Схоронить

1

      Смотреть на своё отражение было противно. Хоть и сохранилась в нём румяная красота, отточенные, до опасного острые черты лица, кудри в непослушных волосах, Аякс не находил в себе силы задержаться у дешевого больничного зеркала дольше нужного — умывался ледяной водой, наскоро чистил зубы да и убирался обратно в палату.       Ему виделся там дряхлый старик со сморщенным, точно сухой изюм, лицом, доживающий последние деньки беззаботной жизни, и тут же казалось, что вот-вот придёт по его душу Василиск, а безгласное тело останется покоиться на нелюдимом погосте у окон особняка. Пару раз Аяксу даже снилось, как Андрей копает для него могилу в промерзшей, тугой земле на краю небольшого кладбища, а после Елена и Аня забрасывают его глаза черными холодными комьями. В такие ночи он пробуждался, точно от векового сна, жадно хватал ртом пропахший лекарствами воздух и отправлялся бродить по пустым коридором под тихое, но недовольное бормотание дежурившей медсестры.       В ночь перед выпиской Аяксу вновь привиделся кошмар, но мочи встать не было. Он остался на старой скрипучей койке и принялся вглядываться в рыхлую побелку потолка, гадая о том как же ему выбраться из всей этой скользкой перипетии. Вопросы яркими всполохами возникали перед очами, острым ножом резали сознание. И раз за разом тревога всё больше напирала на и без того измученное, слишком человеческое сердце. Он трогал грудь левее центра, гадал о том когда же там застучало — сначала, видно, слабо, раз он того не заметил, но позже — со всей прытью и силою. Седой врач радовался этому, переживал каждый стук этой сильной мышцы, как свой, пока Аякс в тихом ужасе вслушивался в равномерный, дрожащий под розовой кожей пульс.       И дернул же чёрт побеспокоиться о той девке!       Мысль иглой вонзилась в темечко. Аякс подскочил, вглядываясь в тьму комнаты, в надежде, что чуждая фраза была заселена в его мозг кем-то другим. Никого. Лишь ответное на громкий скрип кровати шабуршание больных по углам.       — Чего не спишь? — недовольно шепнули сбоку.       — Сплю! — койка вновь лязго заскрипела.       Аякс закутался в шерстяное одеяло с головой, чувствуя как по лбу катиться холодная струя пота.       И дернул же чёрт побеспокоиться о той девке!       Он жевал новую мысль, пил, точно пустую, бестолковую воду, не утоляющую жажду. Мужчина пытался отыскать край того обрывка, конец запутанного клубка, с которого и начиналось то, что осталось где-то в забытие. Мысль эта могла стать ключом к тяжелому сундуку памяти, в котором и хранилось всё то, что произошло тем утром, а то и ночью, но ключ этот ломался, будто не подходил к замочной скважине. Аякс пытался впихнуть его в щель, бился железом о железо, оставляя и на том и на другом проявляться глубокие, черные трещины.       Аякс долго рвано дышал под одеялом. Когда ему стало невыносимо жарко и звонко от натуга в ушах, он осмелился выбраться наружу, оглядываясь по сторонам. На окнах блестел зимний рассвет, и громко прибывали на работу медики.       И дернул же чёрт побеспокоиться о той девке!

