Taste of desire

      Чимин договаривается подъехать в среду после пар, чтобы посмотреть квартиру. Никого не ставит в известность, потому что ещё точно ничего не решено. В объявлении может быть написано одно, а по факту ему скажут и покажут совершенно другое. Но Чимин серьёзно намерен съехать от Чонгука в кратчайшие сроки. Потому что с каждым днём оставаться с ним рядом становится всё опаснее. У Чимина уже не получается убеждать себя, как раньше, что ничего ему с Чонгуком не светит. Что он вообще не хочет вступать ни в какие отношения с мужчиной. Что если не найдёт девушку, которая растопит его сердце, то предпочтёт вовсе быть одиноким и бездетным. Они живут в стране свободных нравов, и Чимин, если честно, даже не может сказать, откуда в нём появились эти убеждения и установки. Понятно, что родители воспитывали его, как мужчину, но они не гомофобы, хотя и считают подобные проявления больше данью моде, чем реально существующей вещью. Но они не думают, что это болезнь; не презирают людей, которые выбирают или не выбирают любить людей одного с ними пола. У Чимина не было ни школьных, ни университетских историй, которые могли бы повлиять на него; не было травмирующего опыта. Ну разве только один. И Чимин мог бы назвать это причиной, по которой потом с девушками у него ничего не получалось, и покривил бы душой, наебав сам себя. Потому что когда он осознанно вступил в сексуальные отношения со своей первой и последней в этом смысле девушкой, он прекрасно уже знал, что женские тела его не возбуждают и не привлекают. И то, что его партнёрша смогла его возбудить, лишь отдаёт дань её настойчивости и технике. Биомеханика неизбежно сработала, мозг Чимина ушёл в полный отказ, и хотя это больше походило на изнасилование, когда его оседлали и трахнули в своё удовольствие, Чимин всё-таки кончил. Но после этого больше ни разу не смог себя перебороть, пересилить, переступить эту черту и попробовать снова, уповая на то, что ему может понравится с какой-то другой девушкой. Что всё может быть по-другому; не так, как случилось в первый раз. Но это снова был бы самообман. Ведь глубоко внутри Чимин знает: всё бы повторилось и закончилось точно так же. И сколько раз он ни попытается, итог будет один и тот же. Но принять правду по-прежнему сложно. Чимин зачем-то продолжает бороться с самим собой вместо того, чтобы принять простую истину: он такой. И что бы он ни сделал, всё так и останется. Поэтому Чимин просто малодушно бездействует. Не избегает Чонгука открыто, но выдерживает между ними дистанцию, чтобы случайно не оступиться, не выдать себя и не сорваться, если вдруг Чонгук ответит ему взаимностью. Чимин запрещает себе думать об этом. Это не для него. Он уже всё решил. Но жизнь решает за него по-другому. Утром во вторник Чимин встаёт разбитым, но думает, это из-за того, что он опять полночи не спал, ворочаясь в постели, не в силах заснуть из-за мыслей о Чонгуке за соседней стенкой. Вчера, в понедельник, он вовсе вернулся домой только в пятом часу утра, помылся, попил кофе, потому что не хотелось есть, и поехал на пары. Но уже к вечеру Чимин понимает, что это не просто недосып. Он заболевает. Заезжает в аптеку по дороге домой, чтобы закупиться лекарствами, но к тому моменту, как переступает порог квартиры, силы его покидают окончательно. Он садится в прихожей, борясь со слабостью и головокружением, прислоняется гудящей головой к стене и закрывает глаза, вяло отвечая на действия Бама, который тут же начинает вокруг него крутиться и подставлять свою голову. У Чимина нет сил даже его погладить. — Хороший мальчик, — выдыхает он. Мутным взглядом обводит из прихожей гостиную и кухонный островок. Чонгука нет, наверное, поехал по делам или пошёл в зал. Он вроде говорил, что сегодня туда собирается. Чимин тоже собирается, чтобы заставить себя подняться на ноги. Держась за стены, чтобы нигде не сползти и не потерять хрупкое равновесие, он только наливает себе воду из графина, чтобы запить таблетки, а потом ползёт к себе в комнату. Падает на кровать, даже не сняв джинсовку и не раздевшись, и закрывает глаза, отключаясь очень быстро, уже не чувствуя, как Бам лижет его руку, не слышит его поскуливания — собака тревожится, понимая, что что-то не так, считывая состояние Чимина, но не зная, что делать. И когда Чонгук возвращается, Бам места себе не находит. Крутится, мешается ему под ногами, проявляя не привычные возбуждение и радость, а беспокойство. Чонгук видит в прихожей кроссовки Чимина, которые тот всегда убирает на обувную полку, но сейчас просто бросил у кушетки, где снял, и его рюкзак, который лежит на полу там же. В квартире везде погашен свет и тихо, будто никого и нет. Чонгука это ожидаемо настораживает, но больше, конечно, реакция Бама. Что-то явно не так. Чонгук быстро снимает с себя кроссовки, так же не заморачиваясь с тем, чтобы убрать их на полку. Скидывает на пол спортивную сумку, бросая на полку в прихожей ключи от машины, и заглядывает в гостиную, где пусто. Как и на кухне. Никого. Чонгук проходит глубже, оглядывается. Тормозит в гостиной и видит открытую дверь комнаты Чимина. И от того, чтобы туда войти, Чонгука не останавливает ничего. Он должен убедиться, что всё в порядке. Потом извинится, если потребуется, за то, что вошёл к Чимину без спросу. И когда Чонгук видит Чимина на кровати, полностью одетого в уличную одежду, у Чонгука замирает на секунду сердце. Секунда. Он включает свет и быстро подходит ближе, заглядывает Чимину в лицо. Тот с виду спит, но лоб уже покрылся испариной. Чонгук приседает, касается Чимина без разрешения, трогая его щёки и лоб. Убеждается, что того лихорадит. Боже. Чимину настолько плохо, что он просто отключился? — Чимин, — осторожно зовёт его Чонгук, стараясь разбудить. Чонгуку нужно увидеть его глаза, чтобы понять, насколько всё плохо. Но реагирует на посторонний звук Чимин не сразу и не так, как бы того хотел Чонгук. Чимин только мычит, нахмурив брови, но так и не открывает глаз. Чёрт. Чонгук встаёт обратно на ноги. Выходит из комнаты и идёт в ванную. Моет руки, а после достаёт маленькое чистое полотенце. И перед тем, как вернуться к Чимину, забегает на кухню за миской, в которую набирает холодной воды, закинув туда и горсть льда из морозилки. По дороге смачивает полотенце. У кровати Чимина снова приседает, выжимает полотенце и проводит им по лбу Чимина. И это действует лучше, чем попытки до Чимина достучаться словами. Тот приходит в себя, иначе это не назовёшь, приоткрывает всё ещё мутные глаза, глядя на Чонгука, но будто не видя его. — Тише-тише, ты весь горишь, — сообщает Чонгук, пытаясь растерянного Чимина успокоить. Тот стонет от ледяного, мокрого полотенца на своём лице, вяло пытаясь убрать его руку, но у него еле хватает сил, чтобы поднять свою. И он всё равно промахивается. Чонгук протирает его полностью, не только лоб. — Ты заболел? — идиотский вопрос, но ведь Чимина может лихорадить и по другой причине. Вдруг Чонгук просто не знает чего-то. — Нужно тебя раздеть и измерить температуру. На ощупь я не пойму, но та точно около тридцати восьми, не меньше, — Чонгук всё проговаривает, даже несмотря на то что Чимин его, очевидно, понимает плохо. Или просто избегает лишних телодвижений, потому что так сильно хреново. — М-м-м… — Чимин пытается разомкнуть обмётанные губы, во рту всё пересохло до боли. Но всё-таки, собравшись, бормочет едва внятно: — Что ты делаешь… уходи… заболеешь. Всё-таки понимает, что происходит. Кто с ним рядом. И даже в такой ситуации умудряется побеспокоиться не о себе, а о Чонгуке. — Нашёл, о чём париться, — фыркает недовольно Чонгук. — Тебя надо переодеть. Потерпи ещё немного, ладно? — просит уговаривающе Чонгук. Он правда волнуется, это не скроешь, но Чонгук и не пытается. Для Чонгука сейчас главное — облегчить состояние Чимина. По себе знает, как может быть дерьмово, когда такая высокая температура, которая буквально прожаривает тебя изнутри. Чонгук убирает полотенце. Тянет с Чимина куртку за рукав, даже не пытается его поднять, пока что. Рано или поздно придётся, потому что Чимина нужно раздеть полностью и уложить в постель нормально, под одеяло. Сменить всю одежду, потому что та сто процентов пропиталась потом и липнет к телу. Это как минимум неприятно. И когда куртка уже на полу, Чонгук Чимина всё-таки пытается приподнять. Чимин стонет протестующе и даже, кажется, пробует ударить Чонгука по плечу кулаком, когда тот сажает его вертикально, но в итоге попросту стекает по нему, уронив горячую голову ему на плечо. Остаётся в такой позе, тяжело дыша, а потом делает то, чего Чонгук точно никак не ожидал: обвивает его за шею слабыми руками. Если бы Чимин не ответил ему вполне внятно и осознанно ранее, Чонгук бы мог решить, что тот не в себе. Но Чимин совершенно точно понимает, что он делает. С кем делает. И прижался бы к Чонгуку сам, если