гнев Пьеро.       Знает, и потому медленно поворачивает голову обратно, хоть и не спешит поднимать взгляд. Только кончиком языка аккуратно слизывает выступившую кровь с рассечённой губы. Чёртовы перстни. Чайльд старается выровнять дыхание, старается не поддаваться до конца этому неотвратимому, губительному страху. И каждое слово Шута давит его сильнее, вынуждает и подталкивает к этому страху.       – Хватит мямлить, – отрезает Пьеро. – Как смеешь после всего упоминать Её имя.       Презрение охватывает Пьеро всё больше. Невидимый глазу неподъёмный пресс осуждения, холодной злости и отвращения давит Тарталью в лице предводителя, мысленно подбирающего ему достойное наказание.        – У Её Величества доброе сердце, и тебе запрещено этим пользоваться. Будь моя воля, я бы тебя не только лишил титула, но и казнил бы. – Пьеро делает паузу, давая возможность прочувствовать серьёзность такой перспективы, после чего добавляет: – Прилюдно. С позором.        Тарталья ведь не хотел ничего из этого. Он не знал, не думал, что будет так. Он ответственен за свои ошибки. За каждую из них.       Чайльд смаргивает мутную пелену перед глазами, хмурится, стараясь не терять связь с реальностью. Упирается взглядом в собственные ладони, замечая, как они крупно дрожат.       И чувствует как мерзкий страх перерастает в откровенный ужас. Перед предводителем, перед Царицей, перед тёмной неизвестностью, что теряет любую надежду на проблеск с каждой секундой. Он не хотел подобного. Не посмел бы подвести Её Величество. Он никогда не хотел быть разочарованием, ни для кого, особенно для Царицы.       Из раза в раз он оказывается разочарованием, для неё, для всех, для самого себя.       Отвращение всё множится внутри Пьеро. Рыжий полубезумный мальчишка, едва ли управляемый, раздражает его с момента появления в рядах Фатуи. Тарталья – разменная монета для Пульчинеллы, пешка для Пьеро, боевая единица и живое оружие для Предвестников. Немногочисленные плюсы Одиннадцатого не перекрывают обилие минусов.       Но Царица его любит. Пьеро стискивает зубы, никак не выказывая лишних эмоций по этому поводу. Зачем-то она любит этого оборванца, прощает ему ошибки, вытаскивает из проблем. Из раза в раз.       – Скулить свои извинения и обещания не мне будешь, – давяще ледяным тоном проговаривает Пьеро и приподнимает подбородок, добавляя коротко и властно: – На колени.       Под гнётом мыслей Тарталья не замечает как медленно опускается на колени, как низко, с позором, опускает голову. Его потряхивает. Он поднимает затуманенный взгляд, особо и не понимая, снова ли это от слёз.       – Пожалуйста, простите, – кое-как выдавливает он из себя, глядя на Пьеро, хоть взгляд и плывёт.       Страх его душит. Царапает под рёбрами, вгрызается под кожу, захватывает рассудок. Он ненавидит, так сильно ненавидит это чувство. И так боится потерять всё, что у него есть.       – Умоляю, позвольте мне всё исправить, – сбивчиво шепчет он, цепляясь пальцами за плащ Пьеро. – Ещё одна возможность, любая миссия, любой сложности...       Голос его подводит, то и дело обрываясь, смешиваясь с полувсхлипами. Он смаргивает снова, злясь на собственную слабость. Солёная слеза неприятно обжигает рассечённую губу. Тарталья подаётся вперёд, резко, быстро, мало соображая. Будто ему впрямь нечего терять. Но ему есть что терять. И он ужасно напуган.       – Прошу Вас, не отправляйте сразу к Её Величеству, я всё...       Его пальцы сильнее сжимают ткань одеяний Пьеро, а сам он жмётся к его ноге не то лбом, не то щекой.       – ...всё исправлю.       Помрачневший Пьеро едва ли удостаивает Тарталью взглядом и вновь плавно поднимает руку. Кажется, что будто для нового удара, но он лишь коротким жестом выдёргивает свой плащ и щедро осыпает Тарталью обжигающе ледяным презрением даже в ставшей плотной тишине, нарушаемой только тихими мольбами и их эхом под высокими тёмными потолками.        – Бесполезно, Чайльд Тарталья, – холодно проговаривает Пьеро тоном, подразумевающим окончание диалога. – Уважаю решение Первого Предвестника предоставить мне нейтральный отчёт о твоём поведении под его надзором, но Её Величество Царица узнает абсолютно всё, что известно мне. И решать твою судьбу будет уже она.        Скользяще Пьеро отходит в сторону и не смотрит более на Тарталью, так и оставшегося на коленях в слезах. Всё так же в тишине Пьеро звякает хрустальным графином, наливая воду в оставленный кубок.       Нечто внутри Тартальи обрывается, трескается, бьётся со звоном – всё громче и сильнее с каждым шагом Пьеро, с каждым его словом. Он бессильно упирается ладонями в холодный пол, никак не контролируя дрожь. Он так не может. Он не может и не имеет права потерять всё, что у него есть. Потерять то, что дороже ему собственной жизни. Место в Предвестниках и расположение Царицы.       