Delusion

      Тарталья смотрит на Первого Предвестника и всё ещё не может вымолвить ни слова. Вместо этого из груди вырывается странный, сдавленный звук, не то всхлип, не то смех. Тихий, надломленный, совершенно неуместный. Он звучит так чудовищно абсурдно в этом пустом, заснеженном пространстве, что Тарталья не сразу понимает, что это вообще он.       Смех. Он смеётся.       Стоит посреди падающего снега, весь в чужой крови, с мокрым от слёз лицом, – и смеётся. Без веселья, но надрывно, облегчённо. Потому что вопрос Первого Предвестника настолько нелеп, настолько невозможен в своей простоте, что на него просто нет ответа.       Во что же он вляпался снова?       Если бы Тарталья сам знал. Если бы он мог объяснить. Если бы можно было уместить три дня, три недели, три года в одну фразу, в одно предложение, в один ответ на этот дурацкий, невозможный, человеческий вопрос.       Смех застревает в горле, превращаясь обратно в тот самый сдавленный, хриплый звук, с которого всё началось. Тарталья давится им, хватает ртом воздух и чувствует, как к горлу снова подступают слёзы. И эти слёзы жгут сильнее.       Капитано, так и не сдвинувшись с места, молчит. Возможно, прекрасно видит, что Тарталья не в порядке. Потому и ждёт молчаливо. Может, вновь даёт ещё времени прийти в себя.       И в этом молчании Первого Предвестника Тарталья вдруг понимает, что может не отвечать вовсе. Что этот человек не будет требовать, не будет давить, не будет выпытывать. Он просто стоит здесь, в этой белой, холодной пустоте, и действительно даёт ему время.       Только вот Тарталья всё ещё не может говорить. Язык будто присох к нёбу, горло сдавливает спазмом, и всяческие возможные и невозможные слова застревают где-то в груди, не в силах пробиться наружу.       Но Капитано ждёт. Он вообще это умеет, спокойно, неподвижно, с тем терпением, которое приходит только с годами, проведёнными в бесконечных переходах и засадах. И снег продолжает падать на его широкие плечи, на тёмные волосы, на маску, скрывающую лицо, и Тарталья продолжает заворожённо следить за этими медленно оседающими хлопьями.       Потому что смотреть на Капитано легче, чем думать о том, что только что случилось.       – Пойдём, – наконец произносит Капитано. Не спрашивая и не приказывая, словно всё уже решено. Будто бы Тарталья может либо идти сам, либо его понесут. Третьего не дано.       Первый Предвестник разворачивается и идёт вглубь здания, не проверяя, идёт ли за ним Тарталья. Просто идёт, широким, размеренным шагом, к которому невозможно приноровиться, но за которым невозможно не последовать. И Тарталья следует.       Ноги двигаются сами, на автомате, как все эти бесконечные дни, когда он бродил по этим коридорам и не чувствовал ничего. Только теперь он чувствует слишком много. Каждый шаг отдаётся в груди болью, каждый вздох напоминает, что лёгкие всё ещё существуют. А каждое движение – что тело всё ещё принадлежит ему.       Он смотрит на спину Капитано. Широкую, прямую, непроницаемую. Вспоминает, что уже следовал за ним вот так. И тогда, шаг за шагом, его сжигал стыд, и липкий, тошнотворный страх перед неизвестностью, перед тем, чем это всё обернётся теперь, когда они останутся вдвоём.       Сейчас ничего этого нет. Ни страха, ни липкого предвкушения расплаты, ни гаданий, какую цену с него снимут за то, что он просто идёт следом. Вместо этого внутри разрастается нечто почти забытое, тёплое и невесомое, отчего становится трудно дышать, но совсем по-другому.       Ощущение... защиты. Самой простой, какая только бывает. Не той, что выдают за заслуги и отнимают за провинности. Не той, за которую потом, рано или поздно, обязательно предъявят счёт с аккуратными колонками цифр, выверенными до последней моры. И это ощущение тоже обострено до предела. Просто потому что Капитано сейчас идёт впереди. И словно пока он здесь, прямо сейчас, в двух шагах, никто не посмеет.       Ни Дотторе с его вечно голодным любопытством и пальцами, от которых не отмыться. Ни Панталоне с его приторной улыбкой и бесконечными нулями в существующих и несуществующих долгах.       Ни даже Пьеро, который способен преследовать в кошмарах наяву.       Никто вообще.       И Тарталья чувствует, как к горлу снова подступает горячая, солёная волна. От этой дурацкой, незаслуженной, ничем не оплаченной безопасности, от этого чужого присутствия, которое ничего не требует взамен. Слёзы обжигают ресницы, и он сглатывает их снова и снова, глубоко дышит, пытаясь унять дрожь в пальцах и не думать о том, что же, всё-таки будет, когда они дойдут.       Капитано по-прежнему молчит. Может, размышляя о своём. И Тарталья молчит, следуя за ним. Только их общие шаги оседают эхом где-то в недрах здания, глухо и мерно, и вдалеке тикают часы, отсчитывая время, которое вдруг перестало быть врагом.       Кабинет Тартальи встречает их темнотой и холодом, въедливым холодом. Тут немногим теплее, чем снаружи, но Тарталья замечает это только сейчас.       Морозный воздух успел выстудить углы, забраться под кожу, сделать стены чужими и неуютными. Здесь больше не пахнет жилым пространством, но пахнет заброшенностью, и этот запах узнаёшь сразу, стоит только оказаться внутри.       