бы смог придвинуться, но он исчерпал все силы. И всё же оно того стоило: ему словно становится легче. Чонгук застывает в этом моменте. Ничего не делает, не отстраняется. Позволяет Чимину посидеть так ещё немного, чтобы не дёргать его туда-сюда. И следующее, что Чонгук делает вполне осознанно, — это гладит Чимина по голове, словно успокаивая. Тот такой горячий. — Где тебя так угораздило? — бормочет Чонгук, задавая риторический вопрос. — Посиди, я найду, во что тебя переодеть. Скоро станет немного легче, — обещает Чонгук, собираясь приложить все усилия для этого. В случае чего, вызовет скорую, если сам не справится. — Не уходи, — бормочет Чимин, когда Чонгук аккуратно разжимает его руки и, перехватив Чимина под спину, помогает лечь обратно на подушки. Чимин как будто слепо шарит по покрывалу, пытаясь найти его руку, но Чонгук уже встаёт. — Не ухожу, — говорит он. — Я здесь. И его ответ Чимина успокаивает. В иной раз Чонгук бы этого делать не стал, но ситуация не оставляет ему выбора. Чонгук открывает шкаф Чимина, не заостряет своё внимание ни на чём, ищет только свежую футболку. Находит первую попавшуюся. Возвращается к Чимину, который уже заполз на кровать полностью и почти свернулся калачиком. И Чонгуку придётся этот калачик развернуть обратно, потому что так дело не пойдёт. Чонгук подхватывает Чимина под мышки, подтягивает выше, слушая протестующее мычание. Но Чонгуку плевать, Чимин весь дрожит, едва зубы не стучат. Поругается на Чонгука потом. И дальше самое сложное. Чонгуку надо снять с Чимина влажную футболку. Не так бы хотел Чонгук, чтобы это произошло, но что поделать. Сейчас он об этом даже близко не думает. Только о Чимине и его состоянии. И чем быстрее тот согласится взаимодействовать с Чонгуком, тем проще будет Чонгуку ему помочь, а Чимину станет легче. Чонгук для этого сделает всё, что нужно. Чимин не сопротивляется, потому что, очевидно, не может, но не издаёт ни звука, пока Чонгук осторожно стягивает футболку сначала через голову, а потом уже с рук. Видит на теле Чимина едва сошедшие гематомы, которым, наверное, пара недель — в прошлый раз Чимин был в майке, в клубе было темно, и вряд ли Чонгук разглядел бы что-то, даже если бы знал, что искать и где. На рёбрах гематомы выглядят особенно хреново — видно, досталось серьёзно. И вряд ли это Чимин сам так «удачно» упал раз двенадцать минимум — столько навскидку Чонгук насчитал синяков, бегло пробежав взглядом по торсу. На спине он наверняка нашёл бы ещё: кто-то Чимина разукрасил от души, не жалея сил. И Чонгук даже не сразу замечает то, что при иных обстоятельствах сразу же бросилось бы в глаза: пирсинг в пупке с небольшим кристаллом на одном конце, который аккуратно лежит в ямочке. Как правило парни такой делают очень редко. Если только они не геи — обычно в обществе такое устоявшееся убеждение касаемо подобных украшений. И если бы не состояние Чимина и в целом обстоятельства, при которых Чонгук это увидел, он бы отреагировал иначе, сделал бы Чимину комплимент, потому что Чимину идёт и не выглядит ни пошло, ни вульгарно. И Чонгук уже видел такой пирсинг на парне, правда в порнушке. Но это не профессиональное порно, снимаемое в студии и с актерами. А любительское, где люди снимают себя сами, ради удовольствия или развлечения. И тот ролик был сольным, мимо которого Чонгук не смог пройти, листая одним скучным и одиноким вечером сайт. Но это оказался не единственный раз и не единственное видео того парня. Чонгук не то чтобы стал его фанатом, но эстетически он его удовлетворяет лучше любого парного ролика, будь то гетеро- или гейская порнушка. Поэтому Чонгуку всё равно, что у Чимина далеко не «мужской» пирсинг — для Чонгука это красиво. И он считает, что вообще нет такого понятия «мужской» и «женский». Пирсинг — это пирсинг, просто прокол на теле. А всё остальное — конченые стереотипы и предрассудки общества, не способного мыслить шире, а видеть глубже. Но сейчас у Чонгука иные заботы. Он старается надеть на Чимина футболку обратно максимально аккуратно, боясь теперь уже зацепить эти синяки, от которых желваки ходуном ходят. Чонгук бы руки вырвал тем, кто это сделал. Оставил бы таких же синяков ровно в два раза больше. И с этим внутренним бурлящим чувством не может ничего поделать. Он не уверен, что Чимин ему расскажет, если Чонгук спросит, откуда все эти синяки и что случилось. Но всё же попытается осторожно узнать об этом потом. В крайнем случае, спросит у Тэхёна, тот может быть в курсе. Зачем Чонгуку эта информация и что он собирается с ней делать, он не знает, но желание унять сложно. — Вот так, — проговаривает, надев на Чимина футболку. — А теперь мне надо снять с тебя джинсы. Я сниму только их, не переживай. Тебе нужно под одеяло, и лучше, чтобы на тебе было минимум одежды. Хорошо? Побудешь хорошим мальчиком? — без подтекста спрашивает Чонгук. Но по факту ответ ему от Чимина не нужен. Он снимет с него джинсы, хочет тот того или нет. И Чонгук готов даже к тому, что Чимин будет брыкаться и драться. И даже готов получить за это в зубы после. Но Чимину правда от этого станет легче. Это Чимин ещё не осознаёт, что, когда у него начнёт падать температура, он будет потеть ещё обильнее и Чонгуку придётся его переодевать не один раз. И бельё бы тоже поменять, но с этим Чимин может справиться сам, когда станет немного легче, чтобы Чонгук не был уж совсем козлом, который полностью раздел Чимина против его воли, даже если исключительно в благих целях. Чимин ничего не отвечает, но даже предпринимает жалкие попытки приподнять бёдра, чтобы Чонгуку помочь, не оставаясь полностью безучастным. Ногам тоже синяки достались — Чимин, очевидно, смог сгруппироваться, пока его били, иначе бы так легко не отделался. Чимину кажется, его слабое тело безвольно раскачивается на волнах. Его штормит, в глазах темнеет и все кости выламывает, но он не отключается. Наблюдает за Чонгуком, пока тот возится с ним, выправляя из-под него одеяло, чтобы уложить уже под него. И когда после Чонгук не уходит, а присаживается рядом, Чимин всё-таки находит его руку. Сжать не может, но этот контакт его всё равно успокаивает. И он снова проваливается куда-то в темноту. В следующий раз, когда Чимин резко приходит в себя, будто выныривает с глубины, он в комнате один. Шторы плотно закрыты, но видно, что на улице уже светло. Голова гудит, мышцы отказываются сокращаться, и у Чимина уходит несколько минут на то, чтобы снова научиться управлять своим вялым телом. Хочется позвать Чонгука, но язык толком не ворочается, а ещё отчего-то тяжело ногам, будто их придавило. Но не одеялом же? Только приподняв голову, Чимин видит, что к нему в кровать запрыгнул Бам и лёг у него в ногах. Тот моментально поднимает голову и навостряет уши, их взгляды встречаются, и Бам сразу же вскакивает. Чимин опасается, что тот сейчас пройдётся по нему, чтобы добраться до его лица, но вместо этого Бам спрыгивает с кровати. Начинает активно вилять хвостом, жарко дышать и тыкаться в щёку Чимина холодным и мерзко мокрым носом — аж до костей пробирает. Чимин пробует спрятать лицо, хотя бы отвернуться, потому что отмахнуться от пса не получается, но потом смиряется. Бам начинает вылизывать его, и это даже приятно. Кажется, у Чимина всё ещё температура. Он не помнит, как лёг в кровать. И тем более разделся. Хмурится, пытаясь восстановить в своей памяти хоть что-то от вчерашнего дня, надеясь, что он провалялся без чувств не дольше, но у него не получается. Однако одного взгляда на тумбочку, куда перекочевали все лекарства, а ещё появились миска с водой и полотенца, Чимину достаточно, чтобы понять, что Чонгук здесь был. В смутных воспоминаниях Чимина, которые кажутся лишь сном, Чонгук был с ним всю ночь. Наверное, он ушёл спать, как только состояние Чимина стабилизировалось. — Всё, всё, хватит, — просит он, еле ворочая языком, и Бам слушается. Чимин не прогоняет его на место. Откидывает одеяло и пробует сесть, перевернувшись сначала на бок, чтобы легче было подняться. С трудом, но он преуспевает. Трёт влажное от собачьей слюны лицо, кряхтит и стонет, чувствуя себя хуже, чем после побоев или запоя. Всё-таки стоило себя поберечь, а не упахиваться вусмерть в воскресенье. Организм Чимину этого не простил. Но Чонгук не спит. Поспал, наверное, пару часов, уснув в гостиной на диване, куда плюхнулся, выйдя из комнаты Чимина, когда того перестало трясти во сне и он вроде бы стал более-менее мерно и спокойно дышать, посапывая. Чонгук больше вымотался морально, чем физически, потому что действительно из-за Чимина понервничал. Страшно было, что станет хуже, но, похоже, обошлось, а опыт присмотра за Хаён, когда та вечно болела, будучи маленькой, очень пригодился. Но Чимин не ребёнок, хотя перед болезнью все в равных условиях. Чонгук успел загрузить стирку, закинув туда грязные вещи Чимина, которые сменил ему за