Но неприступность Пьеро гасит любые, самые малые крохи надежды в Чайльде. Пространство вокруг давит, смыкается, и стук в висках усиливается. Он не имеет права. Пьеро не имеет права отнимать у Тартальи самое важное.       – О результатах аудиенции тебе дадут знать, – бросает Пьеро, не глядя на Тарталью. – Свободен.        Он надеется, педантично смочив горло, остудить свой пыл. Чем быстрее рыжий мальчишка скроется с глаз, тем быстрее Шут вернётся к сосредоточенной работе. Он надеется, что Тарталья скроется с глаз насовсем, и доводы окажутся весомыми даже для парадоксально любящей своего щенка правительницы.       Вернувшись за стол, Пьеро усаживается обратно в кресло и неотвратимо сдвигает толстый отчёт подальше, приняв решение и исчерпывающе сообщив о нём виновнику стольких проблем. Секундная бессильная злость заставляет Тарталью поднять взгляд, он и сам стремится подняться – но в последний момент дрожащие ноги подводят, и от внезапного головокружения у него темнеет перед глазами. Смутно Тарталья догадывается, что это от банального голода и стресса за всё последнее время. И злость Тартальи набрасывается уже на него самого – за его собственное бессилие. За эту никчёмность, красочно обрисованную самим Пьеро, и будто довлеющую над Чайльдом сейчас невыносимым грузом.       – ...я не уйду, – с ноткой протеста говорит он, раньше, чем успевает подумать.       Пьеро мрачно поднимает взгляд, собираясь более жёстким образом прогнать уже отчитанного и ставшего надоедать Предвестника.        И Тарталья, не помня себя, медленно двигается вперёд. Не поднявшись, оставшись на коленях, он унизительно ползёт к Пьеро, а сознание его издевательски подкидывает смутные воспоминания – с ним уже такое бывало. И это не хуже того, что может произойти, если Тарталья не найдёт способ уладить проблему.       Решение не находится, даже тогда, когда Чайльд оказывается непозволительно близко к Шуту. Даже когда поднимает на него слезящийся, но странно затуманенный взгляд. Не находится и тогда, когда он, не ведая, что творит, покорно жмётся щекой к его колену, и тихо, но достаточно, чтобы можно было расслышать каждое слово, произносит:       – ...никуда не уйду, пока Вы не позволите мне всё исправить.       Пьеро наблюдает за Тартальей, сохраняя молчание и тем самым оставляя себе возможность понаблюдать, чем кончится эта сцена непрекращающихся унижений. Тарталья всё ещё не находит решения, хотя слова его прозвучали непозволительно уверенно, даже несмотря на явный в нём надлом. Подсознание неразборчиво, но настойчиво твердит Тарталье, что решение есть, что всегда есть способ ни о чём не беспокоиться. Здравый рассудок кричит ему бежать, пока не поздно.       Он знает, что уже поздно, пока ладонь его плавно проскальзывает по внутренней стороне бедра Пьеро, пока щекой он обтирается о его колено, и неотрывно смотрит в ледяные глаза. Пьеро смотрит в слезящиеся глаза Тартальи в ответ, и презрительно приподнимает бровь. Эта сцена уж слишком сильно привлекает его внимание. Лишь на момент, когда контроль над действиями, жизнью, судьбой Одиннадцатого Предвестника можно практически ощутить в руке, которую Пьеро вновь тянет, чтобы небрежно отпихнуть голову Тартальи прочь.       Но всё ещё медлит, увлекаясь этим ощущением власти. Для Пьеро очевидно, что из-за паники Тарталья утратил самообладание. Но вместо гнева Тарталья выбрал... откровенно пресмыкаться.       И Пьеро не может не отметить, что у рыжего отщепенца слишком хорошо получается быть жалким. Будто в предводителе Фатуи он ищет покровителя.       Но сердце Пьеро ледянее, чем даже сердце самой Царицы. Вместо жалости, которой та любит одаривать этого наглого щенка, Пьеро испытывает смутное, влекущее, довлеющее желание... подавить волю Тартальи окончательно.       Его отвлекает стук в дверь. Обернувшись, Пьеро хмурится и едва слышно цокает языком, когда вошедший не спрашивает разрешения и направляется прямиком к столу предводителя. У посланника форма Фатуи, но так нагло входить имеют право лишь курьеры со срочными сообщениями. Тарталья задерживает дыхание и замирает. Он слышит гул в ушах, чувствует непрекращающуюся дрожь по телу. Нервно облизывает пересохшие губы. И понимает, что ситуация окончательно перешла границы разумного и допустимого.       Потому что внезапное появление третьего лица никак не останавливает Чайльда в железных намерениях. Наоборот, вопреки всему, он чувствует как знакомый азарт разливается по венам, как учащается дыхание, и сердце заходится в бешеном ритме.       – Вам срочное послание, мой предводитель, – будто читает мысли Пьеро мужчина, кладя на стол широкий конверт.       – Почему без разрешения вошёл? – строго вопрошает Пьеро, не меняясь в лице.        – Прошу прощения, – моментально склоняется посыльный в низком поклоне.       Тарталью не видно за широким столом и, похоже, без того нервный курьер теперь запуган настолько, что не имеет ни шанса заметить присутствие кого-то ещё, уперев взгляд в пол под собой. Сам Чайльд абстрагируется от реальности, стараясь разобраться в своих противоречивых, разрозненных ощущениях. Они зыбкие, неуловимые. Он всё ещё не хочет так, никогда не хотел, чтобы было так. Но даже попытка зацепиться за эту мысль не останавливает его.       Пьеро ломает сургуч на конверте и аккуратно вынимает лист с официальным документом.       – Кто тебя прислал? – коротко спрашивает он.       – Господин Пульчинелла, – робко отвечает посыльный.       Скользя ладонью по бедру Пьеро выше, к самой ширинке, Тарталья осознаёт, что нечто губительное и неправильное выше него. Оно шепчет и убеждает – так будет правильнее, лучше. Так будет приятнее. Оно превращает страх в адреналин, а злобу в тягу. Тягу вновь прочувствовать власть, которой невозможно противиться. С которой нет смысла соперничать, но если подчиниться, забыться – будет хорошо.       Его мысли перекрикивают друг друга, настойчиво зудят в голове, а пальцы его, действуя своевольно, лихорадочно расстёгивают ширинку предводителя Фатуи. Реальность ощущается абсурдной, Чайльд теряет с ней связь, продолжая дрожать и шумно дышать. Но он не издаёт ни одного лишнего звука, настойчиво скользя по горячей плоти пальцами. Тихо, как может, и по-прежнему отрицая реальность, отбрасывая все свои расколотые ощущения и назойливые мысли, он прижимается щекой к члену Пьеро, горячо выдыхает на головку, обводит её языком и плавно вбирает в рот. Он закрывает глаза, позволяя последней слезе упасть с дрожащих ресниц. Пьеро невидящим взглядом смотрит на письмо. За толстой дубовой столешницей Тарталью не видно даже ему, и потому каждое новое движение из всех, что происходят там, вне зоны видимости и контроля, будоражат тело быстрее, чем разум успевает проанализировать. Прежде чем разум соображает, что именно делает Тарталья, член Пьеро всё больше наливается жаром и тяжелеет прямо во влажном рту.        – Свободен, – отвечает Пьеро, не отрывая взгляд от разбегающихся букв, но сохранив такой же непроницаемо холодный тон.        Он поднимает голову лишь чтобы убедиться, что курьер быстро скрылся за дверью. Одна проблема исчезает, вторая же захватывает сознание целиком. К миллиону насущных проблем Пьеро настырно и настойчиво добавляется чёртов Тарталья, у которого слишком хорошо получается ублажать мужчин ртом.        Настолько, что Пьеро не собирается это прекращать, а лишь плавно укладывается спиной на спинку кресла, не выпуская письмо из руки и не отрывая от него глаз. Не спешит одаривать Тарталью вниманием, хоть собственный член крепко встаёт под настойчивыми отчаянными ласками. Ощущая прилив смелости, как только они вновь остаются наедине, и, более того, ощущая, как Пьеро позволяет этому происходить, Тарталья принимается стараться усерднее.       – Надо же... – крайне редко Пьеро усмехается, и даже в таком случае его взгляд остаётся пронзительно холодным, а тяжёлая ладонь опускается на макушку Тартальи. – За своё любимое рыжее ничтожество вступается сам Пульчинелла.       Слюна обильно смачивает напряжённый член, пока Тарталья активно скользит языком вдоль ствола, теперь обхватив его и ладонью. Но в моменте замирает от повисшего в воздухе упоминания ещё одного старшего Предвестника. Смутное чувство вины скребётся внутри. Или вины, или стыда... ничего нового для Тартальи, но сейчас это ещё более неуместно. Пьеро не даёт ему отвлекаться. Его ладонь давит. Резко и сильно, а пальцы сжимают густые рыжие пряди, когда член давяще проскальзывает глубже в рот Тартальи и с характерным звуком вдавливается головкой в узкую глотку. От шеи по спине Пьеро проходится волна удовлетворяющего возбуждения, а дыхание заметно утяжеляется. Вместе с тем множатся его уничижительные желания, так удачно получившие возможность для реализации. Тарталья покорно прикрывает глаза, и лишь дрожь по телу и мычание напополам с захлёбывающимися звуками выдают его чувства. Страх никуда не девается, адреналин не стихает. От давления члена в горле Тарталья не может дышать, но вместо паники испытывает прилив собственного возбуждения.       – Осознай свою радостную новость, бестолковая деревенщина. – Каждое слово, сказанное этим ледяным тоном, Пьеро подтверждает властным движением.       