2

      Ложь горчила на губах, мешалась с тяжёлым привкусом дешевых сигарет из первого попавшегося на глаза ларька — зелёного, облезлого, покосившегося.       Позднее утро разгоняло шум города за высоким забором больницы. Только что закончилась очередная ночная смена. Три операции, гора карт и ни секунды сна.       Голая липа, облепленная тонким слоем инея, плохо скрывала Нину от непрошеных взглядов. Сухие, потрескавшиеся губы жадно хватали фильтр и нехотя отпускали в воздух едкий дым. Разбушевавшийся мороз сковывал плечи и заставлял неловко перетаптываться с ноги на ногу, пока сухой снег скрипел под рваной подошвой уг.       В тесном закоулке у пропускного пункта дымили все врачи и медсестры. Хоть это и было запрещено на территории больницы, главврач охотно закрывал глаза на такое мелкое нарушение. Лишь в дни проверок настойчиво просил там не ошиваться.       Она не курила с той самой пары анатомии на первом курсе медицинского. После одного лишь взгляда на легкие зависимого от никотина человека Нину сначала вывернуло на белоснежный кафель морга, а потом и навсегда отвернуло от этого изощренного способа самоубийства. Да и сам ритуал для неё явственно отдавал, дурно попахивал глупой жеманностью — то, как тянущие легкий, граничащий со сладостью дым устраивались у открытых на ночной город окон, еле докуривали половину, раздумывая о тяжелом дне и неразделенной юношеской любви. Лишь отец для неё курил как надо. Не на бегу — он устраивался у тусклого фонаря подъезда и никуда не спешил. Отец дымил и морщился так, будто в сигаретину был завернут крысиный яд, а не никотиновый махор.       Какая это была по счету Нина сказать уже не могла. Вторая, пятая, седьмая? Как только она выкуривала одну — тут же принималась за другую. Голова уж ходила ходуном, лишь изредка цепляя кривые очертания закоулка — сухая кора голого дерева, припорошенный снегом лёд, нависшие комом телефонные провода.       В кармане зазвонил телефон. Пищание рингтона тревожно прыгнуло по барабанной перепонке, мазнуло по слуховым косточкам, пока вибрация отдавала в костлявую ляшку. Нина зажала тлеющий яд меж зубами и стянула шерстяную перчатку с правой руки. Прижав динамик к уху, она почувствовала, как голос Лели отразился где-то внутри черепной коробки.       — Нин, я тут это… — она хрипела, сдерживая слёзы. — Прощения попросить звоню.       — Лель, не нужно, — искренне взмолилась Нина.       Только не это! Только не сожаление и чувство вины человека, у которого бы ей самой было в пору просить прощения, ползая на коленях, целуя пятки и исступленно божась, божась, божась.       — Нужно, я… я не должна была. Ты же ни в чем толком то не виновата. Жил мой муж кобелём и подох кобелём, — голос Лели надломился, она всхлипнула. — Ты ж не нянька ему. А я, дура, ещё подумать смогла, что ты с ним спишь.       Кожа курящей девушки окропилась горячей слезой. Мороз тут же сковал точно кипящую соленую воду. Нина не видела, но точно знала, что на щеке оставались красоваться проточенные скорбью и стыдом дорожки. Она до боли закусила палец, не давая бурлящему в нутре чувству вины вырваться наружу с гортанным плачем. Тлеющий табак упал, обмок в снегу и уныло затух.       — Прости. Я ж всё равно любила его, хоть и догадывалась, — спустя небольшой, но тяжёлой паузы она дополнила. — И сейчас люблю. Но он умер, а ты здесь. А я налетела, как сумасшедшая. Стыдно признаться, даже толком не помню чего наговорила, натворила чего.       Все вокруг затуманилось под натиском слез. Нина нехотя моргнула.       — Нечего тут прощать.       — Нина, прошу.       — Раз тебе от этого легче станет, то знай, что я зла не держу.       Врать было противно — будто в грязи купалась, ела её и ходила ею же под себя. Струя холодного пота стекла по спине, Нине становилось жарко на двадцати градусном морозе.       — Легче, правда легче, — она слышала, как Леля улыбалась, посмеиваясь, но это уже был не её звонкий, задорный, льющийся освежающим родником в уши голос, он стал шершавым, неприятным, и никто не мог знать наверняка не останется ли он таким навсегда. — В гости заглянешь? Я тут же вою на луну в одиночестве, на стенку лезу.       Нина точно выброшенная на холодный берег рыба раскрыла опухший рот и попыталась проглотить им загаженный воздух города.       — Работа? — спустя минуту молчания понуро спросила Леля.       — Работа.       — Ну ты это, в любом случае приходи, когда будет минутка. Я буду рада.       — Обязательно, обязательно приду.       Они поговорили ещё недолго. Нина справилась о самочувствии подруги, о работе и других несущественных делах. Леля же не смогла вытянуть из собеседницы ничего значимого.