Тарталья замирает на пороге, глядя на эту темноту. В ней нет ничего угрожающего, только тишина и холод, те самые, что были его единственными и неизменными спутниками последнее время.       Капитано останавливается тоже. Он не смотрит на Тарталью, просто стоит в дверях, загораживая своей широкой спиной половину проёма, и чего-то ждёт. Может быть, того, что Тарталья войдёт сам. Может быть, того, что он скажет, наконец, что-то. А может, по-прежнему даёт ему время – то самое время, которое никто другой не давал.       – Не стой, заходи, — наконец произносит Первый Предвестник.       Тарталья заходит, чувствуя себя в безопасности и на чужом месте одновременно.       Потому что теперь пустота уже не пустота. Теперь там что-то другое, горячее, колючее, живое. И оно никак не даёт покоя, не позволяет замереть и перестать чувствовать. Оно заставляет дышать глубже, чем нужно, и смотреть на все привычные вещи так, будто видишь их впервые.       Но Тарталья молча садится в своё кресло. Пальцы его сжимают измятое письмо, он даже не заметил, как оно оказалось вновь в ладони. Он смотрит на детский, корявый почерк, на расплывшиеся от влаги чернила, на тёмные пятна крови, которые уже успели стать бурыми, почти чёрными, въесться в бумагу.       Но буквы плывут перед глазами, и Тарталья моргает, прогоняя наваждение.       Капитано всё ещё стоит в дверях, и Тарталья чувствует его взгляд, тот самый, от которого невозможно спрятаться, даже не видя лица. Тяжёлый, спокойный, изучающий. Не требующий ответов, но дающий понять, что они всё равно будут, рано или поздно.       Капитано подмечает, как сидит Одиннадцатый, вцепившись в бумажку, взятую непонятно откуда, так, будто от этого зависит его жизнь. Может, так и есть. Смотрит на его профиль, освещённый тусклым светом из коридора, на то, как по-прежнему дрожат пальцы, и на то, как Тарталья очень пытается дышать ровно, но всё ещё не может.       Капитано думает. Этот мальчишка – проблема. И это не новый вывод. И он не та проблема, которую можно решить одним разговором или приказом. Не та, которая исчезнет сама собой, если дать ей время. Такая проблема будет только расти, пускать корни глубже, врастать в человека, пока не станет частью его самого.       Он уже видел таких. В армии, в походах, в долгих экспедициях, когда люди оставались наедине с собой и своими демонами. Некоторые ломались быстро, других удавалось вытащить, если рядом оказывался кто-то, кто не проходил мимо.       И Капитано никогда не был тем, кто проходит мимо. Не потому что он добрый, вряд ли в нём больше добра, чем в этой полярной ночи за окном. Просто потому что так было правильно. Потому что если ты можешь помочь и не помогаешь, ты сам становишься частью проблемы.       Но, не смотря на всё это, Капитано также понимает, что не знает, как помочь сейчас. Не знает, есть ли вообще способ собрать этого мальчишку обратно в целое. Ведь, судя по всему, то, что с ним сделали, – не одна рана, не две. Это напоминает ему тысячи мелких порезов, каждый из которых заживал криво, будучи неправильно зашитым.       Но кое-что всё же в полномочиях Первого Предвестника. Остановить тех, кто продолжает эти порезы наносить.       Он не знает точно, кто это был сегодня. Не знает по-прежнему, чья кровь на одежде Тартальи, который не спешит давать ответы. Но Капитано и сам догадывается. Ему хватает опыта и знания своих коллег.       В этом крыле, в это время, с такими последствиями – вариантов немного.       Второй Предвестник, со своим вечным любопытством, для которого нет запретных зон, сам приходит ему на ум. Девятый Предвестник, который никогда не делает ничего просто так, но всегда умеет оказаться рядом, когда пахнет выгодой. Шут... Тот, впрочем, вряд ли стал бы пачкать руки сам – у него для этого есть другие. Всем оставшимся, чисто из логических соображений, нет ни выгоды, ни интереса.       Капитано перебирает в голове имена, лица, возможности. Прикидывает, с кем придётся говорить, а кого просто ставить перед фактом. Дельцу точно хватит одного его взгляда, чтобы понять: дальше будет дороже, чем он готов заплатить. С Доктором всегда было сложнее. Тот не понимает угроз, пока не почувствует их на своей шкуре.       Капитано делает шаг назад, в коридор.       – Жди здесь... И постарайся не высовываться хотя бы в этот раз, – говорит он твёрдо.       И, к его облегчению, у Тартальи сегодня нет сил на споры.       Капитано идёт по коридору. Снег за окнами всё ещё падает, и его тень скользит по стенам, удлиняясь, заполняя пространство. Он не знает точно, где сейчас искать Дотторе и Панталоне, но догадывается. Такие разговоры не ведут в рабочих кабинетах. Для них есть другие места, те, где можно говорить свободно, не опасаясь чужих ушей.       И продолжает думать о Тарталье.       Не о том, что же тот сделал, и не о том, что с ним случилось. Капитано думает о другом. О том, как тот стоял перед ним, весь в этой крови, с мокрым лицом и смотрел так... неверяще. Слишком сложно и многогранно.       