Он резко, раз за разом, заставляет Тарталью принять окаменевший член полностью, вторгаясь глубоко в горло и откровенно упиваясь собственной властью.       – За тебя вышестоящие просят, старайся лучше.       Тон Пьеро становится всё острее, требовательнее и строже. Он намеренно не удостаивает Тарталью даже взглядом, продолжая изучать письмо, беззастенчиво уверенно управлять схваченной головой, лишь расставив собственные ноги шире. Его не волнует комфорт самого Тартальи – волнуют лишь доносящиеся ласкающие слух влажные звуки.        Тарталья смутно разбирает слова Пьеро, оглушаемый этими влажными звуками, вновь в них утопающий, поглощаемый процессом. И правда старается, по мере собственных сил, хотя волею Пьеро от Тартальи сейчас требуется не так уж много – принимать, не отстраняться, ублажать. Тарталья сам пошёл на это, и собственное возбуждение подстёгивает его продолжать. Он распаляется. Смотрит на Пьеро слезящимися глазами, и в синей глубине сейчас не плещется страх, там нет сожаления о содеянном. Там клубится похоть, она же болезненно сжимает низ живота, и её Тарталья не скрывает. Пьеро по-прежнему позволяет.       – А теперь сам, – чётко отрезает Пьеро, наконец откладывая письмо обратно на стол и тем самым заставляя Тарталью вновь насадиться будто вовсе беззубым ртом на пульсирующий от возбуждения член.        Он наконец-то смотрит на Тарталью. Сверху вниз, оттянув за волосы и вынуждая смотреть в ответ. Смотрит требовательно, неотрывно, приказывающе – естественным для себя образом, не терпящим неподчинения. Выпустив Тарталью из захвата, он укладывает обе руки на подлокотники, поблёскивая перстнями в свете резных канделябров.        – Ну? – коротко вопрошает Пьеро, вновь давя Тарталью к каменному полу одним только взглядом, в котором всё меньше здравого рассудка и всё больше ненасытной жажды доминировать над кем-то столь никчёмным.       Без лишних промедлений, будто ждал этого приказа, Тарталья действует уже по собственной инициативе: крепко сжимает член Пьеро у основания, ускоряет дразнящие движения языком, чередуя их с секундами, в которые даёт головке проскальзывать в горло. Слёзы смешиваются со слюной, а напряжение в воздухе смешивается с тяжёлой похотью. Он так старательно работает ртом, что не замечает, как собственные приглушенные, бесконтрольные постанывания становятся громче. Как тело пробирает дрожь не от прежнего страха и напряжения, но от настойчивого желания.       Пьеро не шевелится. Будто не моргает вовсе, глядя свысока, и только более глубокое дыхание выдаёт в нём отнюдь не поднявшееся из глубин, а трагически банальное поверхностное желание. Он поднимает руку, облокачиваясь на резной подлокотник кресла, и статно опирается острой скулой о сложенные пальцы с поблескивающими перстнями. Он будто статуя, будто бесстрастный судья на поединке, и только реакции тела его выдают. Его член будто становится только больше, растягивая горячую глотку, а мысли туманятся за ледяным взором. Пьеро не может не отметить, что мальчишка – умелец в этих ласках. Желание в нём мешается с раздражением, усиливая последнее.       Губы Тартальи немеют от этих стараний, он не думает останавливаться, не думает отводить взгляд от Пьеро, болезненно наслаждаясь прежним презрением в холодных глазах. Замедляется лишь на пару секунд, чтобы нервно оттянуть душащий воротник от пылающей шеи, чтобы отдёрнуть пуговицы, оголяя быстро вздымающуюся, горячую грудь. И продолжает старательно отсасывать, не особо улавливая, стремится он ублажить Пьеро, или потакает своим собственным желаниям, от которых не убежать. Которые не отпустят так просто. От возникшего в поле зрения оголённого тела, готового отдать весь собственный жар, мысли Пьеро путаются.        Он терпеть не может Одиннадцатого Предвестника.       Никогда не понимал его назначения. Не считал сверхважным оружием на грядущей войне, не считал чрезмерно опытным. Тарталья для него – не более, чем ошибка выжившего, сломанный ребёнок, не контролирующий себя. Тарталья – предвестник проблем для самих Предвестников.       – Ничтожество... – практически по слогам проговаривает Пьеро, приглушив голос, но его пронзительно голубые глаза загораются ледяной злостью в блеске свечи. – Хоть что-то в этой жизни ты способен делать хорошо. Смотри на меня, мальчик.        Он подаётся ближе и с болью сжимает руку на затылке Тартальи. Заставляет запрокинуть голову и пристально фокусируется на густой слюне, стекающей по распухшей от кровящей раны губе, по подбородку Тартальи, приоткрывшего рот. Стекает и капает со всё так же крепко стоящего члена Пьеро. Который тот легко может вставить в Тарталью с любой стороны, с какой пожелает.       