ночь два раза. И пока те стирались, Чонгук решил занять себя чем-то полезным. А в данном случае сварить Чимину бульон. Что-то более питательное в того сейчас вряд ли влезет, а вот жидкость самое то. И не пустая вода или чай. Хоть что-то. И когда Чонгук слышит какое-то копошение, доносящееся из комнаты Чимина, и цокот собачьих когтей, подозревает, что Чимин мог проснуться. Чонгук сперва стучит костяшками пальцев по дверному косяку, а после заглядывает в комнату. — Уже проснулся? Как себя чувствуешь? — Чонгук проходит глубже и присаживается на край кровати. Не рискует Чимина вот так сразу касаться, чтобы проверить его температуру. Тот выглядит не очень, хоть и куда лучше, чем вчера. — Как будто меня переварили и выблевали обратно, — даёт Чимин красочное описание, если Чонгук хотел его услышать. Он смотрит на него, встречая его внимательный взгляд, а потом, даже не задумываясь, склоняется к нему и утыкается всё ещё горячим лбом в его плечо, выдыхая: — Хочу сдохнуть. Зато честно. — Не надо сдыхать, — вроде бы с улыбкой говорит Чонгук, воспринимая это больше, как шутку. И он мог бы добавить «ты нужен мне живой и здоровый», но не делает этого, понимая, что это будет не то чтобы лишним, но точно не тем, чего бы Чимин, наверное, хотел услышать. Пугать Чимина Чонгук не хочет. Он всё ещё выдерживает дистанцию, которую тот установил, не нарушает её. Не считая всего того, что было вчера. Но Чимин болеет, Чонгук старается не воспринимать ничего неправильно. — Тебе нужно поесть и выпить лекарства. Ты ведь не будешь капризничать? — беззлобно подтрунивает Чонгук. — Я сварил тебе бульон. Хотя бы пару ложек съешь. Или мне покормить тебя? — И Чонгук не сдерживает себя в желании снова Чимина погладить по голове, расчесывая пальцами его спутанные волосы. — Мне надо отлить, — вместо этого говорит Чимин, но и так понятно, что пару ложек он съест. Вероятно, даже сам. Он не настолько уже ужасно себя чувствует, но тело как чужое и голова чугунная, поэтому сложно сосредоточиться. Сам Чимин вставать не рискует. Чонгук поднимается на ноги первым и подаёт ему сразу обе руки, чтобы помочь подняться. Чимин немного пошатывается от слабости, но в целом вполне в состоянии удерживать равновесие и сам. Но ничего не имеет против того, чтобы Чонгук проводил его до ванной. А там уже сам по стеночке добирается сначала до унитаза, а потом до раковины — об успешности операции Чонгука из-за закрытой двери информирует сначала слив бачка унитаза, а потом и шум открытого крана. Чимин выходит с мокрыми у лба волосами, но в целом выглядит уже вполне ничего для умирающего. Садится на ближайший стул на кухне, откидывается на его спинку и шумно выдыхает. Он без очков, плохо видит детали и лица Чонгука не различает, когда тот к нему поворачивается. Ну тем лучше. Не хочется Чимину, чтобы тот смотрел на него, как на жалкую, недобитую собаку, которую хочется пристрелить из жалости, чтобы не мучилась. — Спасибо, — выдыхает Чимин с благодарностью, когда первым перед ним на столе оказывается стакан с водой, к которому он тут же жадно припадает. Держит его обеими руками, чтобы случайно не уронить, потому что телу своему ещё не доверяет. Если оно его подводит, то всегда капитально. — Как ты? — спрашивает он, понимая, что Чонгук из-за него не спал всю ночь. И с одной стороны, Чимину за это дико неудобно, но с другой, Чонгука ведь не заставлял никто его выхаживать, тот это сделал по доброте душевной, и Чимину приятно от осознания, что тот не бросил его в беде. Что Чимин, пускай как абстрактный человек, Чонгуку не безразличен. Возможно, Чонгук такой со всеми, трясётся над каждой живой тварью, но всё равно Чимину его забота греет душу. И он ослаблен настолько, что уже не может бороться со своими чувствами. Смотрит на Чонгука и понимает, что влюблён в него по уши. Был ли у Чимина шанс так не влипнуть? Точно нет после того, как он узнал Чонгука ближе. Они общались не так долго, но Чимину этого хватило. И то, что он почувствовал в первую их встречу, лишь нашло своё подтверждение. Чимин повержен. У него нет сил даже поднять белый флаг. — Ты всегда о ком-то беспокоишься больше, чем о себе? — отвечает вопросом на вопрос Чонгук. Ставит перед Чимином глубокую тарелку с бульоном. Кладёт рядом ложку. Садится за стол, сбоку от Чимина. — Я в порядке, в отличие от тебя. Хоть ты меня и здорово напугал, — не скрывает Чонгук. Но это совершенно не упрёк, потому что Чонгук в этот момент смотрит на Чимина мягко, почти с нежностью. Хоть, по правде, и хочется надавать по заднице, что совсем себя не бережёт. Но Чонгук рад, что Чимину становится лучше. Значит, его старания дали результат. Чонгук смотрит, как Чимин ест бульон, который не слишком горячий, чтобы тот не обжёгся. И еле сдерживается от того, чтобы не спросить про те синяки, которые волнуют его, честно говоря, слишком сильно, чтобы этот факт игнорировать. Но в итоге Чонгук не выдерживает. Чимин вправе не отвечать, а Чонгуку по сути ничего не мешает задать вопрос. Может, Чонгук уже заработал кредит доверия, и Чимин не станет грубо обрывать его и говорить, что тот лезет не в своё дело. Но даже если будет и так, Чонгук не станет на это обижаться. — Я могу у тебя кое-что спросить? — осторожно начинает Чонгук. — Если хочешь, можешь не отвечать, но мне сложно делать вид, что я этого не видел, — говорит и ждёт. Готов к разного рода реакции Чимина. И Чимин в первые мгновения замирает. Пугается и судорожно соображает, что такого Чонгук мог увидеть. Он рылся в его вещах? Нет, он точно открывал шкаф, чтобы найти ему сменную одежду, но это не значит, что шарился по полкам. А даже если и так, вряд ли бы он Чимину об этом сообщил, чтобы тот был в курсе. И если бы Чонгук случайно нашёл коробку, которую Чимин спрятал, где лежат все его фаллоимитаторы, пробки, вибраторы и прочие игрушки на любой размер, вкус и цвет, Чонгук бы вряд ли вообще начал разговор на эту интимную и неловкую тему — он не тот человек, кто так беспардонно стал бы нарушать чужие личные границы. Значит, самый страшный вариант отпадает. Тогда пирсинг? Чимин невольно опускает взгляд на свою футболку, но видит синяки на своих бёдрах и выдыхает. Точно. Забыл, блин. Так вот о чём Чонгук так осторожно пытается его спросить. — А, это… Мы с моим бывшим соседом по общаге не поделили последнюю пачку чипсов, — болезненно криво усмехается, и Чонгук может подумать, что этой шуткой-отмазой Чимин и ограничится. Но тот снова смотрит на Чонгука и уже без всякого выражения на лице спокойно рассказывает: — Он пригласил недели три назад своих дружков-отморозков на вечеринку, они устроили разгром на моей половине комнаты, разбросав все вещи, что-то в порыве безудержного веселья испортив безвозвратно. Когда я пришёл вечером после репетиции, они ещё бухали. Я ушёл и вернулся с комендантом. Им вставили пиздюлей. И им это, ясное дело, не понравилось. У моего соседа кишка была тонка, чтобы связываться со мной лично, так что они выжидали момента, чтобы устроить мне тёмную и отомстить. К несчастью, их ограниченное восприятие мира и задержка в умственном и психическом развитии не позволили им создать идеальные условия для преступления, и весь этот срач попал на камеру на улице, про которую они были не в курсе. Я так и не понял из каких-то невнятных объяснений ректора, когда тот извинялся, кем этот придурок кому приходится, но в общем, моего исключительного соседа не исключили, а только переселили в другой корпус в кампусе. Но кое-кто из его дружков, кого не смогли идентифицировать по видеозаписи, остались. Хаён невольно оказалась в курсе и разрешила мне пожить здесь, и вот… Я здесь, — заканчивает он и, опустив голову, доедает бульон. Тот вкусный, не слишком наваристый, светлый, как Чимин любит. Аппетита у него нет, но и тошноты тоже, так что он справляется без насилия над собой и мученических попыток не дать еде выйти обратно. Чонгук предполагал, что Чимин ввязался в драку, где силы оказались неравны, но, слушая Чимина, начал мрачнеть прямо на глазах, совершенно не контролируя своё выражение лица. Понятное дело, что он не кинется сейчас искать того ублюдка, которому это сошло с рук, чтобы доделать то, что не получилось у Чимина, потому что это всё ещё не его дело, и Чонгук не уверен, что по итогу Чимин бы ему за это сказал «спасибо». Скорее всего, разозлился бы, что Чонгук, чужой ему человек, лезет, куда не просят. Но и справиться с гневом выходит слишком хреново, а руки уже так и зудят почесать их о чужое лицо. Чонгука не остановил бы даже тот факт, что это студент и он значительно младше самого Чонгука. Останавливает только сам Чимин. Но радует, что он теперь живёт здесь. И не хочется думать, но думается, что теперь Чонгук может его защитить и о нём позаботиться. Чонгук знает, что не должен об этом думать, хотеть этого или настраиваться, потому что терять по итогу этот