Шум и Ярость. Темный учитель

— Я лучше вернусь обратно в камеру палача, чем снова присоединюсь к тебе, — ответила Юния, — тебе лучше уходить. Я только уложила детей после обеда, и если ты разбудишь хоть одного из них, клянусь Алл-Мером, ты вылетишь отсюда, как черт из табакерки. Генрих недовольно оскалился. — И это вся твоя благодарность, — прошипел он, — напомнить, кто вылечил тебя от ран? — Это не значит, что я обязана тебе вечно, — ответила Юния, — я больше не твоя шавка, и не тебе решать мою судьбу. Говорю тебе, уходи. Фанатик едва удержался от того, чтобы придушить весталку. — Только ответь, — все же сказал он сквозь зубы, — тут должны были пробегать ведьма и рыжая девчонка. Ты их видела? — Нет, я укладывала детей, — твердо заявила Юния, — и понятия не имею, что происходило на улице. Теперь убирайся. Немедленно. Старик злобно на неё глянул. Несмотря на свое падение, весталка обладала твердостью характера и непоколебимостью. Даже сейчас, будучи на голову ниже Генриха, она ничуть не боялась его. В глубине души фанатик все же сожалел, что она покинула ряды его бойцов, взяв напоследок с него слово не убивать детей. Зря он все же притащил к себе это ведьмовское отродье из Гамлета — следовало бы оставить девчонку разъяренной толпе, жаждущей крови. Следовало дать им завершить древний языческий ритуал, когда они переносили хворь на человека или животное, чтобы живьем закопать его в землю, и лишь тогда перебить их всех. — Имей в виду, — напоследок сказал он Юнии, — если ты соврала мне — пощады не жди. Он покинул весталку, закрыв за собой дверь. Женщина выждала несколько минут, на всякий случай задернула шторы, чтобы в окна никто не смотрел, и после этого открыла дверь погреба. — Он ушел, — сказала она Уиллоу и Агнес, — ко мне он не сунется, не переживайте. Ночью я помогу вам сбежать. — Почему ты помогаешь нам? — спросила поджигательница, отряхивая пот со лба — еще никогда ни один человек не вызывал у неё такой ужас, как этот старик. — Потому что знаю, что он может с вами сотворить, — вздохнула весталка, — как я вижу, лекарь уже попался ему в руки. Не думаю, что он выйдет от него живым… — Он не совсем лекарь, — Уиллоу сжала руку Агнес, — и мы… не совсем простые люди. Генрих отчасти прав, сказав, что я ведьма.

***

Снова камера пыток — и в этот раз нет шансов, что ему удастся сбежать. Энки, раздетый догола и привязанный за руки к столбу, мрачно смотрел на женщину, чье лицо было скрыто за маской в виде черепа — такую носители ревнительницы, особенно фанатичный орден весталок Алл-Мера. Нет ничего удивительного, что одна из них присоединилась к Генриху. — Я слышала, что именно ты оставил шрам Генриху, — зловещим шепотом сказала она, обходя чародея, — как досадно… ты ведь знаешь, как гласит писание: Око за око. Зуб за зуб. Так хочется приступить к твоему наказанию, колдун. — Он не говорил тебе, что пытки на меня особо не действуют? — спросил её Энки, не собираясь молить о пощаде, — я проходил и через худшее. — Я вижу, — ревнительница провела ладонью по шрамам на руках Анкариана, — как мерзко видеть эти следы темных ритуалов. Алл-Мер даровал тебе тело не для осквернения его, и отвратительно видеть, как ты распорядился его даром. Вы, колдуны и ведьмы, не достойны носить эти тела. Вам следует отрубить руки, ноги, зашить рот и глаза, отрезать уши, и питать жизнью, чтобы вы проклинали вечность себя за свой грех. — Скажи это бичевателям, — ответил Энки, — те еще безумцы, что истязают свои тела. Но почему они угодны Алл-Меру? — Они еретики, — отозвалась ревнительница, — и если еще раз скажешь их недостойное имя — я вырву тебе твой мерзкий язык и заставлю сожрать его. — Кстати, раз уж мы можем поговорить, — спокойно отметил Энки, — то можешь ли ты ответить на мой вопрос? — Какой же? — в голосе ревнительницы прозвучал интерес, — хочешь спасти свою душу? — Нет, — ответил Энки, — я хотел бы узнать, где он подобрал Агнес — слышала про такую? Ревнительница рассмеялась. — Все, что я, о ней знаю — это то, что она сбежала с тобой, — ответила она, — и я заставлю её раскаяться в этом. Поверь мне. Она провела пальцами по обнажённому телу Энки, опускаясь ниже от груди. Тот не ответил, готовясь к боли. В этот момент дверь открылась, в пыточную вошел Генрих. — Ты уже начала без меня, Лето? — грозно сказал он ревнительнице. — Виновата, — опустила она голову. — Помнишь этот шрам, колдун, — Генрих указал на след на щеке, — я бы мог тебя забыть, но такое я не прощаю. — Могу оставить еще один, для симметрии, — усмехнулся Энки, — однажды ты меня уже пытал. Я не боюсь боли. Фанатик недобро улыбнулся. — Это мы посмотрим, — он достал механическую грушу, угрожающе раскрывая лепестки, — уже начинай молиться, отродье.