Пьеро желает. Чтобы мальчишка стонал и плакал, чтоб каялся, умолял о прощении и пощаде, но отдавался ему всем телом.        Дыша шумно, прерывисто, Тарталья покорно продолжает смотреть, смаргивая остатки слёз. Во взгляде Пьеро, полном презрения, он видит странный проблеск, но Тарталья не собирается это анализировать, ему в этом моменте будто бы и вовсе всё равно, что с ним собираются делать дальше – болезненное возбуждение и странное смирение охватывают его сознание.       Пьеро хочет трахнуть его до полной потери сознания на одной только силе собственного презрения. Он вновь замахивается и отвешивает Тарталье щедрую пощёчину. Этого мало. Разбитую губу заново обжигает болью, но во взгляде Чайльда по-прежнему покорное смирение.       – И что только она в тебе нашла... – шипит Пьеро сквозь зубы и бьёт вновь, ещё сильнее, не позволяя запомнить в сердцах брошенную фразу.        Рвущую обледеневшее сердце из года в год. И презренный мальчишка только подтверждает своим существованием гнетущие мысли. Царица любит какую угодно шваль, но не Пьеро. Неспособна полюбить.       Он отмахивается сразу от всего. Поднимается на ноги, оттаскивая Тарталью от себя, перехватывает того за шиворот и вздёргивает, чтобы сразу обрушить на свой стол лицом вниз. Расстёгнутая рубашка сбивается, оголяя плечо Тартальи, и от силы удара вздрагивает дубовая столешница, подпрыгивает тяжёлый канделябр, а взлетевшее письмо от Пульчинеллы описывает витки в воздухе, устремляясь на пол. Тело Тартальи вмиг напрягается, страх и возбуждение в равной степени сжимают внутренности, и он всхлипывает, пытаясь что-то сказать, но язык совсем не слушается.       Тело тоже слушается плохо, по-прежнему будто скованное, тем не менее, Тарталья протестующе мычит, цепляясь пальцами за стол, но ощущая нависающую над ним неизбежность. В лице самого Пьеро, который явно не желает тратить время, и точно не желает Тарталью жалеть. Он рывком дёргает Тарталью на себя за бёдра, давяще раздвигает его ноги коленом и педантично ловко расстёгивает его штаны, чтобы с треском стянуть вниз. Широким взмахом Пьеро отбрасывает белое полотно плаща за спину и впивается в оголившееся бедро. Он вставляет свой член, покрытый вязкой остывающей слюной, слишком резко. Мальчишка постарался на славу, и тот действительно входит проще, чем могло бы быть, и Пьеро хрипло выдыхает. Вскрик Чайльда эхом разносится под высокими потолками кабинета, он до боли прогибается в пояснице, будто стремясь отстраниться от резкого, болезненного проникновения. До побелевших костяшек он сжимает стол крепче, и вскрик перерастает в протяжный, болезненный стон, и глаза вновь слезятся. Он жмурится, закусывая пульсирующую болью губу, и чувствует металлический привкус во рту. Пьеро вдавливает бёдра Тартальи в себя, врываясь внутрь, вставляя до упора, и сам отклоняется. Позволяет себе в безмолвии полутёмного кабинета и запахах обгорающих фитилей делать новые рывки, не заботясь ни о субординации, ни о возможных возражениях.        Взять Тарталью он хочет куда больше, чем думать сейчас о правилах. Взять и размазать, хотя бы себе доказав, что это ничтожество не стоит её любви.        Чайльд не успевает ни свыкнуться, ни отдышаться – вновь надломленно стонет, всхлипывает, дёргается, чувствуя как по спине ползут мурашки от напряжения, от болезненных ощущений, с которыми его тело с трудом, но вынужденно впускает в себя член Пьеро раз за разом. Его лоб покрывается испариной, и стук в висках усиливается с каждой секундой. Пьеро склоняется, меняя угол проникновения, но продолжает размашистыми рывками вбивать и вдавливать грудью Тарталью в стол. Его ладонь вновь небрежно зарывается в отливающие огнём при свете свечи рыжие волосы и он вдавливает Чайльда щекой в столешницу, не позволяя пошевелиться.        Тарталья не может, не способен думать хоть о чём-то в этот самый миг. Все силы он бросает на адаптацию собственного тела под этот несдержанный, грубый напор. От каждого рывка проход обжигает, протестующе сжимается, но это не мешает Пьеро вбиваться всё глубже. А самому Тарталье ничего не остаётся сейчас, кроме как попытаться... Насладиться этим?       Пустота в его голове наполняется не мыслями, но смутными обрывками воспоминаний. В этом хаосе нет начала, нет конца, он представляет собой беспрерывный цикл.       – Умоляй, – внушающе шипит Пьеро над его ухом, чувствуя, как с каждым новым глубоким проникновением острое удовольствие всё сильнее разливается по его телу. – Проси прощения. Молись за свою судьбу, сучёныш, ибо решу её я.       