налаженный контакт с Чимином не хочется, если Чимин Чонгука грубо или нет, но отвергнет. Чонгук взрослый человек и всё прекрасно понимает, что насильно мил не будешь, а брать нахрапом, добиваться или заставлять Чимина посмотреть на себя иначе Чонгук не собирается. Он так не хочет. Он же не дикарь какой-то. И в первую очередь хочет, чтобы Чимину было хорошо, спокойно и комфортно. С Чонгуком или нет, неважно. Но этот голубоглазый чертёнок заслуживает только самого лучшего. Чонгук бы рискнул предположить, что успел в этого мальчишку влюбиться, но это никак не облегчит ситуацию. — Я рад, что ты здесь, — в итоге отвечает Чонгук Чимину. Не контролирует свой порыв и протягивает к Чимину руку, убирая пальцами слипшиеся тёмные пряди со лба, чтобы не лезли тому в лицо. Убирает руку, когда Чимин поднимает на него взгляд. Чонгуку сложно его прочитать, но гнева или откровенного недовольства тем, что позволил себе Чонгук, он не видит. Сейчас на болезнь не спишешь, когда нарушение личного пространства Чимина было необходимостью. В данный момент это было исключительно желанием Чонгука, в котором он не смог себе отказать. Если Чимин попросит больше так не делать, Чонгуку ничего не останется, как послушаться и впредь себя контролировать. Но Чимин ничего не говорит, только смотрит, проверяя, с каким выражением лица Чонгук прикоснулся к нему; пытаясь понять, о чём он в этот момент думал. — Рано или поздно, но карма догонит того выблядка, — переводит резко тему Чонгук. Не добавляет «а если не она, то это буду я», хоть и очень хочется. — Она та ещё сука, так что въебёт по самые гланды, — заверяет Чимина, будто уверен в этом на сто процентов. Но Чонгук действительно верит в карму, неоднократно имев возможность наблюдать её в действии. — Поел? — спрашивает Чонгук, намереваясь убрать за Чимином, если тот закончил. — Бульон не волшебный, но с ним дело пойдёт быстрее. Желудок уже не пустой, так что смело можно пить лекарства. А как спадёт температура, сможешь принять душ, и тогда станет намного легче. — Спасибо, — Чимин улыбается. Чонгук, который так над ним трясётся, кажется очень милым, хотя Чимин давно не ребёнок и в состоянии позаботиться о себе, даже когда болеет. Это ведь не первый раз. Бывало и хуже. — Это очень мило с твоей стороны. Не может Чонгуку прямо сказать, что тот милый. Не получится это уже озвучить как сухой факт, а иначе это будет звучать как открытое признание. Чимин не торопится вставать из-за стола, хотя ему нужно выпить лекарства, потому что время пришло закидываться новой порцией волшебных колёс. Он всё ещё сидит, сложив руки на коленях под столом, и на Чонгука смотрит. Хочется как-то его поблагодарить за эту ночь, но Чимин в таком несобранном состоянии не может подобрать нужных слов — голова вообще работать не хочет. И поэтому, наверное, ему впервые плевать, как Чонгук воспримет то, что Чимин на него таращится, почти не моргая. Всё немного размытое, но Чонгук сидит достаточно близко, чтобы Чимин отчётливо видел его лицо. Такое красивое. Чимину хочется к нему прикоснуться, но он боится. И реакции Чонгука, и своей. Он чувствует, что балансирует на очень опасной грани. И точка невозврата близко. Чонгук чужого взгляда не отпускает, впервые перехватывая такой откровенный и пристальный от Чимина. И лучше ему так на Чонгука своими голубыми глазами не смотреть. Чонгук ведь и так держится, как может, не позволяя себе ничего лишнего. И тот жест минутой ранее говорит о том, что выдержка Чонгука начинает его подводить. — Будешь на меня так смотреть — я в тебя влюблюсь, — с игривой улыбкой угрожает Чонгук, умалчивая о том, что он уже. Сложно этому чувству сопротивляться, когда Чимин рядом, живёт с ним под одной крышей, вот так на него смотрит, улыбается, смеётся, радуется чему-то, как ребёнок. И Чонгук не отворачивается, продолжает смотреть на Чимина в ответ, сложив на столе руки. И если Чимин сейчас не отвернётся первым, Чонгук воспримет это неправильно, почти как разрешение, которым незамедлительно воспользуется и Чимина поцелует, наплевав на то, что тот болеет. Чимин заторможенно моргает. Смысл слов Чонгука доходит до него не сразу, а с бесконечной задержкой в сотые доли секунды. Чимин аж вздрагивает, когда осознание прошивает его насквозь и лицо предательски вспыхивает — будь проклята его слишком светлая кожа. Словив откровенную гей-панику, Чимин едва не роняет тарелку со стола, когда вдруг судорожно начинает прибираться, желая позорно сбежать под любым достойным предлогом. Чонгук рефлекторно пытается его подстраховать, но вместо того, чтобы от руки Чонгука шарахнуться, Чимин снова зависает, смотря на его татуировки, которые не осмеливался раньше рассматривать откровенно. И татушки не самое ужасное — самое ужасное это вены, выступающие под кожей, от которых глаз отвести уже не получается. В каком-то полузабытье Чимин касается их кончиками пальцев, не успев себя остановить, и проводит от запястья до самого локтя, когда Чонгук замирает и руку не забирает, позволяя Чимину прикоснуться к себе. — Красиво, — выдыхает он, но глаз на Чонгука не поднимает, избегая пересекаться с ним взглядами. Он, конечно, почти овощ, но всё же соображает, что может произойти, если они продолжат вот так смотреть друг на друга. — Я тоже когда-нибудь что-нибудь набью себе. Стараясь вести себя, как обычно, игнорируя пылающее лицо и уши, Чимин немного неловко, опираясь рукой для надёжности о край стола, поднимается со стула, а второй рукой берёт посуду, собираясь отнести её в раковину. Не знает, как правильно воспринимать то, что Чонгук ему сказал, была это шутка или нет, но Чимин надеется, что тот не станет продолжать эту тему. Потому что это не смешно. Чимин-то в самом деле этого хочет. Чтобы Чонгук влюбился в него; чтобы выбрал его; чтобы сделал своим. Но Чонгуку знать об этом ни в коем случае нельзя — Чимин из последних сил удерживает последнюю баррикаду, за которой всё — безоговорочное поражение. Чонгук не упускает ни единой реакции Чимина, снова слабо улыбаясь на то, как тот смущается, но всячески старается этого не показывать. И Чонгуку приятно даже это. Ведь это лучше, чем если бы Чимин злился, ругался и огрызался. — Тебе бы пошло, — говорит Чонгук, встав следом, делает шаг в сторону Чимина, склонившись лицом к его уху, и добавляет уже шёпотом, зная, что получит за это потом: — Чертёнок. — За ухо губами уже не прихватывает. Вообще больше ничего не делает. Только отстраняется обратно и огибает застывшего Чимина, собираясь удрать, как нашкодивший кот. Но Чонгук уходит не молча, всё-таки говорит, что пойдёт вывести Бама. Раз уж Чимину лучше и он даже собрался за собой прибирать, то справится какое-то время без Чонгука. И Чонгук уже шуршит где-то в прихожей, очевидно, обуваясь и подцепляя с вешалки поводок и ошейник Бама. — Гулять, — говорит Чонгук Баму, и тот на радостях спрыгивает с дивана и буквально в два прыжка оказывается возле Чонгука. Ждёт, пока тот наденет на него ошейник. Поводок Чонгук пристегнёт уже на улице. — Не забудь выпить лекарства, — кричит из прихожей Чонгук уже Чимину и выходит с Бамом из квартиры. А Чимин как стоял на кухне у раковины, так и остаётся. Можно попытаться себя убедить, конечно, что ему это всё причудилось в бреду, но нет, не получится. Чонгук ушёл, а сердце в груди бьётся всё быстрее и никак не успокаивается. Чимин опускает тарелку раньше, чем она бы выскочила из его трясущихся рук. Вот… блядство. Если Чонгук продолжит выкидывать эти свои номера, внезапно и без спроса нарушая интимные границы Чимина, в какой-нибудь момент самообладание Чимину изменит. И он вовсе не даст Чонгуку по яйцам, а схватит его за его чёртовы лохмы, в которые хочется вцепиться уже до ломоты в пальцах, и вопьётся злым и обиженным поцелуем в его губы. Сколько можно его дразнить? Чонгуку это кажется забавным? Ему интересно, насколько Чимина хватит? О, он просто не знает, какой Чимин может быть упрямый, если дело идёт на принцип. А Чонгук будто специально его подталкивает к борьбе, от которой Чимин уже устал. Потому что это происходит не всего-то неделю с их первой встречи в клубе, а, кажется, всю жизнь Чимина. Он так устал из-за внезапной болезни, что ему хочется всё закончить: закрыть глаза, поддаться, отдаться, и будь что будет. Когда Чонгук возвращается, Чимин не спит. Сидит в гостиной, обложившись подушками и укрывшись пледом, и смотрит без звука передачу про животных: красочные пейзажи и разная фауна его не напрягают. Он по-прежнему без очков, так что и не видит ничего особо — телевизор для него слишком далеко. Он оборачивается, когда Чонгук заходит. Различает лишь силуэты его и Бама, который терпеливо ждёт, когда Чонгук разденется и отведёт его в ванную, чтобы помыть лапы. — Я могу пойти в следующий раз с вами? — спрашивает Чимин так робко, будто Чонгук ему может отказать. И он может, если будет