Но Капитано видел похожие взгляды раньше. У людей, которых слишком долго использовали. У тех, кто забыл, что существуют отношения, где не нужно расплачиваться и вечно ждать подвоха. И каждый раз, видя такой взгляд, Капитано испытывал одно и то же чувство. Глухое, холодное раздражение на тех, кто довёл человека до такого состояния.       И сейчас это раздражение никуда не делось. Оно просто сменило адресата.       Первый Предвестник сворачивает в правое крыло, туда, где расположены комнаты отдыха. Свет здесь горит ровнее, стены обиты деревом, а не голым камнем, и воздух пахнет чуть иначе. Дорогим табаком, парфюмом, и тем неуловимым запахом роскоши, который всегда сопровождает Панталоне.       Капитано останавливается перед дверью. Прислушивается. Внутри тихо. Но тишина эта не мёртвая. Он ощущает в ней присутствие. И ощущает запах... крови.       Он толкает дверь и входит.       Внутри тепло, почти жарко, камин в углу пылает вовсю, и воздух тяжёлый, густой, действительно пропитанный запахом крови и спирта.       Дотторе сидит на диване, откинувшись на спинку и зажимая бок окровавленной тканью. Рубашка на нём разорвана, обнажая длинный, уже начавший темнеть по краям порез, из которого всё ещё сочится кровь, тёмная, почти багровая, медленно, но неостановимо. На столике перед ним разложены инструменты, бинты, какие-то склянки, и он возится с ними почти с любовным вниманием.       Панталоне же сидит в кресле напротив, вальяжно закинув ногу на ногу, с чашкой чая в руке. На его лице та самая брезгливая скука, которую он обычно приберегает для особо неудачных сделок. И он даже не смотрит на Дотторе, рассматривая что-то за окном, где всё так же беснуется полярная ночь.       – Ах, Первый Предвестник собственной персоной, – Дотторе усмехается, не поднимая головы. – А я было подумал, что ты будешь дольше утешать нашего общего друга. Или утешать – не метод для Первого Предвестника?       Капитано не отвечает, закрывая за собой дверь, и делает несколько шагов вглубь комнаты. Останавливается так, чтобы видеть обоих. Спокойно складывает руки на груди, не меняя привычной позы, внушающей тяжёлую уверенность.       – Сам справился... – Дотторе кивает на свою рану, и в голосе его звучит неподдельное восхищение. – Представляешь, наш Одиннадцатый вдруг вспомнил, что у него есть руки. И симпатичный ножик. И что этим ножиком можно не только хлеб резать.       Панталоне едва заметно поводит плечом, давая понять, что его эта тема не интересует совершенно.       – Вы что-то хотели, Первый Предвестник? – спрашивает он, не поворачивая головы. И его голос ровный, скучающий, почти любезный. – Если ты пришёл выражать недовольство... методами воспитания, то я, пожалуй, пропущу эту беседу. У меня нет настроения.       – Я пришёл не выражать недовольство, – спокойно отвечает Капитано. – Я пришёл предупредить.       Дотторе поднимает голову. В его глазах за маской невидимо, но ощутимо вспыхивает азарт. Он чувствует, что сейчас начнётся что-то интересное.       – У Одиннадцатого Предвестника завтра аудиенция у Её Величества Царицы, – продолжает Капитано. – До сего момента вы оба к нему не приблизитесь. Ни для разговора. Ни для любых ваших дел.       Повисает ощутимая пауза.       – Остались вопросы?       Панталоне молчит, продолжая смотреть в окно, отпивает чай. В его позе нет ни капли напряжения, но Капитано прекрасно знает: этот услышал, понял, принял к сведению. С Панталоне можно не повторять.       Дотторе... другое дело. Как всегда.       – А если у меня остались вопросы? – он откидывается на спинку дивана, забыв про рану, и кровь снова начинает сочиться быстрее, пропитывая ткань. – Если мне вот вдруг интересно, с каких это пор сам Первый Предвестник стал нянчить рыжего щенка, который и так уже побывал под каждым, у кого есть член и пара минут свободного времени?       Капитано отвечает ему долгим тяжёлым взглядом.       – Нет, тебе не интересно. Тебе нужно, чтобы я повторил.       Дотторе широко улыбается, довольно и предвкушающе.       – Да, повтори, Капитано, – соглашается он. – Люблю, когда повторяют. Так лучше запоминается.       Капитано делает медленный шаг вперёд. Всего один, но улыбка Дотторе уже не столь довольная.       – Ты его трогать не будешь, – отрезает Капитано, и в пространстве вокруг сгущаются тени. – Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Никогда. Но если решишь рискнуть и проверить мои слова, подойдёшь к нему снова – я приду к тебе опять. И вот тогда никакие твои эксперименты тебе не помогут.       Пространство заполняется густой тишиной, нарушаемой лишь едва различимым шёпотом потусторонних теней, прячущихся по углам.       Панталоне с тихим звоном отставляет чашку на столик, поднимаясь со своего места, поправляя манжеты.       – Я, пожалуй, пойду, – произносит он. – Здесь... становится душно.       И направляется к двери, не глядя ни на Капитано, ни на Дотторе. Но на самом пороге всё же останавливается, бросает в пустоту, не оборачиваясь:       – В нём ничего не осталось. Не знаю, что ты там себе придумал, Капитано, но спасать там нечего. Только... время потеряешь.       Дверь закрывается за ним мягко, почти бесшумно.       Дотторе продолжает смотреть на Капитано. Со смесью восхищения, злости и того голодного любопытства, от которого у простых людей стынет кровь в жилах.       – А ведь Делец прав... – протягивает Дотторе. – В смысле, что в нём ничего не осталось. Ты же сам видел его сегодня. Такой пустой, такой сломанный. Готовый на всё, лишь бы не думать...       Он поднимается, пошатываясь, прижимая руку к боку. Подходит ближе к Капитано, останавливается в шаге.       – Но тебе-то какое дело? Ты же не из жалости. Жалости ведь нет в благородном кодексе Первого Предвестника. Так зачем?       Капитано смотрит на него сверху вниз.       – А это уже не твоё дело.       – О, нет-нет, Капитано... Всё, что касается моих экспериментов – моё дело, – Дотторе улыбается, но улыбка выходит кривой. – А он – мой эксперимент. Или был... До сегодняшнего вечера. И знаешь, что самое забавное? Я ведь даже не успел его сломать. Он уже был сломан, когда я к нему прикоснулся.       Он выдыхает, едва заметно морщась от раны в боку, и усмехается.       – Просто никто до меня не додумался спросить, где же у него действительно болит.       Капитано не отвечает. Только слегка хмурится под маской.       – А вот ты... – Дотторе смотрит на него в упор, уже без любопытства, остро, колюче. – Ты сейчас стоишь тут, разыгрывая своё излюбленное благородство, твердя о его неприкосновенности, будто бы сам непричастен.       Капитано молчит, стоя всё так же неподвижно. Ни его поза, ни его дыхание не меняются.       – А я вот думаю... Как же Первый Предвестник забыл, что и сам пользовался этим милым рыжим мальчишкой? – Дотторе делает шаг ближе, почти вплотную, и теперь между ними только запах крови. – Даже если ты не требовал сам... это не в твоей привычке, но зато к тебе, наверняка, он лез. Сам. И ты не отказался. Трахать – трахнул, а теперь вдруг защитником стал?       Дотторе оскаливается, забывая о боли в боку, с торжеством человека, нашедшего уязвимое место.       – Ты ведь такой же, как мы. Просто твои методы другие. Более... удобные, что ли. Ты не приказываешь, не насилуешь, не травишь химией. Ты просто ждёшь, пока он сам приползёт. А он приползает, да? Потому что ты для него единственный, кто не бьёт сразу.       Дотторе облизывает губы, разводя руки и тихо посмеиваясь.       – Это же так удобно, правда? Чистые руки. Благородный Первый Предвестник, который никого не трогает – только позволяет себя трогать. А результат тот же: рыжий мальчишка под тобой. И вот что забавно... Трахали его все, кому не лень, а нож, судя по всему, получил только тот, кто решил ещё и поговорить.       Капитано смотрит молча, долго и тяжело. Без гнева или отрицания, лишь с прежним спокойствием, что не нуждается в оправданиях.       – Ты закончил? – ровным тоном интересуется он.       – О, почти, – выдыхает Дотторе. – Хотел спросить напоследок: когда же ты избавишься от своей маски благородства?       И смеётся коротко и хрипло, почти беззвучно.       Капитано даёт этому смеху разлиться по комнате, утихнуть, сливаясь с тенями в углах.       – Ты прав, – отвечает он наконец. – В одном.       Дотторе выгибает бровь, ожидая подвоха.       – Я не отказывался. Не гнал его, так и было. Но ты путаешь понятия, Дотторе. Тех, кто берёт предложенное, и тех, кто предложенное ломает.       Он опускает руки вниз, не сдвигаясь с места.       – Я не ломал его, не заставлял этим расплачиваться и не брал, просто потому что взять могу. И сейчас я здесь не потому, что хочу его трахнуть ещё раз. А потому что вы двое решили добить того, кто уже был на грани. Вот чего не предписывает мой «благородный кодекс».       Капитано смотрит на Дотторе в упор, а тот слушает, заинтересованно и внимательно, но будто бы готовясь перебить в любой момент. Вклинить в этот монолог истину, взятую из собственного понимания.       – Что касается масок этого благородства... У меня нет масок и не было. Есть только то, что я делаю и чего не делаю. И если для тебя это одно и то же – значит, ты просто не видишь разницы. Или не хочешь видеть.       Дотторе молчит. Пожалуй, впервые за весь разговор он молчит так долго.       – Так что да, – Капитано разворачивается к двери. – Я пользовался. Тем, что он сам давал. Но я никогда не брал того, что он не хотел отдавать. И никогда не ломал его ради забавы. И если для тебя это лицемерие, Доктор, значит, ты никогда не встречал людей, для которых слово «можно» значит больше, чем «хочу».       Он медленно оборачивается через плечо.       – Надеюсь, теперь твоё любопытство удовлетворено. Повторять ещё раз, чем кончится твоя попытка к нему приблизиться, я не стану.       Дотторе молчит. Прислоняется плечом к стене, забыв про рану, про кровь, которая по-новой сочится из под повязки. Смотрит в спину Капитано, на эту извечную его непоколебимую, тяжёлую уверенность. В своих словах и действиях.       И криво улыбается, находя происходящее увлекательным. Даже более чем, теперь происходящее увлекательнее, чем всё, что случилось с Тартальей за последние дни.       – Спорить с Первым Предвестником... – наконец произносит он, растягивая слова, будто пробуя их на вкус, – было бы недальновидно. Я, знаешь ли, ценю свою лабораторию. И свою способность передвигаться без посторонней помощи.       Он проводит рукой по боку, морщится, но усмешка не сходит с его лица.       – Так что да... К твоему рыжему мальчишке я не приближусь. Пока что.       Капитано не оборачивается. Лишь тени шелестят по углам.       – Но, – Дотторе поднимает палец, и голос его становится мягче, звуча почти мечтательно. – Мне очень интересно, чем всё это закончится. Вот правда... Ты, со своим благородством, он, переломанный донельзя. Это же... великолепный эксперимент. Сама жизнь ставит его, без всяких реактивов и скальпелей.       Он тихо посмеивается, впрочем, без прежнего яда.       – Так что не волнуйся, Первый Предвестник. Я буду... наблюдать. И если твой собственный эксперимент провалится, а он, скорее всего, провалится, – я буду рядом. Чтобы... забрать материал.       Капитано молчит ещё мгновение.       – В таком случае, наблюдай молча, Дотторе.       Потом дверь закрывается за ним, плотно, без лишнего звука.       Дотторе задумчиво смотрит на дверь, на камин, на свои окровавленные руки. И улыбается, выдыхая сам себе:       – Занавес. Антракт... И по-прежнему прелестная драма.       И идёт обратно к дивану, чтобы наконец заняться раной как следует.       Тем временем шаги Капитано глухо звучат в полумраке коридоров. Где-то за стенами всё так же беснуется полярная ночь, снег бьётся в стёкла, ветер завывает в вентиляции.       Он размышляет. О словах Дотторе напоследок. И о словах Панталоне. А ещё о том, что никто из них даже не попытался отрицать свою причастность. Ни к сегодняшнему вечеру, ни ко всему остальному, что случилось с Тартальей за эти долгие дни.       Они даже не считают нужным это скрывать.       Потому что для них это норма. Способ существования. Ты берёшь то, что хочешь, платишь ту цену, которую сам назначил, и идёшь дальше, не оглядываясь. А если объект ломается – значит, он был недостаточно прочным с самого начала. У Капитано едва ощутимо сводит скулы. Впрочем, ничего нового. Он всегда был далёк от методов своих коллег.       И сейчас он снова задумывается о Тарталье.       Как помочь человеку, который разучился принимать помощь без подозрений? Не поздно ли тому объяснять, что не всё в этом мире делается за деньги, за услуги, за доступ к телу? Возможно ли ему доказать, что можно просто... быть рядом, ничего не требуя взамен?       Капитано всё ещё не знает.       Он привык решать проблемы прямо. Угроза, приказ, сила – когда нужно, он умеет быть убедительным. Но здесь это не работает. Потому что проблема больше не в тех, кто окружает Тарталью. Проблема остаётся в самом Тарталье. И Капитано не хочет, чтобы изувеченная, поломанная, слишком болезненная теперь душевная организация Одиннадцатого дрогнула ещё сильнее от неверного к ней касания. Переживание ли это или сочувствие? Он тоже не знает.       Но вновь вспоминает, как Тарталья смотрел на него. Как пытался дышать ровно и не мог. И как в этом взгляде не было ни просьбы, ни ожидания, ни надежды. Только пустота, которая начинала заполняться чем-то другим – но чем именно, Капитано пока не понимает. Зато точно понимает, что Дотторе и Панталоне неправы. Внутри Тартальи по-прежнему есть что-то. Что было всегда, что так просто не искоренить из его буйной рыжей головы. Что-то очень ценное, чего им не понять и не увидеть.       И чего сам Капитано пока не видит. Но смутно ощущает, что желает разглядеть.       Вечер опускается на штаб бесшумно. Сейчас вообще сложно отличать время суток, полярная ночь стирает границы, оставляя только «до» и «после». Тарталья успел переодеться, смыть с себя чужую кровь, причесаться.       Он думает о многом. Теперь думает о многом. О своих младших, о родителях, и о доме, который стал таким далёким, что кажется сном.       О том, что будет завтра. О Её Величестве Царице. О том, выживет ли он после этого разговора или окончательно перестанет быть. Тарталья не рассчитывает на поддержку Царицы, не в этот раз... Но в глубине души надеется на её благосклонность, на её милость. Никогда бы в жизни он себе не позволил пользоваться её добротой, чуткостью её сердца... но сейчас он надеется только на это. Потому что... Потому что он должен вновь оказаться дома.       И он неизбежно возвращается мыслями к Капитано.       И мысли о нём – самые странные. Потому что о Капитано не получается думать привычным способом – просчитывая, анализируя, ища подвох. Подвоха... нет. А Капитано просто есть – нечитаемый, всё тот же, не меняющийся долгими годами, что Тарталья его помнит и знает. И даже после всего... Даже после всего, что было и что есть, вызывающий внутри, где переломано и перешито, но глубже, куда никому не добраться... Тепло.       Тарталья ловит себя на том, что улыбается. Криво, одними уголками губ, но улыбается. И тут же одёргивает себя: нельзя. Просто нельзя. Нельзя допускать себе лишнего, нельзя думать о невозможном, нельзя...       Раздаются шаги в коридоре.       Тарталья замирает, прислушиваясь. Тяжёлые, размеренные, ни с какими другими не спутать.       Дверь открывается. Капитано входит без стука, но на пороге задерживается ровно на секунду – словно давая Тарталье время, давая понять, что он здесь не с угрозами, не с приказами. Что он просто пришёл.       – Не спишь, Одиннадцатый, – констатирует он.       – Нет, Первый Предвестник, я не... – Тарталья хочет поспешно подняться, но Капитано жестом останавливает его.       – Сиди.       Тарталья остаётся в кресле. Смотрит в ожидании на Капитано и чувствует, как внутри разливается по-новой это тёплое, странное, почти забытое чувство, которому он не решается давать имени. Которое не решается доставать изнутри, где только-только всё начало понемногу оживать.       – Завтра... – продолжает Капитано. – Я провожу тебя к Её Величеству.       Тарталья озадаченно моргает, ёрзая в кресле.       – Вы... что? Сами? В этом нет необходимости, Первый Предвестник, я...       Капитано гулко выдыхает.       – Да, Одиннадцатый. Провожу сам.       Вот так просто, без объяснений. Без «я решил, что так надо» или «мне поручили». Просто – сам.       Тарталья чувствует, как к щекам приливает кровь. Глупая, детская, невозможная радость. Он даже не знал, что ещё способен на такое. Это чувство выныривает из глубины наряду с остальными, невозможное и нереальное.       – Спасибо, – выдыхает Тарталья, и голос вздрагивает. – Я... это... спасибо.       Капитано только кивает.       А Тарталья вдруг замечает то, чего не заметил бы сразу. На рукаве Капитано... тёмное пятно. Едва различимое, но заметное, выбивающееся. И очень похожее на кровь.       – Это... – Тарталья озадаченно и аккуратно указывает пальцем, не решаясь договорить.       Капитано опускает взгляд на свой рукав, будто только сейчас замечает пятно. Устало выдыхает, не желая возвращаться к этой теме. Действительно, он не придал значения этой мелочи за всеми тирадами Доктора, пока тот размахивал руками. Крови из него вытекло предостаточно, и оставил он её где только возможно. А Тарталья зачем-то придать значение этому решил.       – Не моя, – нехотя отвечает Капитано.       Звучит коротко и ёмко. Но для Тартальи это более чем целый ответ.       Мысли в его голове уже несутся вскачь. Кровь не Капитано. Чужая. Слишком мало, чтобы объяснить это сражением. Но достаточно, чтобы подумать, что...       Нет, Тарталья откидывает эту мысль. Слишком нагло, слишком смело. Да и Первому Предвестнику попросту ни к чему за него вступаться. Но как же хочется в это верить. Почему-то хочется верить так сильно, что Тарталья открывает рот раньше, чем додумывает все свои мысли:       – Вы... Ходили к нему... к Дотторе?       Капитано молчит. Тарталья ощущает, что тот отвечать не хочет. Почему-то не хочет. Но почему-то отвечает, кивнув:       – Ходил.       У Тартальи снова перехватывает дыхание. Он не спрашивает зачем, не спрашивает что там было, не спрашивает чем кончилось. Потому что ответ и так ясен.       Но продолжить этот диалог ему хочется. Так сильно хочется, что глотая ком в горле, Тарталья произносит:       – Они... Они больше не...       – Не подойдут, – спокойно заканчивает за него Капитано. – По крайней мере, пока я рядом.       Против воли Тарталья чувствует, как глаза снова начинает щипать. Внутри слишком много всего. Он кратко жмурится, прогоняя наваждение. Нельзя. Нельзя плакать. Не сейчас, не перед ним. Не снова.       – Спасибо, – вместо этого шепчет он.       Капитано не комментирует и не уходит. Просто стоит в двух шагах и опять даёт Тарталье время справиться с собой, с этим странным, невыносимым чувством благодарности, которое не знает, как ему выразиться.       А Тарталья выдыхает, скользя взглядом по плечам Капитано, по его рукам. По маске, за которой ничего не видно. Но почему-то всё понятно. Или Тарталье так кажется.       Но он поднимается с кресла раньше, чем задумывается, что делает.       И тело двигается раньше, чем разум успевает вмешаться. Ноги сами несут его вперёд, сокращая расстояние, которое Капитано так вежливо соблюдал весь вечер. Один шаг, второй. Теперь между ними меньше метра, и Тарталья чувствует жар, исходящий от Капитано. Или это... его собственный жар.       Капитано не двигается с места. Не отступает и не останавливает. Просто стоит и смотрит без одобрения или осуждения. Только спокойное ожидание.       Внутри у Тартальи всё клокочет. Слишком много всего сразу. Слишком. Слишком много чувств, с которыми он не знает что делать. Благодарность, она огромная, невыносимая, не находящая выхода. Облегчение – от того, что Дотторе всё-таки не догонит, что пока что можно выдохнуть. И воспоминания. Все воспоминания о Капитано, они хаотичные, урывками, их так много, что голова идёт кругом.       И ещё что-то. Горячее, пульсирующее, разливающееся по телу волной, от которой подкашиваются колени.       Возбуждение.       О, такое знакомое, тягучее, такое неизбежное. Только оно приходит сейчас так внезапно, не как приказ, не как привычный рефлекс на чужое подавляющее присутствие. Оно вырастает из благодарности, из этого странного, тёплого чувства защищённости между рёбрами.       Тарталья хочет его.       Впервые за долгое время... по-настоящему хочет. Не потому что должен, не потому что иначе не может, и не потому что это единственный способ что-то получить. А потому что этот человек... единственный, с кем всё было иначе. И эти ощущения совсем иные. Пробуждённые, обострённые, они просятся наружу, тянут в грудной клетке и внизу живота. И сейчас Тарталья хочет отдать ему всё, что у него есть. Себя. Всего себя – сломанного и никчёмного, с этой грязью позади... Но искренне.       