***

Юния потерла виски, слушая историю Уиллоу. То, что Энки не был простым знахарем, она подозревала давно, но предпочитала только присматривать за ним — ничего дурного чародей не делал, да и Агнес при всей своей робости не выглядела голодающей и забитой, но от язычников следовало ожидать чего угодно. Первобытные культы древних божеств не вызывали у Юнии ничего, кроме отвращения, особенно культы Сильвиан, известные свальным грехом, и она желала защищать от них честных людей и особенно детей. Однако были и те, кто по мнению бывшей весталки были куда хуже язычников. Воины Алл-Мера, что в своем фанатичном рвении были готовы массово проливать кровь, находя это угодным распятому богу. На словах они служили ему, на деле же стремились утолить свою жажду крови, и Генрих был из их числа. Жестокий и деспотичный, он не проявлял милосердия ни к союзникам, ни к врагам. — Вам ничего не мешает покинуть город, и оставить Энки в камере, — спустя время сказала Юлия, — не думаю, что он поступил бы иначе. Если он оказался в пыточной Генриха — то живым он уже не выберется. Агнес тут же замотала головой. Весь её вид говорил о том, что она не хочет оставлять учителя в беде. — Я не из тех, кто сломя голову стремиться спасать других, — сказала Уиллоу, — но Энки… Я ему обязана. Девушка взглянула на свои руки. — Я не буду вам мешать, — ответила Юния, — но моя помощь вряд ли будет существовенной. Я переживаю за своих воспитанников и воспитанниц. Генрих их не тронет, клятву он не нарушит. Но мне все равно тревожно. — Кстати, — спросила Уиллоу, — откуда вы знакомы? Он упоминал про раны… — Не важно, — отрезала Юния, — я тогда была молода и глупа. И мне тягостно вспоминать эти годы. — Ладно… — с понимаем кивнула Уиллоу, которая тоже не любила вспоминать о своем прошлом. В этот момент раздался стук в дверь. — Прячьтесь, — тут же бросила Юния, а после, вооружившись увесистой скалкой, бросилась смотреть на незванного гостя, — если это снова Генрих, я его прогоню. Но за дверью был не фанатик — то был нищий, что обычно сидел у ступеней храма Алл-Мера. — Мир твоему дому, хозяйка, — он улыбнулся, демонстрируя деформированные зубы, — изволишь впустить? Надо мне поговорить с твоими гостями, и это не тот разговор, который надо вести на улице, особенно сейчас. Юния только сейчас осознала, что впервые услышала его голос. — Откуда… — Смотрел, — перебил её нищий, — не бойся, я не на стороне Генриха. Взгляни на меня получше. Он раскрыл плащ, демонстрируя свое покрытое шрамами тело. На его груди был вырезан символ Алл-Мера — Юния тут же поняла, кем был этот нищий. — Ты бичеватель, — вздрогнула она, — я… Могу тебя впустить. — Прекрасно, — гость усмехнулся, входя в дом. От него пахло кровью, что заставило Юнию поморщиться.