слишком над Чимином трястись и переживать за его состояние. — Мне вроде уже лучше. Благодаря тебе, — быстро добавляет он. Уверенный, что завтра утром слабость точно пройдёт. Возможно, сильнее начнёт болеть горло и появится кашель, или, как обычно, он отделается только насморком на пару дней. Чонгук над этой просьбой не раздумывает слишком долго, потому что он-то не против, даже за. И раз уж Чимину и правда лучше, то свежий воздух только на пользу. Всё лучше, чем сидеть запертым дома, света белого не видя и только добивая организм лекарствами. Да и на улице не лютый мороз, чтобы беспокоиться, что станет только хуже от холодного воздуха, которым Чимин будет дышать. — Конечно, — спокойно и с мягкой улыбкой отвечает Чонгук. — Рад, что тебе лучше, — говорит это и открывает в ванную дверь, жестом загоняя туда Бама. Чонгук заходит следом. Дверь не закрывает. Пока моет лапы Баму, о чём-то с ним беседует. Но в какой-то момент из ванной доносится странный шум и недовольный возглас Чонгука, за которым следует уже его громкий смех. И Бам выбегает первый. Не трусливо, потому что явно нашкодил, а ему, кажется, вообще всё равно на то, что следом за ним выходит ворчащий Чонгук. Бам бежит сразу к Чимину, чтобы того обнюхать, будто ещё одна нянька, проверяющая Чимина и беспокоящаяся о его здоровье. — Ты засранец шерстяной, — ворчит Чонгук на Бама. Но не идёт за ним, а направляется в свою комнату, попутно прямо на ходу стягивая с себя лонгслив, который весь мокрый, потому что Бам, очевидно, перевернул по неосторожности лейку душа, и весь напор воды пришёлся прямо на Чонгука. У того даже волосы намокли. Лицо Чонгук успел вытереть полотенцем перед тем, как выйти из ванной. Чимин и рад тому, что не видит голого Чонгука, дефилирующего мимо без верха, и огорчён этим обстоятельством в той же степени. Хотя нет, расстроен сильнее. Сокрушается, что не забрал очки с тумбочки, где оставил их, даже не помня как, наверное, когда только завалился в кровать. Ориентироваться дома плохое зрение ему не мешает, а вот любоваться телом Чонгука в движении и во всех деталях очень. Бесит до слёз. У Чимина вообще какое-то состояние дурацкое, на грани истерики. Внутри неспокойно. Хочется наговорить или натворить каких-нибудь глупостей. Например, попросить Чонгука лечь с ним и не оставлять его одного и на эту ночь. Но Чимин явно уже не в том состоянии, когда сойдёт за смертельно больного и эта просьба будет воспринята как последнее желание. Чимину всё ещё ссыкотно и стрёмно подпускать Чонгука настолько близко, зная, что сам же не удержится от того, чтобы к нему прикоснуться. Так что Чимин просит Чонгука, когда тот приходит, о другом: — Можно я заберу Бами к себе на ночь? Бам обычно спит тут, в гостиной, на своей лежанке, а не в кровати Чонгука, так что по факту он «малыша» от «папы» не отрывает. Но это не собака Чимина, не он её хозяин, поэтому он спрашивает разрешения. Не знает, Бам к нему в кровать забрался сам, пока Чонгук не видел, или тот всё-таки ему разрешает это делать. И первым порывом хочется ответить «забери лучше меня, я тоже могу быть хорошим мальчиком», но Чонгук усилием воли себя останавливает. Он ведь обещал себе, что будет держать себя в руках. И это казалось реальным в первые дни. А сейчас что-то всё сложнее и сложнее. — Этому подхалиму только за счастье, — ёрничает Чонгук, но это скорее в адрес собаки. — Но я не против. Уверен, что тебе будет удобно? Он может развалиться так, что тебе места не останется. Если начнёт наглеть, гони его в шею. Чонгук проходит мимо дивана и идёт сразу на кухню, чтобы насыпать Баму еды. Гремит миской, холодильником. И ему даже звать не нужно Бама, когда всё готово и Чонгук уже держит собачью миску над именной деревянной подставкой: Бам тут как тут. — Сидеть, — произносит команду, и Бам тут же садится. — Нельзя, — говорит Чонгук и опускает миску на подставку. Бам слушается, не двигается с места, только смотрит то на еду, то на Чонгука, ожидая команды. Облизывается, чуя запах свежего мяса и овощей. — Можно, — озвучивает Чонгук и гладит Бама по голове, когда тот утыкается мордой в миску. Почти хрюкает, толкаясь в неё пастью. Чонгук же с кухни не уходит. — Сделать тебе чай? — спрашивает уже Чимина, чуть повысив голос, чтобы тот его услышал. Чонгук не умелец в этом, но ничего ведь сложного. Он видел, как это делает Чимин — не сложнее, чем заварить кофе без кофемашины. — Да. Спасибо, — Чимин нервно теребит бирку на пледе, которую Чонгук не срезал. — Я схожу помыться? Температуры нет, я померил. Я не буду закрывать дверь и позову, если что, ладно? — неловко наконец произносит, уверенный, что Чонгук нормально воспримет эту просьбу — покараулить его, если Чимину вдруг станет хуже и он грохнется в душевой, чего не хотелось бы, но всё возможно. Проблема не в Чонгуке, который и так готов о Чимине заботиться. А в том, что Чимин не умеет просить других о помощи, привыкнув всегда справляться один. Он не умеет полагаться на других людей, показывать им свою слабость. Но с Чонгуком всё как-то вышло само собой, без участия, желания или нежелания Чимина. — Хорошо, — соглашается Чонгук. В иной ситуации это всё могло бы иметь совершенно другой подтекст, но сейчас Чонгук об этом даже не задумывается. Как и тогда, когда раздевал Чимина в спальне: не промелькнуло и мысли поглазеть на почти полностью обнаженного Чимина, рассмотреть, полюбоваться фактически без спросу. Чонгук таким не занимается. И он берётся заваривать для Чимина чай. Щёлкает кнопку на электрочайнике и роется в ящике, где хранится весь чай, ища тот, что любит и часто пьёт Чимин. Чимин встаёт с дивана, проверяя, что стоит на ногах твёрдо, прежде чем идёт в сторону ванной. Он на днях запускал стирку, так что там есть все нужные уже сухие вещи. Ему хочется переодеться — ему мерещится, что от футболки пахнет потом, хотя это не так. Но у него немного нос заложен, так что, возможно, и так. Чимин привык за собой тщательно следить — это уже привычка всегда быть опрятным, ухоженным и вкусно пахнущим. Не для других людей, конечно, а для себя любимого. Для Чимина самая здоровая любовь — это забота. И то, что Чонгук делает для него… И всё, что он говорил ему ранее… Чимин прекрасно понимает, что не он один в ту ночь в клубе почувствовал что-то. Если уж быть честным до конца, возникшие между ними чувства увидели даже другие люди — такое не скрыть. А Чимин всё ещё пытается отрицать очевидное, убеждая себя из страха, что Чонгук никаких тёплых чувств к нему не испытывает. И до болезни ещё получалось говорить себе «он просто хочет тебя трахнуть, после чего потеряет интерес и уйдёт в закат», а теперь всё. Чонгука не смущает ни его помятый вид, ни возможный неприятный запах, ни вообще ничего, что хотелось бы ему приписать, и врать себе у Чимина уже не получается. Как и говорил, Чимин дверь закрывает, но не запирает. Не собирается плескаться долго: быстро намылится, сполоснётся, даже голову мыть не будет, чтобы не сушить потом. Но Чонгук забыл переключить лейку, и Чимина окатывает тёплой водой с головой. Вздыхая, он принимает волевое решение помыть в таком случае и волосы, раз уж так вышло. Улыбается, вспоминая, как Чонгук ругался, когда Бам набедокурил. Успешно справляется с помывкой, переодевается и приходит на кухню с мокрыми волосами. Ему предстоит Чонгука снова просить о помощи, но ему сложно, как в первый раз, даже если он уверен, что ему не откажут. Но едва Чимин набирается смелости, как Чонгук сам предлагает: — Помочь тебе высушить волосы? — Да, — тут же выдыхает Чимин, даже не думая над ответом. Он немного переоценил свои силы на сегодня. Хочется уже пойти лечь, но он готов мужественно посидеть ещё немного. Заодно попьёт чай, который уже подостыл. Чимин благодарит Чонгука, когда тот ставит перед ним чашку на стол. — Хорошо, садись. Схожу принесу фен, — говорит Чонгук и уходит в ванную. Возвращается очень быстро. — Я бы предложил тебе сесть на диване, где удобнее, но там слишком далеко до розетки, — с досадой информирует. А вот на кухне их немало. И длины шнура хватит, чтобы Чимин остался сидеть там, где он сейчас. Чонгук включает фен, устанавливая не слишком высокий режим нагрева, чтобы ненароком не обжечь Чимина. Встаёт позади, но не слишком близко. И касается мокрых волос Чимина пальцами. Перебирает их, будто расчёсывая, и направляет поток воздуха. Старается делать всё аккуратно, чтобы не запутать Чимину волосы и не дёрнуть их. Он всего пару раз сушил волосы Хаён, когда та была мелкая, и та вечно верещала и брыкалась. И если Хаён Чонгук мог и за бок ущипнуть, прося не устраивать показательные выступления и немного потерпеть, то вот с Чимином так не хочется. — Наклони голову немного на меня, — просит Чонгук Чимина, выключив ненадолго фен. И когда тот это делает, Чонгук снова включает. Гладит пальцами Чимина по лбу, собирая все прядки, чтобы