Мальчишка раздражает Пьеро всё больше, отчего в моменте он хочет отстраниться, но вместо этого вжимает в стол ещё плотнее. От нового рывка чернильница всё же переворачивается на бок и скатывается со стола на пол. Педантичного Пьеро это выводит из себя окончательно, как вишенка на торте отвратительного дня. Донельзя вовремя Тарталья подаёт голос. Он реагирует, вновь пытаясь сказать хоть что-то. Стоны и всхлипы преобладают, но между ними ему удаётся протянуть:       – ...простите меня. Я больше не... не подведу. Простите...       Звучит так жалобно и прерывисто, но на большее Тартальи просто не хватает. Он понимает – бессмысленно просить Пьеро остановиться или хотя бы смягчиться.       И вместо этого он чувствует среди боли, среди напряжения, с которым тело будто не справляется, это знакомое, болезненное вожделение. Оно размывает границы ощущений, притупляет боль... Или Тарталье так просто кажется, он в любом случае понимает мало, продолжая выгибаться под Пьеро, на каждом движении чувствуя, как его член скользит внутри свободнее, легче. Как словно вбивается ещё глубже. И собственный член Тартальи, непроизвольно обтираясь о край стола на каждом рывке, болезненно напрягается.       – Что за жалкое нытьё. Нет уж, лучше умолкни, – перекрывает Пьеро стоны собственным уничижающим тоном, привыкшим раздавать приказы.        Закусывая кровоточащую губу, Тарталья действительно умолкает. Почти умолкает – бесконтрольные всхлипы и болезненные стоны он не в состоянии сдерживать. И Тарталья смиренно принимает каждый грубый толчок, изнывающее тело его пронзает боль или наслаждение – граница меж ними стирается окончательно. Пьеро увлекается. Настолько, что выпрямляется вновь и ускоряет вдалбливающие в стол движения, вдавливая ладонь на пояснице Тартальи. Его бёдра бьются о ягодицы со звонкими шлепками, а член раз за разом раздвигает плотные и горячие мышцы. Пьеро чувствует, что с каждой секундой двигаться всё легче. Что Тарталья поддаётся ему, как последняя блядь, и оттого он врывается только глубже, грубее и безжалостней.       Пьеро нравится думать о том, как он превратит этого наглого рыжего мальчишку в податливого и потерявшего контроль над телом, размазанным и стёртым в порошок от столь сильного напора. Пьеро разорвёт его на части, развоплотит, и, быть может, только тогда успокоится. В нём по-прежнему слишком много злости. Размазав Тарталью словами, он по-прежнему наказывает быстрым жёстким темпом, от которого собственное удовольствие всё туже стягивается внизу живота и пробирает разогревшееся тело.        – Как много тебе сходит с рук. – Пьеро вновь придавливает Тарталью собой, не сбавляя обороты, но сохраняя леденяще ровный низкий голос. – Удачливый, никак не найдётся на тебя управа. Но ею буду я.       Он делает отчётливые резкие рывки, вбивая Тарталью в стол и вставляя пульсирующий от возбуждения член на всю длину. Одна из его ладоней крепко сжимается на горле Тартальи, а вторая зарывается в рыжие волосы на макушке и заставляет до боли сильно запрокинуть голову, в то время как сам Пьеро рычит ему на самое ухо:       – Вот так тебя должна трахать сама жизнь. Но это буду я.       Тарталья задыхается под руками Пьеро, и прекрасно слышит его. Пожалуй, слишком отчётливо, до острого напряжения внизу живота. У Чайльда голова идёт кругом, а в туманном взгляде нет ни единого проблеска осознания. Есть чёртово принятие, есть больное наслаждение собственным смирением. И он хочет, было, чем-то ответить, но туман в голове и бесконтрольные стоны с пересохших губ не позволяют.       В этом хаосе полярных ощущений, в отзвуках похоти, Чайльд невольно цепляется за единственную мысль, отравляющую его болезненное удовольствие. Он не желал такого итога, но он вновь принимает его. Глотает каждое унижение, принимает чужую несдержанную грубость, наслаждается этим. Или заставляет себя наслаждаться. Если и могло быть иначе, Чайльду уже не узнать... Он пытался бороться с этим. Но это всегда сильнее. И вновь он здесь.       В своём унизительном положении, со вскриками, стонами на губах, со всхлипами, с непроизвольными слезами. Не понимая, действительно ли он самостоятельно прогибается под Пьеро, самостоятельно ли раздвигает ноги шире, позволяя тому двигаться свободнее. Действительно ли наслаждаясь своими ощущениями, или самим фактом, какое удовольствие он способен доставить Пьеро? Ведь что бы тот ни говорил, его желание Тарталья ощущает... всецело.       