***

Энки не сразу осознал, что он лежит на соломе в тюремной камере. Всё тело болело — кажется ему сломали множество костей, да и груша травмировала его органы. Генрих, войдя в раж, едва не кастрировал чародея, но его остановила Лето, заявив, что с Энки пока хватит. От него хотели выбить признание в том, что именно он ответственен за хворь. Анкариан им ничего не сказал, лишь насмехался, что злило фанатика еще сильнее. Клеймо на лбу все еще жгло лоб, не давая шептать молитвы Сильвиан, чтобы хоть немного, но восстановиться. Сейчас Энки не мог даже пошевелить пальцем, не поморщившись от боли. Самому сбежать не выйдет без помощи — а Уиллоу и Агнес могут придти не скоро. Либо оставят его, что тоже разумно — даже если его и смогут спасти, то остаток жизни он проведет жалким калекой. Незавидная участь. В темноте камеры что-то зашевелилось. Энки с трудом приподнял голову, прищурившись. — Бигби? — прокашлявшись, спросил он, узнав старого знакомого. — Приветствую, сударь Энки, — бродяга с клеймом на голове подсел ближе, — я не надеялся вновь увидеть вас. — Я и не держал тебя, — отмахнулся Энки, — ты ничего не украл, и ничего не присвоил. Только что ты тут делаешь? — Скрываюсь, — ответил Бигби, — у меня нет права быть свободным. Я тут уже несколько недель, и не хочу выходить. Я... Могу не сдержаться... — Из-за зверя, ведь так? — спросил Энки, — ты проявлял разумность в этом облике. — Пока да, — сказал Бигби, — но этот облик... Я обязан убивать в нем. Чем больше душ получит тот, кто даровал мне облик, тем дольше я могу быть в своем разуме. Если же их мало... Бигби сжался. — Я тогда не контролирую себя, — дрожа, начал говорить он, — я зверею от всего... И зверь не успокоится, пока не убьет достаточно людей. Я потому вас оставил с девочкой — не хотел проснуться с вашей кровью на руках... Из глаз Бигби потекли слезы. Перед глазами пронеслось воспоминание, когда он попросился на ночлег у одной семьи. Выродок старался быть хорошим гостем — помогал по дому, по хозяйству, играл с детьми, которые любили его истории, взамен не требуя ни платы, только еды. А потом он проснулся в разрушенном доме, в окружении растерзанных тел. Зверь не пощадил никого — даже младенца, чья кровь была на его губах. Тогда Бигби едва не утопился, но Вортокс не дал ему наложить на себя руки, угрожая тем, что это не убьет зверя. — Честно говоря, у меня бы тогда не было к тебе злобы, — вдруг хмыкнул Энки, морщась от боли, — столько людей пытались меня убить, что я даже счет вести перестал. — Я боялся больше за Агнес, — ответил Бигби, — она доброе создание. Вы ведь не... — Живая она, — отмахнулся Энки, — тот, кто истязал меня, хотел заполучить и её. Она в безопасности. Может быть. Бигби подсел поближе. — Я не могу вас вылечить. А если стану зверем, то могу растерзать и вас, — произнес он. — Я не требую, — ответил Энки, — но ты хорошо помнишь запах Агнес?

***

Костры пылали на площади, черный дым окутал все небо. Сгорающие в огне люди, зараженные неизвестной болезнью, кричали, плакали и молили собравшийся народ на площади. — Мама... Помоги... Прошу! — хрипел мальчик, в отчаянии пытавшийся порвать веревки, пламя уже подбиралось к его телу. — Прости... — всхлипнула женщина, пряча лицо, — только это спасёт тебя. Ты будешь в раю, очищенный от греха. — Да будьте вы все прокляты! — кричал болезненно исхудавший торговец, — я здоров! Здоров! Но палачи Генриха были глухи к этим мольбами — фанатик давно избавился в своем окружении от всех, кто помышлял о милосердии к еретикам, богохульникам и язычникам. Никакой пощады, Алл-Мер узнает своих на том свете. Сам Генрих тоже был на площади, и уже не заметил, как сам зловеще улыбался. Ватикан состоял из глупцов, что посмели его отлучить от церкви. Они упорно не замечали остаток языческих культов, и не видели смысла в том, чтобы избавиться от них раз и навсегда. Разве они не знали, что Серный бог, да будет он проклят во веки веков, питает магию язычников? Разве они не знали, что Древних богов уже нет? Была ли в этом величайшая глупость или же... Изменники! Отступники! Еретики! Как он мог быть таким слепцом? В саму церковь давно проникли слуги серы! Что ж, он очистит город от скверны, а затем направит гнев этих людей против самого Ватикана. Великий крестовый поход, тот, что давно был нужен Европе! Никто не уйдет от гнева Распятого! Он не замечал, что в толпе, что смотрела на казни, затесались две фигуры, которым он был совсем не рад. — Господи, а ведь недавно все было не так и плохо... — шепнула Уиллоу, наблюдая за творящимся безумием. — Жертв будет еще больше, — прохрипел её спутник, которого звали Дамианом, — если не будем действовать быстро.