те попали под тёплый поток воздуха. Не хочет просто дуть Чимину спереди в лицо, чтобы просушить ему чёлку. Чонгук видит, как длинные ресницы Чимина то и дело подрагивают, и в какой-то момент Чимин вовсе закрывает глаза. Это приятно — то, что Чонгук делает. Хоть и слишком шумно. Почему-то хочется тишины, чтобы услышать, как волосы чуть шуршат под чужими чуткими пальцами. Когда на ощупь волосы Чимина Чонгуку кажутся сухими, он выключает фен. Но не отходит назад. А прислоняется к Чимину сзади сильнее, почти вплотную, и нюхает его волосы. — Вкусно пахнет, — выдаёт Чонгук следом и делает шаг назад. От Чимина и правда вкусно пахнет. И Чонгук не знает, это отдушка его геля для душа, шампуня или всё-таки естественный запах Чимина? Но ему нравится, независимо от того, что это. — Готово, — оповещает смирно сидящего к нему спиной Чимина и касается его шеи сзади пальцами, сжимая пару раз на манер массажа. В первое мгновение Чимин сжимается, потому что он этого контакта не ждёт, и прикосновение, ещё и из-за спины, становится для него чем-то неожиданным. Но потом, сделав над собой усилие, практически бросив самому себе вызов, Чимин не сбегает, как сделал бы раньше. Он не только остаётся сидеть, но и чуть наклоняет голову вперёд, открываясь и безмолвно прося продолжить. Весь покрывается мурашками, когда чувствует горячие и сильные чужие пальцы на своей коже, но уже не съёживается, а только резко выдыхает, осознанно стараясь расслабиться. Довериться. Разрешить Чонгуку чуть больше. Разрешить ему сделать себе приятно и просто принять это, не спрашивая себя, зачем Чонгук это делает и к чему это приведёт. И когда добавляется уже вторая рука и Чонгук прожимает трапецию сзади, голова Чимина невольно сама собой запрокидывается чуть назад от хронической мышечной боли. Чимин неизбежно прислоняется затылком к животу Чонгука, но не шарахается, свалившись вместе со стулом, а сидит какое-то время с закрытыми глазами, привыкая и к этому. А потом медленно приподнимает голову выше и открывает глаза, чтобы посмотреть на Чонгука снизу вверх и увидеть его лицо. Оно не совсем привычное, но что-то знакомое в нём есть. То, что Чимин видел и тогда в клубе. А Чонгуку в моменте хочется склониться над Чимином и оставить поцелуй на его пухлых губах. Вот так, вверх ногами. Но не уверен, что Чимин на это отреагирует так же, как и на непредвиденный массаж, который тоже был порывом. Да, Чонгук определённо теряет над собой контроль. И надо с этим что-то делать, потому что чем дальше, тем только хуже, а Чонгук ведь не железный, и его терпение и выдержка не безграничные. Но вместо поцелуя Чонгук только осторожно касается большими пальцами линии челюсти Чимина с обеих сторон. Гладит. Наверное, если бы не всё ещё болезненное состояние Чимина, Чонгук бы всё-таки попробовал перейти к чему-то более решительному, например тому, что отодвинул бы стул и развернул его вместе с Чимином к себе, а после не издевался бы, как в клубе, а сразу подхватил бы на руки и посадил на стол, чтобы проще было дотянуться до чужих губ и зацеловать их до красноты. — Я ведь не шутил, когда говорил, что если будешь на меня так смотреть… — не заканчивает фразу. Знает, что Чимину этого будет достаточно, чтобы вспомнить. Да и если продолжит, солжёт ведь. Чонгук уже влюблён в эти голубые глаза. А когда они смотрят на него вот так, хочется и вовсе в них раствориться. Чимин знает, что должен сделать — просто продолжить смотреть. И всё остальное за него уже сделает Чонгук — попросту не оставит Чимину шанса сбежать от самого себя. Но вместо этого Чимин отводит взгляд сразу, как звучит «предупреждение», а потом и опускает голову, не почувствовав попытки со стороны Чонгука его остановить, хотя он мог бы удержать его за подбородок. Чонгук лица Чимина в этот момент не видит, и хорошо. Потому что Чимин очень близок к тому, чтобы разрыдаться. Паршивое самочувствие не добавляет ему эмоциональной устойчивости. Он и так измотан всеми этими мыслями и переживаниями, которые одолевают его не первый день и не первую ночь. Наверное, даже это больше причина того, что он так быстро свалился. Он давно так тяжело не болел. И он сам виноват в этом — что довёл себя до почти полного изнеможения этой невыносимо тяжелой внутренней борьбой, когда проще было просто давно сдаться. Надо было послушать Тэхёна — тот точно знал, о чём говорил, когда сказал, что ему надоело смотреть, как Чимин себя истязает. Чимину это тоже надоело. — Хочу лечь, — бормочет он и допивает последний глоток чая. Не оборачивается на Чонгука, потому что боится увидеть его лицо. Чимин знает, что делает больно не только себе, но и ему. И ему тошно от этого вдвойне. Чонгук в последний раз сжимает мышцы трапеции Чимина обеими руками, а после убирает их, позволяя тому встать и уйти, как он того хочет. Если Чимин не готов, Чонгук не собирается давить и наседать, принуждая Чимина сделать выбор в свою пользу. Нет. Хорошо Чонгуку от этого точно не будет. — Отдыхай, — говорит напоследок Чонгук. — Я сам всё тут приберу, — предупреждает, чтобы Чимин не суетился, как часами ранее с тарелкой от бульона. И Чонгук забирает со стола чашку Чимина, чтобы унести в раковину. Нужно ещё фен сложить обратно, выключить телевизор, который до сих пор работает. Лишь бы не зацепиться и не начать убираться среди ночи, как иногда случается у Чонгука. Но обычно это тогда, когда ему либо тревожно, либо мысли не дают покоя. И сейчас у Чонгука к этому списку добавились ещё и чувства, которые становятся только ярче и сильнее, словно бы против его воли. Чимин уходит, позвав с собой сытого и довольного жизнью Бама. Едва он ложится в кровать, как его сразу начинает клонить в сон, и Чимин этому не сопротивляется: он понимает, что его организму необходимо восстановление, и делает всё, чтобы поскорее ему помочь. Чимин ненавидит болеть. Но отчасти даже рад тому, что заболел: он наконец может выспаться, когда все эти мысли о Чонгуке больше не крутятся в голове, как заезженная пластинка. Ожидаемо Чимин высыпается к вечеру. Он просыпается, когда Бам, лежащий рядом на кровати, приходит в движение: Чонгук, стоящий в дверях комнаты, зовёт его гулять, сделав команду жестом, чтобы Чимина не разбудить. — Я с вами, — сиплым ото сна голосом произносит Чимин, но садится уверенно и даже головокружения не ощущает. Ему надо пройтись. Он всё равно не может спать столько часов подряд. Бам первым спрыгивает с кровати, Чимин спускает ноги следом. Трёт лицо, возвращает на него очки и просит Чонгука подождать: ему надо и одеться, и сходить в туалет. Он справляется со всем не так быстро, но и не со скоростью улитки. Бам терпеливо ждёт, сидя у входной двери, и даже не поторапливает его скулежом, как и Чонгук. — Спасибо, — благодарит его Чимин, когда Чонгук помогает ему надеть куртку: не его лёгкую ветровку, а нормальный пуховик с капюшоном, который он сразу накидывает на голову. Та сухая, просто ему так теплее и комфортнее. — Пошли, — говорит Чонгук и открывает входную дверь, выпуская на лестничную клетку сперва Бама, а потом и Чимина. Выходит сам последним и закрывает дверь, бросая ключи в карман куртки. Чонгук совершенно не против, что Чимин пойдёт с ними на прогулку. Думал лишь, что уже завтра утром, потому что Чимин так крепко и сладко спал, что Чонгук не посмел его будить. Но раз уж тот проснулся… Свежий воздух ему точно пойдёт на пользу. В лифте Чимин стоит позади, прислонившись лопатками к стене, пытаясь окончательно проснуться, но помогает ему в этом только свежий ночной воздух. Они доходят до сквера, где никого, кроме них, нет, и Чонгук спускает Бама с поводка, чтобы тот мог сделать свои дела. И Чонгук делает всего несколько шагов, когда чувствует неуверенное прикосновение к внутренней стороне своего локтя. — Можем чуть-чуть помедленней? — просит Чимин, но руки не убирает. Напротив, проскальзывает ей дальше, пока не обнимает Чонгука под руку, прижавшись к нему ближе. Хорошо, что его лицо скрыто в тени глубокого капюшона, потому что Чонгук тогда бы сразу увидел его предательски пунцовые уши и порозовевшие вовсе не из-за вновь поднявшейся температуры скулы. Чимин на самом деле чувствует себя нормально, его не ведёт и не шатает, слабости уже нет, только давит в переносице и побаливает голова из-за пересыпа. Он совершенно без проблем может передвигаться самостоятельно, не рискуя споткнуться на ровном месте или сразу полететь в кусты, завалившись на бок. Но Чонгуку-то об этом не известно, и Чимин намеренно использует свою болезнь, как предлог, чтобы иметь возможность без подозрений на свой счёт Чонгука обнять хотя бы так. Стать к нему немного ближе. Чимину этого хочется. Ему это очень нужно. Особенно сейчас, когда он ослаблен и ему просто хочется на кого-то опереться. Во всех смыслах. И Чонгук без слов замедляет шаг, оставляя Бама шариться по кустам в поисках идеального