Он делает ещё полшага. Теперь они почти вплотную. Задирает голову, чтобы видеть маску, за которой прячется лицо Капитано.       – Я не знаю, как... – голос Тартальи срывается, он прокашливается, пробует снова. – Я не знаю, как это называется. То, что Вы делаете, то, что Вы... такой. Я не знаю, как благодарить за такое. У меня нет слов. У меня нет... ничего.       Он протягивает руку. Медленно, давая Капитано возможность отстраниться, если тот захочет, не настаивая, но не скрывая намерения.       Капитано не отстраняется. И пальцы Тартальи касаются его груди, ощущая тепло, твёрдость, и пульс. Ровный, спокойный, ничем не сбиваемый. Тарталья прижимается сильнее. Ладонь скользит выше, к плечу, обхватывает, сжимает. Он чувствует, как под тканью перекатываются мышцы, как напрягается тело Первого Предвестника в ответ на это прикосновение.       – У меня есть только я сам, – выдыхает Тарталья. – Со всем, что Вы уже видели во мне. И если Вы хотите... если Вам нужно...       Он прижимается щекой к груди Капитано, потирается, как кот, ищущий тепла и ласки. Глаза его закрыты, а дыхание сбивается, становится горячим. Внизу живота всё пульсирует в едином ритме с сердцем, которое колотится где-то в горле.       – Я хочу... – голос срывается в хрип. Тарталья впервые, кажется, опускает формальность между ними, сдаваясь переполняющим изнутри ощущениям: – Я хочу тебя.       И поднимает голову, тянется вверх, к лицу, к маске, к губам, которых не видит, но желает ощутить на своих губах. Почти касается – но не хватает роста, не хватает сил, не хватает смелости дотянуться до конца.       Потому замирает так, с открытыми глазами, с неистово бьющимся сердцем. С этой странной, позабытой, пугающей и прекрасной надеждой, что его не оттолкнут.       Капитано смотрит на него сверху вниз. Так близко, ощущая горячее дыхание.       Смотрит на этого рыжего мальчишку, который прижимается к нему всем телом, дрожит, дышит горячо и часто, и в синих глазах его не та пустота, не тот страх, что были несколько часов назад. И даже не тот животный голод, который Капитано прекрасно помнит. Что-то другое... Сложное. И Капитано не может это разобрать и понять.       Он чувствует тепло Тартальи сквозь ткань, чувствует, как пальцы впиваются в плечо, как бьётся его сердце, быстро, неровно, испуганно. Чувствует запах. Чистый, мыльный, без примеси чужого пота и чужой крови.       И внутри него снова происходит странная борьба.       Одна часть его, самая простая, самая человеческая, отзывается на это тело, прижавшееся так близко. Тарталья... красивый. И Капитано всегда это знал, даже когда не хотел замечать, но сейчас, в этой близости, не может не подмечать снова. У Тартальи мягкая кожа, горячая, податливая, и он пахнет чем-то, что хочется вдохнуть глубже.       Капитано, хотя и пытался выкинуть это из головы, но всё же прекрасно помнит, как касался его тогда, в Ли Юэ. Как Тарталья выгибался под ним, как стонал, как сжимал изнутри. Капитано помнит более чем чётко, и тело откликается на эти воспоминания – глухо, но отчётливо.       Он ведь мог бы. Здесь и сейчас. Он мог бы. Он хочет. И Тарталья сам предлагает, сам хочет, сам тянется. Никакого принуждения, никакой платы, методов воспитания, прочей, ненужной и неправильной ереси. Никаких условий. Просто... Они могли бы, как два человека, которые могут разделить близость. Взаимное желание, причин которому... более чем хватает. И неважно, что в них так просто не разобраться, и неважно, что не всем ощущениям придумали название.       ...но другая его часть – та, что сделала его Первым Предвестником, та, что видела слишком много сломанных людей и знает, как они ломаются дальше, – его же и останавливает.       Потому что Тарталья не в себе.       Потому что Тарталья не понимает, чего хочет на самом деле. Он путает благодарность с желанием, защищённость с влечением, потребность быть рядом – с потребностью отдать себя. Для него это стало одним и тем же.       И теперь Капитано это понимает, видит и понимает то, чего не заметил бы раньше, и чему бы не придал значения. И если Капитано сейчас возьмёт то, что ему предлагают, – он действительно станет таким же, как все до него. Ещё одним, кто воспользовался.       А Капитано никогда не мог и не хотел быть таким же.       Не потому что он лучше, не потому что его мораль выше. И даже не из собственного благородства. Просто... этот рыжий мальчишка заслуживает хотя бы одного человека, который не будет просто брать. Этот рыжий мальчишка, заставивший его, Капитано, думать слишком много о непривычных вещах, заслуживает многим больше.       И Капитано медленно поднимает руку, мягко кладёт ладонь на плечо Тартальи. Чувствует, как тот замирает, как перестаёт дышать.       – Ты не в себе, – тихо говорит Капитано. Мягче, чем обычно, почти по-другому.       Тарталья широко распахивает глаза. Смотрит на него снизу вверх – всё так же растерянно, испуганно. И с надеждой, которую сам не понимает.       – Но я... я хочу, – выдыхает он. – Я правда хочу. Не потому что... я просто...       – Знаю, – Капитано перебивает его, не давая увязнуть в словах, которые всё равно ничего не объяснят. – Я знаю, что ты хочешь. Но не сейчас.       Он мягко, но настойчиво отстраняет Тарталью от себя.       Разрывает контакт – медленно, чтобы тот не почувствовал себя отвергнутым, поражаясь собственной тактичности сейчас. Просто создаёт расстояние, в котором можно выдохнуть.       Тарталья стоит, покачиваясь, и в глазах у него – такое смятение, такая детская, беспомощная растерянность, что у Капитано неприятно и неудобно сжимается что-то по центру груди.       – Почему?.. – спрашивает Тарталья тихо, почти неслышно. – Ты... не хочешь меня?       – Хочу, – на тяжёлом выдохе честно отвечает Капитано. – Но не так.       Тарталья озадаченно моргает несколько раз, явно не понимая. Уже открывает рот, чтобы задать вопрос, но Капитано опережает.       – Ты не в себе, – повторяет он. – То, что ты сейчас чувствуешь – это не только желание. Это благодарность. Облегчение. И, возможно, страх, что я уйду и не вернусь. Ты хочешь удержать меня единственным способом, который знаешь.       Каждое слово ложится тяжело, неприятно, но Тарталья слушает. Не перебивает, не отворачивается.       – ...я не исчезну, – продолжает Капитано. – Мне не нужно, чтобы ты меня удерживал. Я сам решил быть здесь.       Тарталья смотрит на него долго. Очень долго, думая, чувствуя, пытаясь. Затем опускает глаза.       – Я не знаю, как по-другому, – сдавленно шепчет он. – Я забыл. Совсем забыл.       – ...знаю, – Капитано кивает. – Поэтому сейчас ты пойдёшь и ляжешь спать. А потом... увидим.       Он разворачивается к двери, одолеваемый непривычными ощущениями. Ему тоже есть о чём подумать. Ему стоит подумать о многом.       – ...Капитано, – тихо окликает его Тарталья.       Тот замирает на пороге, поведя плечом.       – Ты правда больше не... исчезнешь?       – ...правда.       Звучит даже раньше, чем непривычные ощущения успевают оформиться в мысли. Но Капитано никогда не лжёт.       И не позволяет Тарталье сейчас задать ещё больше возможных вопросов, произнося раньше:       – Завтра я приду. Сейчас спи. Тебе нужно отдохнуть.       Дверь за ним закрывается, и Тарталья стоит посреди кабинета, смотрит в никуда, и чувствует, как по щекам текут новые слёзы. Так просившиеся на свободу, теперь текут. Не от боли, даже не от стыда. Не от подобного отказа, который раньше бы его расстроил, наверняка. Но от этого странного, невыносимого, прекрасного чувства, которому так тесно внутри собственного тела.       Тарталья вытирает слёзы рукавом, усмехаясь сам себе. Возможно, Капитано прав. Тот вообще редко ошибается. Тарталье нужно прийти в себя, нужно отдохнуть. Нужно успокоиться, разложить всё по полочкам... Теперь есть возможность. И теперь есть... желание. Ничего общего не имеющего с желанием другим, животным, рефлекторным, что выжигало от чужих прикосновений. Сейчас есть желание... разобраться. Научиться жить иначе, попытаться найти такую возможность. Попытаться... понять Капитано.       Обострённое ли это чувство благодарности, пробудившиеся ли это эмоции прошлого... Тарталья не знает. Ничего не знает. Он потерян всё так же, но теперь дорога не кажется беспросветной. Едва заметный луч света её освещает, и Тарталье нужно лишь постараться ухватить его.       И закрывая глаза в своей постели он думает, что ухватит, обязательно ухватит. Пускай он и сломан – глубоко, основательно, и, наверное, навсегда. И такое можно только носить в себе, срастаться с этим, учиться не замечать острых краёв, и это неудобная и неприятная правда, от которой не скрыться, и игнорировать которую нет смысла.       Но, быть может, эта правда не приговор. Может быть, можно быть сломанным и жить, дышать, чувствовать. Может, даже любить – если когда-нибудь Тарталья вспомнит, как это делается. Он... снова хочет вспомнить, каково это.       Мысли о Капитано возвращаются раз за разом, лишая сна. Тарталья невольно прокручивает в голове каждое его слово, каждый жест, каждую паузу. Пытается понять. Потому что Капитано для него – вечная загадка, которую хочется разгадать. Так было давно, и так остаётся по-прежнему.       Он единственный, кто... поступил иначе. И Тарталья не понимает почему, совсем не понимает. Это не было холодом безразличия Первого Предвестника, которое Тарталья наблюдал не единожды. Но чем? Чем это было?       Тарталья хочет понять его. Хочет узнать, что у него внутри. Хочет научиться у него этому, всему, чего не понимает сам.       И это странное желание, непривычное. Не отяжелённое куда более привычной голодной похотью, и не омрачённое потребностью закрыться и не чувствовать. Это что-то новое, и очень хрупкое. И потому пугающее.       Но оно уже есть, и медленно, но верно пускает свои корни меж осколками испорченной души.       Тарталья поворачивается на бок, подтягивает колени к груди. Смотрит на дверь, за которой скрылся Капитано.       — Я хочу понять тебя, – шепчет он в темноту. – Я хочу... научиться.       И засыпает он не со страхом, не с безразличием к себе и своей судьбе. Надежда, забитая и окровавленная, некогда лишённая смысла своего существования, маячит лучом света в потёмках души.