Собственное отзывается вопреки всему. Измученный своими стонами, крепкой хваткой на шее, Чайльд теперь лишь скулит и хрипит, устремив затуманенный взор в пустоту. Сознание его стирает проблески любых мыслей подчистую, концентрируясь на подступающем, желанном оргазме. Удовольствие почти достигает пика, но сбиваемое болью, то и дело отступает, и так по кругу, миг за мигом, словно безжалостно издеваясь.       Пьеро его не жалеет. Попросту не допускает подобного в голове, улавливая хриплый голос, улавливая реакции всего тела под собой. Тарталья не сопротивляется и будто бы хочет этого – откликается всем жарким телом на желание уничтожить его, развоплотить, аннигилировать, поддавшись единомоментной вспышке злости, которая моментально находит выход в резких движениях. Пьеро сдавливает пальцы на его горле мертвой хваткой, но лишь на пару мгновений, ибо Тарталья всё ещё не сопротивляется. Даже говорить не может больше, будто даже вдыхает через раз, а в больших синих глазах повисает мутная пелена. На мгновение Пьеро действительно верит, что мальчишка сам не прочь быть стёртым в порошок перед силой, превосходящей его многократно.        Оттого он выпрямляется, чтобы разглядеть получше. Свысока, вцепившись в услужливо подставленные голые бёдра, предводитель Фатуи окидывает взглядом эту картину. Не сбавляя темпа, теперь дёргая безвольное тело на себя и раз за разом ответно вбиваясь глубоко внутрь, он любуется, как в моменте от поверившего в себя мальчишки остаётся покорная оболочка. Как Тарталья теперь способен лишь слабо царапать дорогое покрытие на столе, бессвязно стонать и отдаваться чужой воле. Чайльд окончательно теряется во времени, где секунды заменяются шлепками тела о тело, рваными выдохами, влажными звуками и хриплыми стонами, слабеющими с каждым разом. В моменте он перестаёт чувствовать любую боль, он ощущает только самую банальную злость на собственный, то и дело продолжающий ускользать оргазм. Но он не может на нём сконцентрироваться. Теряясь во времени, он будто теряется и в пространстве, и в собственных желаниях... Должны ли они быть у него? Он, так не желавший оказаться вновь безвольной игрушкой, всё же ею и становится. У игрушек нет своих желаний, у поломанных игрушек – нет ценности.       Пьеро считает это правильным. Ему нравится то, что он видит. Настолько, что оргазм подбирается всё ближе, посылая волны жара по всему телу, но этого недостаточно для полного удовлетворения. Он не считает нужным объяснять, зачем с громким звуком резко вытаскивает пульсирующий на грани член из Тартальи и хватает того за шиворот. Грубо стаскивает его со стола, как ненужную тряпку, и скидывает на пол около себя, оставляя сидеть на разъезжающихся коленях. И Тарталья не протестует, когда им распоряжаются соответствующим образом. Не реагирует на холодную пустоту внутри и пульсирующую боль в раздражённом грубостью проходе. Не реагирует на саднящие от неудачного приземления колени и ладони. Его по-прежнему раздражает только собственное оголодавшее, неудовлетворённое желание. Путаясь в своих вязких мыслях, Тарталья покорно смотрит на Пьеро. Не на его член, прямо ему в глаза.       Пьеро хватает Тарталью за лицо и заставляет задрать голову, второй рукой обхватив влажный предоргазменный член и занося над ним. Презрение в ледяном взгляде уже не пугает Тарталью. Лишь способствует болезненному наслаждению. Собственный член Чайльда сводит так ощутимо, что он и не замечает, как тянется к нему рукой, желая удовлетворить это сжирающее изнутри желание. Пьеро несколько раз быстро дёргает рукой, неотрывно глядя, запечатляя полную покорность на некогда раздражающе упрямом лице, и обильные росчерки горячей спермы выстреливают на щёки Тартальи, на лоб и на припухшие губы. Тарталья вынужденно замирает, вздрагивает, едва успевая зажмуриться. Сперма вязко стекает по его лицу, с тихим стуком капая на пол, на обнажённую, судорожно вздымающуюся грудь. Кончая, Пьеро впивается пальцами в его челюсть особенно сильно, и, спустя пару мгновений острого наслаждения, вновь показательно демонстрирует Тарталье его место, с не меньшим удовольствием обтирая белые остатки на головке об его наконец-то умолкнувший наглый рот. Тарталья шумно выдыхает, приоткрывая губы под давлением, и ощущает привкус спермы уже на языке.       Столь унизительно оказываться в подобном положении из раза в раз, столь позорно пытаться избежать его, и так неловко попадаться в эти сети вновь и вновь. Тарталья судорожно, рвано выдыхает вновь, утопая в смутном потоке собственных мыслей. Гложущая вина, дилемма за дилеммой, бесконечный поиск... Он проводит языком по губам, слизывая остатки спермы, и крепко сжимает собственный член.       