места для своих грязных дел. Но Чонгуку всё равно придётся потом найти эти сокровища, чтобы убрать. Он бросает взгляд на Чимина, но по тому ничего не понятно, потому что за капюшоном Чонгук не видит его лица. Но ему приятно то, как Чимин в него вцепился, хоть Чонгук и переживает, не поторопились ли они с совместной прогулкой. Что, если Чимину после неё станет не лучше, а хуже? Но Чонгук ничего не говорит, молча идёт неспешно, прижимая руку Чимина к себе ближе. Он бы взял Чимина иначе, за руку, переплетя их пальцы, но это бы определённо что-то значило, а судя по тому, как Чимин от Чонгука всё-таки сбегает каждый раз, когда их взгляды задерживаются друг на друге… Чонгук не торопится и Чимина ни к чему не подгоняет, хоть и дразнил его откровенно, но лишь потому, что удержаться было невозможно. Чонгуку нравится и то, что Чимин сейчас сам к нему прильнул, даже если это и по причине болезни и слабости. Он готов быть для Чимина опорой во всём, тому даже просить об этом не надо, лишь бы не отталкивал. И Чимин в какой-то момент расслабляется настолько, что даже прислоняется щекой к чужому плечу. Чонгук мог бы подумать, что от усталости, но Чимин чуть трётся щекой о ткань его бомбера, ластясь робко и стеснительно, не зная, как поблагодарить Чонгука за поддержку, которую чувствует, и за понимание. Чонгуку ведь ничего не стоило загнать его в угол и потребовать ответа, который им обоим очевиден, но он так не поступает. Чимину не хочется принимать никакого судьбоносного решения на больную в прямом смысле голову. К концу недели, когда, он уверен, ему точно станет лучше, он подумает над словами Чонгука ещё раз. Они ведь никуда не торопятся, верно? И могут продолжать и дальше общаться, как друзья, всё лучше узнавая друг друга и проникаясь взаимной симпатией. Чимину это нравится. Довольный Бам выбегает обратно на асфальтированную дорожку, по которой Чонгук с Чимином прогуливаются. Возвращается к хозяину, но после вьётся у ног Чимина, будучи рад не меньше, что Чимин пошёл с ними. Вытащив свободную руку из кармана, Чимин гладит Бама по голове, которую тот подставляет, виляя хвостом. — На, хочешь пристегни его на поводок, — Чонгук протягивает Чимину скрученную ленту-поводок. — Мне надо за ним убрать, — достаёт из кармана куртки небольшой тёмный пакетик. И Чонгук уходит туда, откуда Бам вылез, а Чимин пристёгивает Бама на поводок и продолжает гладить его, чувствуя холод на том месте, где был большой и горячий Чонгук. Чимину хочется вернуться к нему обратно под бок. Много времени на поиски у Чонгука не уходит, и он буквально через десяток секунд уже ворчит, согнувшись над землёй: — Вроде бы собака, а срёшь, как конь. — И слышит тихий смех Чимина, который тоже начинает Бама ласково журить: «ты моя лошадка». Закончив, Чонгук возвращается обратно на дорожку, ищет глазами урну, куда сбросить чужой клад. Находит и поворачивается к Чимину. — Пойдём? — спрашивает и кивает головой в нужную сторону. Когда Чимин хочет отдать Чонгуку поводок Бама, на который его подцепил, Чонгук не спешит его забирать. — Если хочешь, повыгуливай его ты, он все дела сделал, дёргать не будет. Но если пока ещё тяжело или чувствуешь слабость, то я заберу, только киндер-сюрприз выкину, ладно? — Всё нормально, я справлюсь, — с улыбкой заверяет Чимин Чонгука и даёт команду Баму идти рядом, что тот послушно и делает. Убегать не собирается, потому что Чимин и на ходу продолжает его гладить, а Бам к нему охотно притирается в ответ. Такой ласковый. Интересно, в хозяина? Чимин бросает на Чонгука быстрый взгляд, когда тот не видит, отойдя к урне. Он поворачивается, и их взгляды пересекаются. Чимин свой не отводит, потому что собирается задать вопрос, который его волнует: — Ты когда-нибудь встречался с парнем? — вот так прямо в лоб. Чонгук пару раз заторможенно моргает, совершенно не ожидав услышать сейчас что-то подобное. Но Чонгук не скажет, что слишком удивлён этому вопросу. — Смотря, что именно ты имеешь в виду, — говорит спокойно Чонгук. Если Чимину интересно, Чонгук не против с ним поделиться. Скрывать ему нечего. Как и стыдиться. — Встречался, но длительными эти отношения не были, — отвечает честно и равняется с Чимином обратно. Подставляет ему свою руку, согнутую в локте, предлагая снова вернуться в их исходное положение. Без заминки Чимин сразу обнимает его. — Что именно тебе интересно? Были ли мои намерения по отношению к мужчине серьёзными? — догадывается Чонгук о том, что волнует Чимина на самом деле. — Я не из тех, кто в отношениях играется. Когда это интрижка на одну ночь, то это на одну ночь. Обоюдно и без обязательств. Это случается, но редко, — говорит и бросает короткий взгляд на Чимина, чтобы увидеть его реакцию. Но этот чёртов капюшон всё портит. — А ты? Встречался когда-то с парнем? — задаёт встречный вопрос. Даже если Чимин ответит нет, Чонгуку без разницы. Наличие опыта чувств к человеку не прибавляет. Так что не играет роли, были у Чимина однополые отношения или нет. Чимин покусывает нижнюю губу, что Чонгук видит. Чимин знал, что, если затронет эту тему и сам начнёт этот разговор, ему придётся отвечать на встречные вопросы. Врать Чонгуку ему не хочется, так что он отвечает честно: — Нет. — Молчит какое-то время, словно не собираясь ничего больше добавлять после, но в конце концов признаётся, чувствуя, что ему это необходимо: открыться Чонгуку чуть больше, чтобы убедиться окончательно, что Чимин в нём не ошибся и он может всецело ему доверять. Поднимает на него глаза, не избегая зрительного контакта, и произносит: — Я из тех отчаянных и несчастных парней, которым нравятся другие парни, но они упорно продолжают пытаться с девушками, чтобы не выбиваться из стада, — самоиронизирует, знает, что поступал неправильно, и вины своей не умаляет. Прощение или утешение ему тоже не нужны. — Наверное, мне просто стоило завести собаку, чтобы не чувствовать себя таким… потерянным, а не тратить столько нервов, времени и сил на бессмысленные встречи, — снова опускает голову, смотря на Бама, который спокойно идёт рядом, хоть Чимин уже дал ему команду гулять. Но Бам сам не хочет отходить, то и дело поднимая голову и заглядывая Чимину в лицо, словно проверяя его состояние. — Я уже говорил, что пел в церковном хоре и ходил в воскресную школу, мои родители католики. Они не так категоричны касаемо однополых отношений, но всё равно считают это грехом и не приемлют. И я… — Чимин хмурится, потому что Чонгук станет вторым после Тэхёна человеком, кто узнает правду, но Чимин готов её Чонгуку сказать. Даже если не прямо в глаза, то хотя бы произнести вслух: — Я очень многим обязан им. Я чувствую свой долг перед ними, потому что… На самом деле, они не мои родные родители. Мои мама и папа погибли в аварии, когда мне было два года, и дядя, родной брат моего отца, забрал меня в свою семью, усыновив. У них нет своих детей, и они всегда говорили мне, что будут до конца жизни благодарить Всевышнего за то, что я остался в их жизни, потому что мои родные родители в последний момент передумали брать меня с собой в поездку, оставив с бабушкой и дедушкой. Я бы погиб вместе с ними. Тетя с дядей никогда не скрывали правду от меня, я не помню, как и когда узнал, что не родной их сын, потому что мне кажется, я знал об этом всегда. Как и о том, что мне нравятся мужчины, — заканчивает еле слышно и гладит Бама, который снова начинает тереться о его ногу, словно считывая его эмоции и пытаясь таким образом поддержать. Чонгук слушает молча, переваривает. Но когда Чимин заканчивает, а теперь молчит, словно ждёт чужой реакции, Чонгук вместо слов высвобождает свою руку из хватки Чимина. Но не убирает её, а кладёт тому на плечи, обнимая за них и прижимая Чимина к себе плотнее, что тот буквально вжимается Чонгуку в бок. Это не мешает Чимину продолжать держать поводок, а Бам не лезет под ноги. — Ты и без того выбиваешься из стада… — наконец говорит Чонгук. — Потому что ты не такой, как все. И я сейчас не о твоей ориентации, потому что таких людей не так мало, как может казаться. А статистика не может быть верной на сто процентов, потому что для этого надо быть честным и с собой, и с миром. А многие, как известно, всё ещё боятся, — Чонгук поглаживает плечо Чимина, не отпуская его, идя с ним вот так, в обнимку. Но Чимин не протестует и не вырывается. — Наши страхи — наши главные враги. Которые медленно, но верно, порой даже незаметно разрушают нас. И если поддаваться им, то в какой-то момент даже не заметишь, как жизнь прошла мимо, а ты даже не понял, жил ли вообще. Мне жаль твоих родных родителей. Это страшно. А насчёт долга перед нынешними… — Чонгук делает глубокий вдох, будто подбирая слова. И так и есть, потому что он хочет, чтобы Чимин его понял и услышал. А сделает Чимин из этого выводы или нет, Чонгук уже знать не может. Но хотелось бы. Потому что Чимин ещё так молод и у него столько ещё впереди. — Это был их выбор — усыновить тебя. Их решение. Ведь их никто не принуждал забирать тебя, растить как собственного сына, заботиться. Уверен, что сделали это они тоже не из долга перед твоими родителями. Они могли спокойно отказаться, и тебя бы передали в службу опеки, а дальше тебе бы нашли другую семью или сдали бы в детский дом. Так что… Они тебя любят, и это самая главная причина. А любовь и долг — это абсолютно разные вещи. Ты никому в этой жизни ничего не должен, кроме самого себя, потому что это твоя жизнь и вместо тебя её никто не проживёт. Я думаю, что лучшая плата людям, которые тебя вырастили, — это быть счастливым. Улыбайся чаще, чертёнок, потому что мне нравится твоя улыбка. И не только мне, я уверен, — договаривает Чонгук. За «чертёнка» готов получить в бочину. Но Чонгук это сделал намеренно, ведь он знает, какую реакцию это вызывает у Чимина. А Чонгук не хочет, чтобы Чимин сейчас от этого разговора загрузился совсем и ушёл в себя. Чонгук не сказал ничего такого и надеется, ничем Чимина не обидел. В ответ Чимин лишь хмыкает. Он немного задумался, но тщательнее обдумает то, что Чонгук сказал ему, уже дома, наедине с собой и своими мыслями. Чонгук почти слово в слово повторил то же, что и Тэхён, но Чонгуку почему-то поверить проще, хотя тот даже не знает его семьи. И Чимин пытается представить, как его родители отреагировали бы, если бы Чимин приехал с Чонгуком к ним домой и представил его своим парнем. Это было бы неловко. — Это забавно, — произносит он, вскинув на Чонгука хитрый взгляд. — Меня они звали ангелочком, а ты зовёшь меня чертёнком, — посмеивается и признаётся: — Чертёнок мне нравится больше. И Чонгук на это только довольно хмыкает, улыбаясь. — Знаешь выражение «в глазах черти пляшут»? — спрашивает Чонгук Чимина. — Когда я тебя впервые увидел, там в клубе, заглянул в твои глаза — именно это я и заметил, — смотрит Чимину в глаза, улыбаясь своими, а губами рисует ухмылку, точно такую же, какую Чимин видел в ту ночь в свете софитов. И Чимин ожидаемо смущается от этих слов, но впервые взгляда не отводит, отвечая улыбкой на улыбку, хоть и не так уверенно и развязно, как это получается у Чонгука. Но ему не уступает, бросая вызов больше себе: — Уверен, моим чертям в ту ночь понравились твои, — отвечает, и это звучит почти как флирт. Или даже признание. — О да, — соглашается Чонгук. — Сказал бы, что нет, я бы тебе не поверил. Твои глаза говорят гораздо больше, чем ты думаешь, — и если Чимин поразмыслит, то догадается, о чём сейчас говорит Чонгук. Он видит это давно, но ждёт, когда Чимин это осознает сам. — Я вообще слишком много думаю, — отшучивается Чимин, но шутка это лишь отчасти. — Это моя главная проблема. Какое-то время они идут молча, не спеша возвращаться домой: вечер чудесный, в парке безлюдно, хочется погулять подольше, Чимин устал болеть и задолбался сидеть дома. Он долго не решается с Чонгуком снова заговорить, потому что его волнует ещё одна тема. И когда Чимин услышит ответ на свой вопрос, он точно поймёт для себя, подходит Чонгук ему или нет, разделяют ли они одни жизненные взгляды и ценности. Этот незакрытый вопрос рождает у Чимина слишком много подозрений и тревоги. Ему хочется его разрешить. — Чонгук… — Он ждёт, когда Чонгук на него посмотрит, и осторожно спрашивает: — Как ты начал выступать в том клубе? Чонгук хмыкает. На самом деле он ждал этого вопроса. Может, не прямо сейчас, но так даже лучше. Если Чимину интересно, Чонгук готов рассказать ему всё, что тот захочет узнать. — Вообще… — начинает Чонгук. — Это произошло случайно. Меня туда притащил один мой друг. Мы учились в одном универе и вместе занимались танцами. Он в этом клубе подрабатывал, потому что там действительно крутые чаевые, которые не поднимешь, работая официантом, и вдобавок почасовая ставка, а это огромный плюс, когда нужны деньги. К тому же это всё ещё танцы, поэтому, считай, это как совмещать приятное с полезным, — улыбается Чонгук, рассказывая. Ему приятно, что Чимину интересно что-то из его жизни. Чонгуку не стыдно за то, где он работает, потому что он вывел мужской стриптиз на новый уровень, сам того не ведая в самом начале. — Он попросил помочь ему, потому что у него должен был быть парный номер с парнем, но тот накануне заболел. Друг заверил меня, что светить голой жопой не обязательно, как и трясти членом в латексе у кого-то перед лицом. Что по сути это всего лишь танцы, но с чуть-чуть иным направлением. За уши меня никто не тянул, но мне самому стало интересно. Деньги были не лишними, поэтому я решил, почему бы и нет? От одного раза никто не умрёт. Я сказал, что свалю, если заподозрю какое-то дерьмицо, но друг не соврал. Пришлось немного извратиться, чтобы добавить разврата в свои танцы, но в итоге публика осталась в восторге, как и начальство клуба, которое после этого предложило мне работу. Это не было моей целью, я этого не планировал, но мне правда хорошо заплатили. Моих личных моральных принципов это не нарушало, поэтому я согласился, а владелец и организаторы шоу, в свою очередь, согласились на мои условия, которые я им выдвинул. Тех, кто светит своим обнажённым телом, у них достаточно, так что это точно не обо мне. Им нужно было шоу — я им его устроил, — поглядывает на Чимина, будто проверяя его реакцию. Чонгука никогда не заботило, что о нём думают другие, но внезапно волнует, что о нём думает этот голубоглазый мальчишка. — И до сих пор устраиваю, — со смешком добавляет. Чонгук не знает, зачем Чимину это было нужно; что именно тот хотел узнать; удовлетворил ли Чонгук чужое любопытство и ответил ли на волнующие вопросы, но скрывать ничего не хочет, а потому добавляет для большей ясности: — Не скрою, что первое время я получал бешеное удовольствие от реакции публики, от её отдачи; от того, что люди стали чаще приходить, чтобы посмотреть именно мои шоу. Это подстёгивало и пьянило, как и любого, наверное, на моём месте, учитывая, что я был ещё студентом, примерно как ты сейчас, — и это не звучит, как подкол или укор в сторону Чимина из-за разницы в их возрасте. У Чонгука с этим нет никаких проблем. В конце концов, Чимин совершеннолетний, и Чонгук в клубе никого не совращал. — Но это уже давно всё переросло просто во вторую работу, которая приносит дополнительные, неплохие деньги. Не без удовольствия, конечно, но оно лишь от самого процесса и танцев в целом, к которым я с детства питаю страсть. — И на этом Чонгук заканчивает своего рода исповедь или дачу показаний — тут как посмотреть. Но его этот разговор ничуть не напрягает. Он продолжает мягко Чимину улыбаться. — Да, танцуешь ты действительно страстно, — хмыкает Чимин, а сам стреляет в Чонгука своими хитрыми голубыми глазами, вероятно, намекая на что-то ещё, а может, и нет. Он ещё не определился. Но после откровенного рассказа Чонгука стало как-то… легче и спокойнее. Если бы Чонгук действительно танцевал классический стриптиз и зарабатывал тем, что ходил в увольнительные с клиентами после привата, у Чимина бы возникли с этим проблемы, потому что такие отношения ему точно не нужны и он не хочет становиться одним из тех случайных, очередных парней, которые сели Чонгуку на член. И дело даже не в брезгливости, венерических заболеваниях или банальной ревности — для Чимина в принципе такой расклад неприемлем: или ты строишь отношения с одним человеком и с ним же занимаешься сексом; или трахаешься со всеми подряд, будучи свободным, как ветер. Чимин оба варианта допускает и принимает, никого не осуждает. Но ему подходит только первый. Осталось только понять, подходит ему Чонгук или нет. Когда они возвращаются домой, то садятся ужинать. После еды Чимин ощущает снова усталость. Он выпивает в положенное время таблетки, заходит в ванную перед сном и уходит к себе, пожелав Чонгуку спокойной ночи, стеснительно поблагодарив его за заботу и за поддержку. Забирает с собой Бама, который радостно вскакивает с лежанки, чтобы с разбега запрыгнуть на кровать в комнате Чимина, и тот оставляет дверь открытой. Не из-за Бама, который может захотеть ночью уйти на своё место или пойти попить на кухню. Чимину не хочется закрываться от Чонгука. Во всех смыслах. Перед сном он только проверяет телефон. Видит пропущенные входящие и ругает себя, потому что напрочь забыл о том, что должен был сегодня ехать смотреть квартиру. Заходит в диалог с риелтором, который, не дозвонившись, прислал ему сообщение, спросив, всё ли в порядке. Чимин искренне извиняется, объясняется, не вдаваясь в подробности, а потом сообщает, что для него поиск жилья уже не актуален. Извиняется ещё раз за беспокойство и потраченное время и, положив телефон на тумбочку, а рядом и очки, Чимин со спокойным сердцем ложится спать. Он больше не собирается сбегать. Он хочет остаться. Чтобы перебороть свои страхи и попробовать стать счастливым.