Пьеро непонятно странное удовольствие, вдруг отразившееся на этом лице. Мрачнея, он приподнимает бровь и, наконец, догадывается опустить взгляд ниже. Мигом позже, пробираемый болезненным, но таким необходимым, желанным, единственно верным ощущением, Чайльд широко распахивает глаза, и шумно дыша, опускает взгляд на свои дрожащие, перепачканные собственной спермой пальцы.       – Позорище, – мрачно подытоживает Пьеро, застёгивая брюки. – Кончил лишь оттого, что кончили тебе на лицо. И о чём я только говорил всё это время...       Он поправляет плащ и на этот раз вдавливает опустившийся затылок Тартальи свинцовой тяжести взглядом. Пьеро и сам не рад произошедшему, не рад собственной вспышке, потому стремится поскорее забыть эту сцену и вернуться к работе.        – Ожидай решения у себя и не покидай столицу ближайшую неделю. А теперь убирайся.        Как бы ни был Пьеро заинтересован, желательно, никогда больше не видеть Одиннадцатого Предвестника у себя в кабинете под любым предлогом, но вновь холодный разум не даёт ему уверить Тарталью, что теперь тот вне опасности.        Пьеро не намерен давать ему поводы думать, что рабочие проблемы теперь можно решать таким способом. Хоть Царица его и простит. Пьеро знает, что простит, и от этого раздражается только больше. Как и на продолжающего сидеть у его ног Тарталью, полураздетого и невероятно грязного.       – Ты наглухо сломан, Предвестник номер Одиннадцать, – говорит Пьеро привычно спокойным холодным тоном. – Но ты таким был с самого начала, и поблажек за это не жди. Пошёл вон.        Он тянет руку вновь, на этот раз резче, вновь хватает Тарталью за ворот – и небрежно, как тряпичную куклу от неравенства в силе, он отталкивает мальчишку прочь от своего стола.       Теряя равновесие, Тарталья больно ударяется локтем о каменный пол, но не издает ни звука. Он будто и вовсе уже не здесь, пожираемый собственной бездной. Ему нет дела до того, сколь нелепо он выглядит, пытаясь подняться на дрожащие ноги. Вряд ли Пьеро смотрит, а если и смотрит, то он свидетель и большего позора за сегодня. Тарталье всё равно, как это смотрится со стороны: он медленно натягивает брюки, машинально одёргивает измятую рубашку, пытается накинуть плащ. Мыслями он все ещё не здесь.       «Ты наглухо сломан, но ты таким был с самого начала.»       Эти слова на повторе заседают в его голове, ввинчиваются стальным штырём в мозг, от них мутит.       Что если, это и есть нежеланная, но самая очевидная правда? Разве мог Тарталья избежать всего этого? Ведь от себя не убежишь. И если стадии отрицания и даже этапы смирения он уже проходил, то сейчас от нового осознания ему откровенно тошно. Впрочем, не настолько, чтобы испытывать принципиально новые эмоции, на которые не хватает сил.       У него толком нет сил и на эти медленные, неровные шаги, которыми он направляется к двери. Не оборачиваясь, не считая нужным говорить что-то ещё. Всё итак уже сказано. Не прощаясь, он покидает кабинет Пьеро, и пусть измученное тело и затуманенный рассудок дают о себе знать, выдоха облегчения он не сдерживает.       Чайльду сразу становится будто бы легче дышать, пускай и не намного. Невидимые тиски всё ещё сжимают горло, а на виски нещадно давит. Он не хочет ни о чём думать, он хочет оставить произошедшее в пределах этого кабинета. В конце концов, сейчас ему нужно сосредоточиться на... ожидании. Самый невыносимый из всех вариантов, пожалуй. Тарталья предпочёл бы заняться делом, нежели оставаться наедине со своими мыслями ближайшую неделю. Но теперь, похоже, о новых миссиях ему остаётся долго мечтать...       С новым тяжёлым выдохом он разворачивается, едва не врезаясь в чью-то грудь. У Тартальи перехватывает дыхание от мысли, что, Пьеро, похоже, не всё успел высказать, но стоит ему поднять взгляд от плаща Предвестника выше, как он вовсе забывает что такое дышать в принципе.       Изучающий взгляд напротив становится насмешливым, и Тарталья невольно делает шаг назад, уж явно не желая сталкиваться в этот вечер с ещё одним Предвестником. Особенно с этим. Но уже поздно.       Дотторе делает шаг вперёд следом, продолжая изучающе рассматривать, и под этим взглядом Тарталья невольно чувствует себя подопытным кроликом. Мигом позже до него доходит, чем вызван такой интерес Второго Предвестника. Белёсые подсыхающие подтёки спермы по-прежнему украшают всё лицо Тартальи. Он не сдерживает новый вымученный вздох, прекрасно осознавая, что правдоподобную легенду здесь не придумаешь.       – Какая неожиданная и приятная встреча, – вдруг прерывает повисшую тишину Дотторе.       А Тарталья пытается вспомнить когда они виделись в последний раз. Кажется, очень давно. Тарталья был бы рад, если бы они ещё столько же не виделись. Но их встреча сегодня, именно сейчас – очередная насмешка судьбы над ним.